Море вгрызалось здесь в берег широкой бухтой. Сейчас море все еще было сковано льдом, и торосы напоминали обломанные клыки, делающие бухту похожей на пасть сказочного зверя.
Здание администрации Амбарчика было низеньким, но устойчивым, собрано оно было из железобетонных панелей, которые привезли с материка. Сюда все везли с материка кроме мяса — это было бы совсем глупо, хватало своих оленей и красной рыбы с икрой: в начале августа, когда начинался нерест, вода Омолона и впадающих в него речушек кипела от рыбы. Местные запасались этой рыбой впрок, а жадные приезжие браконьеры даже ухитрялись на ней зарабатывать большие деньги, хотя икру можно было вывезти лишь самолетами через единственный аэропорт в Угольных Копях, где милиции не стоило большого труда пресечь преступный бизнес. А вот не пресекала.
Администрацию найти было легко не только по внешнему облику здания. Здание это еще отличалось наличием российского флага, который трепали все ветра. Под воздействием ветров цвета на флаге поблекли, и в тихие дни он больше напоминал разноцветную тряпицу, вывешенную хозяйкой яранги в период большой уборки.
Помьяе Петров, волею случая перешедший из оленеводов в районную бюрократию, сидел за стареньким шатким столом и курил трубку. Не нравилась Помьяе его новая работа. Олешек с претензиями к тебе подступать не станет, он понимает, что Помьяе — ягель взять неоткуда и мочой он все стадо не угостит. А люди вели себя куда хуже и неразумнее олешков, они каждый день приходили к нему с просьбами и жалобами, людям многое требовалось. Для того чтобы их удовлетворить, он, Помьяе, должен быть богом. А разве он бог? Если бы он был богом, он бы сделал так, чтобы пароходы с продовольствием приходили не раз в году, а куда чаще. Сколько было уже депутатов от Чукотки, которые обещали осчастливить местных жителей? Много их было, только все они были хозяева своему слову — до выборов щедро давали обещания, а сразу после выборов забирали обратно. Один только свое слово сдержал — обещал жителям «огненную воду» и пригнал в Певек и Амбарчик два парохода со спиртом, даже на запреты не посмотрел, потом пришлось солдатским командам по всей Чукотке на вертолетах летать и спирт у жителей изымать. И правильно сделали, северному человеку спирт пить нельзя, он сразу неразумным становится и силу теряет. Нельзя ему спирт, он за спирт готов свой ум отдать. И правильно сделали, что этого человека из депутатов выгнали и под суд отдали. Только Помьяе сомневался, что этого большого человека сильно накажут. Тот, кто может два парохода спирта на Чукотку отправить, много денег имеет. А как по телевизору часто говорят? Сажают тех, кто ворует редко и мало, а кто ворует часто и много, их сажать нельзя, на них экономика держится.
Сейчас Помьяе ждал местных руководителей, чтобы совещание с ними провести. До начала навигации времени было еще много, а припасов оставалось мало, и надо было очень хорошо думать, как это все правильно разделить, чтобы люди в обиде не были и хватило всем. Впору было шамана на совещание приглашать, только ведь, если честно говорить, тут и шаман не помог бы. Шаман простой человек — он может оттепель вызвать, ясные дни навести, рыбу в устье приманить, ну еще кое-что по мелочам, а на чудеса и шаман не способен. Чудеса может только районный начальник творить, а значит он, Помьяе.
Помьяе посмотрел в окно, увидел, как по улице бежит упряжка оленей, и сразу догадался, кто едет. Такие олени были только у Никиты Алимова из их совхоза. Вообще-то совхозов уже давно не было, вместо них были товарищества, но все местные упрямо продолжали называть их совхозами. Трудно отказаться от того, что въелось в тебя, как жир тюленя, трудно менять привычки.
Никита Алимов спешил.
— Что-то случилось, — сказал себе Помьяе и с тревогой в душе пошел навстречу оленеводу.
Он не ошибся.
Никита Алимов был так встревожен, что вошел и даже кухлянку и пимы не оббил.
— Помьяе, — сказал он. — Беда.
Олени пропасть не могут. Одного оленя могут загрызть волки, может случиться падеж, и тогда по тундре в местах откочевки будут лежать коричнево-белые холмики, из которых медленно, как трава, прорастут однажды острые черепа с оленьими рогами. Шкуры бросать нехозяйственно, но и брать шкуры больных животных никак нельзя, шкура больного оленя может заразить других оленей, а если болезнь перекинется на людей, так ведь это совсем плохо.
А тут Зингасин со своими стадами пропал, долго не подавал о себе весточки. Встревоженный председатель приказал Никите найти Зингасина и спросить, почему он не дает о себе знать и по рации не отзывается, зря что ли ему эту рацию дали и аккумуляторы для дополнительного питания?
Только Никита, как ни ездил, ни стада не видел, ни яранги Зингасина, одни следы, что олени шли.
А потом он вспомнил долину вверх по течению Омолона, там Зингасин часто кочевал. Но и в долине было пусто, да и сама долина выглядела странно — будто в ней лес горел, хотя каждому, кто там кочевал, известно, что никакого леса там нет, только ягель под снегом.
И Помьяе понял, что совещание придется отложить, а нужно ему вертолет выпрашивать у геологов. Искать надо было Зингасина, только Помьяе, хоть и не был шаманом и в будущее заглядывать не мог, твердо уже знал, что ни стада, ни яранги Зингасина, ни его пастухов они уже никогда больше не увидят.
В последний аргиш пошли!
Североуральск зацепило краем.
Пострадали северная окраина города и центр, южная окраина уцелела, и это было страшнее всего — ужасы, которые пережил город, испытать досталось живым.
Нет, не в том плане, что трупы свозить на единственное в городе кладбище пришлось. Кладбище располагалось на юге, обширное место, туда при желании весь город можно было отвезти.
Но в том-то и дело, что хоронить некого было!
Все события, связанные со смертью, по сути своей невероятны. Кто-то однажды сказал, что смерть — это самое страшное и удивительное приключение, которое достанется испытать каждому.
Черно-серебряный вихрь видели все уцелевшие жители Североуральска. Более того, им любовались, еще не подозревая, какой ад разразится в несколько последующих минут.
Когда вспыхнули и начали плавиться железобетонные дома на северной стороне, в это никто не поверил. Были даже счастливчики, которые на машинах успели вырваться из разверзнувшегося ада — половина машины уцелела, а вторая половина... Еще хуже дело обстояло с трамваями, которые ходили по городу с северной стороны на южную. Каждый может представить, что там произошло. Очевидцы вспоминать происходившее не хотели. Да и о везении можно было говорить лишь условно, скажи человеку, который в этот день потерял дом, семью, что ему повезло. Язык отсохнет это сказать!
Силы МЧС на фоне всего этого как-то потерялись, да и что их было, сил этих, они были рассчитаны на единичные чрезвычайные происшествия, а не на то, что происходило в городе.
По городу ходили сумасшедшие.
Крик стоял на улицах.
А в переполненных больницах творилось такое, что не дай бог человеку однажды увидеть — закаменеешь раз и на всю жизнь.
Деталей никто не вспоминал.
Или просто не мог вспомнить.
— Что? Что вам хочется услышать? — нервно кричал мощный плечистый человек в спортивном костюме. Одна половина лица у него была нездорового красного цвета, вторая до такой же нездоровой белизны бледной. — Как жена с детьми на заднем сиденье моего «Москвича» остались? Да идите вы все! — и он начинал долго и грязно ругаться, но его можно, а главное нужно было понимать, — не у каждого прямо на глазах гибнет семья! Ну кто бы узнал в этом двухцветном истеричном мужике столп обороны североуральской хоккейной команды и сборной России Ивана Игумного, прославившегося своим невероятным хладнокровием и добродушной покладистостью.
По центральной утице Североуральска бегал босой бородатый человек. Время от времени он останавливался, задирал бороду в небеса, грозил серым облакам кулаком, чтобы через несколько секунд снова сорваться в свой бесконечный бег. Сумасшедшего поймали; он отчаянно вырывался и даже пробовал по-детски беззащитно кусаться, а потом, когда ему сделали успокаивающий укол, сел на начавший подтаивать грязный снег и заплакал. Его подняли под руки и повели в машину скорой помощи. Больница до катастрофы находилась в северной части города, теперь ее не было. Под больницу отдали мало приспособленное для этих целей здание интерната.
Лишившиеся жилья размещались в спортивных залах школ, куда машинами привозил матрасы и байковые одеяла. Еще труднее было наладить регулярное питание людей.
— Господи! Прости нас грешных! — молился в церкви известный всему городу священник пятидесяти летний отец Константин. На него смотрели непонимающе — он просил прощение у того, кому самому было впору извиняться перед людьми.
По подъездам домов южной части города ходили странные, аккуратно одетые люди, протягивали тем, кто открывал двери, дешевенькие молитвенники и, ласково покачивая головой, говорили о Страшном суде, необходимости покаяния и божьей справедливости.
Красноглазые от постоянного недосыпания милиционеры ходили по улицам, самоубийства в эти страшные дни стали обыденным делом, на них уже даже и не выезжали, просили сразу звонить в морг, где ударно вкалывала бригада легендарного Чеботаря.
Прилетевшие транспортным рейсом представители комиссии генерала Лямина вылетели обратно в этот же день. В Североуральске, как и в Рябово, исследовать было нечего. Там, где прошел огненный смерч, оставался лишь закопченный снег.
А людского горя многие из них уже насмотрелись два года назад, когда город Тюмень обрушился в карстовые пустоты, из которых так неосмотрительно и безвозвратно была выбрана нефть. Беседовать с очевидцами, когда практически в каждой семье было горе, казалось им просто кощунством.
В тот же вечер Худяков воткнул в глобус еще две булавки — одну на место бывшего Североуральска, вторую близ реки Омолон, там, где пропал со своим стадом ненецкий пастух Зингасин. Но этим сутки не завершились: ближе к полуночи бумажную плоть глобуса уколола еще одна булавка. Флажок закраснелся намного севернее и одновременно западнее Омолона. Еще одна царапина осталась в районе Северной Земли, там, где находился в охотничьей заимке метеопост, который не отвечал на вызовы с одиннадцатого апреля.
Странное ощущение не давало Камову покоя.
Словно бы над ним самим нависла какая-то угроза, но в чем эта угроза заключалась, он понять не мог. Три раза опасность приближалась к нему, но через некоторое время ощущение ее уходило куда-то. Словно коршун над головой парил.
Закрыв глаза, Камов видел пламя. Только пламя, больше ничего.
Ночами к нему приходил все тот же сон: разноцветные жгуты окружали его со всех сторон, он парил в воздухе, поддерживаемый этими жгутами, а где-то впереди светился яркий круг. Камов смотрел с высоты на землю и видел, что вся она состоит из все тех же жгутов, которые, тесно переплетаясь между собой, образовывали холмы и реки, деревья и дома, даже редкие люди, которых он иногда видел в своих странных снах, они тоже были разноцветными и имели длинные тонкие жгутики. У одних они уходили в небеса, у других стелились по земле. И вот что было странным, вроде бы цвета, из которых состояли человеческие фигурки, были одни и те же, одни фигурки казались ему темными, другие же напротив — выделялись яркостью и свежестью. Трава бывает такая яркая и сочная после дождя. Темные фигурки казались блеклыми и словно покрытыми сероватым налетом.
Иногда он видел странное черное тело, которое медленно приближалось к нему. Тело было бесформенным, как амебы, которых они разглядывали в микроскоп еще в школе, и именно от этого бесформенного темного тела исходило ощущение угрозы.
Когда это тело появлялось, разноцветные жгутики, которые держали Камова в воздухе, начинали подталкивать его в сторону этого темного уродства, словно требовали, чтобы он схватился с ним в поединке. Черное тело было врагом жгутиков. Там, где оно проходило, жгутики теряли свои цвета, превращаясь в тоненькие полупрозрачные струйки, внешне напоминающие дым над угасающим костром.
Сергей Петрович просыпался в испарине, долго лежал, глядя в потолок, потом выходил на балкон и закуривал, отлично зная, что жена его утреннего курения никогда не одобрит. Она у него тоже была врачом, и в своей практике всегда делила человеческие поступки на вредные здоровью и полезные ему. Также свято верила в то, что один грамм никотина убивает лошадь. «Сережа, — говорила жена. — Ты бы лучше академика Чазова почитал. Знаешь, почему он так долго жил? Потому что не курил никогда. Лучше в день выпить тридцать граммов водки, чем выкурить сигарету». Некоторое время Камов старался следовать академику Чазову, но — потом он это дело бросил — в хорошей компании и под хорошую закусь тридцатью граммами обойтись было невозможно, а пить в одиночестве Сергей Петрович просто не умел.
Последнее время Сергей Петрович часто задумывался над философскими проблемами добра и зла. Ясно было, что мир живет неправильно, что многое можно было бы в нем изменить к лучшему, и Камов знал, что надо делать, только возможности такой не имел. Если бы в его силах было сделать мир счастливым! Мечты мечты, где ваша сладость... Иногда Камову хотелось стать всесильным, наподобие Бога. Тогда бы он вылечил человечество от всех его болезней, сделал бы так, чтобы люди стали счастливыми и не вредили бы друг другу, как они это делали сейчас. Уничтожить болезни, преступность, вылечить человеческую зависть и жадность, ведь Камов не сомневался, что это такое же вирусное заболевание, как грипп или СПИД.
Все нарастающее беспокойство и несбыточные мечты не давали Камову спать. В последние дни тревога усиливалась, и если верить предчувствиям, людям вновь грозили неприятности, причем эти неприятности были такими, что могли покончить с цивилизацией в ее нынешнем понимании. Откуда у него была такая уверенность, Камов не знал.
Идя на работу, Камов брал газеты и внимательно просматривал их, пытаясь найти причину своего беспокойства. В «Комсомольской правде» за тринадцатое апреля он, наконец, прочел о неопознанном летающем объекте, странным образом уничтожившем шведский городок Беле и поселки в Северной Америке. Статья заканчивалась вопросом журналиста власти предержащим: а не было ли подобных фактов в России? Ведь если такие факты имели место, то угроза нависла не над далеким и потому безразличным нам Зарубежьем, она нависла надо всем миром. Отложив газету, Сергей Петрович долго смотрел в окно троллейбуса на знакомо проплывающие пейзажи, всем своим разумом понимая, что это именно то, чего он опасался.
Теперь было главным понять, какое отношение это происшествие имело к нему, Сергею Петровичу Камову, а главное — сообразить, что ему делать дальше.
И тут ранее таившаяся Сила дала о себе знать.