Полковник милиции Владимир Николаевич Тимаков, руководивший службой общественной безопасности Царицынской милиции и в силу того отвечавший за охрану общественного порядка при эвакуации населения, стоял на площади Жертв Революции и смотрел на необыкновенно пустую для этого времени Аллею Храбрецов и площадку у ЦУМа.

За спиной Тимакова стояло несколько автомашин, цепочка милиционеров еще стояла по периметру площади, где вытянулась колонна грузовиков, предназначенных для эвакуации личного состава. Автобусов на милиционеров уже не хватило, поэтому и пригнали грузовики, наскоро устроив в их кузовах деревянные скамейки.

К грузовикам подтягивались патрули, прочесывавшие центр города. Лишь изредка среди серых мундиров можно было увидеть людей в цивильном. Это были те, кто необдуманно задержался в городе и не хотел из него выезжать.

Вообще-то по расчетам НЛО должен был пройти через Ворошиловский район, зацепив центр только краем. Основной удар приходился на прилегающие к Волге улицы, захватывал Рай-гору и далее по нисходящей поселок имени Микояна. Однако последнее время направление движения НЛО несколько раз необъяснимо менялось, поэтому и было принято решение вывезти население города в сторону расположенного в семидесяти километрах районного центра Калач, где уже были разбиты палатки для временного лагеря.

Тимаков только представил себе толпы людей, крики, ссоры, обвинения, и ему стало жаль людей, которые поддерживали в этом лагере порядок. Впрочем сочувствовать надо было себе — через два часа Тимакову и его людям предстояло несколькими колоннами покинуть город и, соединившись у Нижнего Старца, проследовать на Калач.

Но сейчас он стоял на центральной площади города, смотрел на привычный ему пейзаж и даже не мог представить себе, что через несколько часов, возможно именно здесь, не будет зданий и деревьев, а вместо них останется угольно-черная проплешина. Тимакову было жаль города, но сделать что-либо было невозможно.

Он окинул взглядом собирающийся личный состав и поднес к губам микрофон рации, готовясь отдать команду об эвакуации, но в это время к нему подбежал офицер связи, который координировал из автомашины по рации действия подразделений МЧС, милиции и армии.

— Владимир Николаевич, — растерянно доложил он. — Из Ворошиловского района вышли на связь. У них там чрезвычайная ситуация!

— Что там у них случилось? — с некоторым раздражением спросил Тимаков.

В своем деле он был профессионалом, не один год занимался поддержанием общественного порядка на разного рода праздниках, которые, как правило, проходили без особых эксцессов, не в последнюю очередь, как считал Тимаков, из-за правильной организации работы милиции.

— Да попы там, в Казанском соборе, — сказал офицер. — Попы и часть верующих затеялись с богослужением. МЧС и автобусы подогнало, а попы отказываются. Богослужение у них, видите ли!

Тимаков посмотрел на часы. Времени было еще достаточно.

— Санин! — вызвал он по рации своего заместителя. — Подойди!

Майор Санин был молод, тридцати пяти ему не исполнилось, но службу знал хорошо, поэтому и по служебной лестнице двигался довольно быстро. Высокий и плечистый, Санин еще не располнел от кабинетной жизни и в движениях казался резковатым, потому и честь отдал с некоторой лихой молодцеватостью, присущей лишь строевикам. И форма у него была ладная, пригнанная, а сидела она на Санине как влитая, смотреть на человека хотелось, не чета он был оперативникам, которые и в форме все равно выглядели гражданскими людьми.

— Останешься за меня! — приказал полковник. — Готовь людей к эвакуации. Свяжись с руководством районных групп, проконтролируй, чтобы все выехали, а я пока в Казанский собор проеду, попов немного подгоню. Нашли время устраивать богослужения! Можно подумать, других забот нет!

Мчаться по пустому городу приятно, можно и не притормаживать, и на красный свет невыключенных светофоров внимание обращать незачем — все равно город пуст!

До Казанского собора от площади Жертв Революции доехали за семь минут.

Около собора, выложенного из красного кирпича и сияющего своими золотыми куполами, стояло несколько пустых автобусов, рядом с которыми толпились озабоченные милиционеры.

Начальства не было видно, в храме оно было, судя по всему с попами переговоры вело.

Тимаков выбрался из машины, одернул китель и, небрежно ответив на приветствие подтянувшихся милиционеров, прошел за оградку, выкрашенную голубой краской.

Двери собора были широко распахнуты, из здания доносился легкий нестройный гул голосов.

Богослужения совершаются в храмах. И это неслучайно — храм вырывает людей из обыденной обстановки, делая их обращение к Богу торжественным и праздничным. Храм обычно разделяется на три части — Святое Святых, святилище и притвор. Однако Тимаков ничего этого не знал, он, хотя и крестился в зрелом возрасте, полагал, что церковь для того и существует, чтобы люди в нем отправляли свои культовые надобности. По крайней мере, так было написано в соответствующих инструкциях и наставлениях, ко всему остальному включая Писание, полковник Тимаков был абсолютно равнодушен.

Навстречу ему вышел епископ Герман, который на протяжении последних двадцати пяти лег руководил Царицынской епархией. Епископ был в багряном с золотом саккосе, поверх был надет малый омфор из белой шерстяной ткани. На голове у Германа желтела митра, которая великолепием своим напоминала царскую корону, вместе с тем что-то в ней было от тернового венца.

В руке у Германа был посох. За ним растерянно топтался служка, который держал в руках трикарий.

Глядя на морщинистое личико Германа, которое напоминало темное круглое яблоко, трудно было представить себе, что еще пятнадцать лег назад Герман активно участвовал в жизни города, и слухи о нем ходили не только самые хорошие. Много нелицеприятного говорилось о деловых связях Германа с тогдашним начальником милиции Рвачевым, которые кончились тем, что в отношении генерала возбудили уголовное дело, а святые отцы города, как обычно, остались в стороне. Еще ходили слухи о девочках, посещавших Святомирской монастырь, но эти слухи так и не нашли никакого официального подтверждения, несмотря на тайные усилия прокуратуры, которая Германа не особо любила, а конфликты Германа с областным прокурором достигли такого накала, что епископ даже отлучил ярого атеиста, каковым являлся прокурор, от церкви.

Да мало ли что еще говорили о церковном руководстве Царицынской области! Полковник Тимаков с епископом был знаком поверхностно, на уровне «здравствуй и прощай», и руку он Герману, по примеру некоторых иных чиновников, лобызать не собирался.

— Добрый день, — сказал Тимаков. — В чем дело, господа? Вы не слышали об эвакуации?

— К сожалению, у нас моление, — неприязненно сказал епископ. — У вас свои дела, у церкви они — свои. Прикажите, пусть ваши воины покинут храм.

— Вы думаете, мы спокойно бросим вас на верную гибель? — набычился Тимаков. — Плохо вы о нас думаете, святой отец!

Как надо обращаться к епископу, Тимаков не знал, потому и полагал, что обращение «святой отец» будет достаточно достойным и разумным. — Плохого вы о нас мнения! Богослужение подождет, мы не можем оставить вас в эпицентре предполагаемого удара. А помолиться, если вы это считаете столь необходимым, можно и на территории временного лагеря. Думаю, в этих обстоятельствах Господь не обидится на то, что вы возносили свои молитвы не в совсем подходящих условиях. Вы же не хотите обречь свою паству на верную гибель?

Он взглянул на часы.

— В вашем распоряжении двадцать минут, — сказал он. — Ровно через двадцать минут все должны сидеть в автобусах. В противном случае, по автобусам вас всех рассадят насильно. Я ясно изложил свою мысль?

— Изыди! — с презрительной ненавистью прошипел епископ. — Изыди и не мешай людям обращаться к Богу!

Желания подчиняться тимаковским требованиям у епископа явно не наблюдалось. Похоже, старику самому надоело жить, но в одиночку ему помирать было скучно, вот он и сделал из смерти представление, на которое пригласил не только других священников, но и статистов верующих. Как заметил Тимаков, церковь была полна, и заполняли ее не только старушки из истово верующих «божьих одуванчиков», но и молодые люди. Некоторые женщины держали на руках малышей. На полковника все смотрели предосудительно, только вот непонятно было Тимакову, за что они его так осуждают — ведь что постройки, пусть они сгорят ясным пламенем, о людях шла речь, о спасении их, а эти спасаемые им люди вроде и не рады были этому спасению, напротив — даже недовольны им.

— Двадцать минут, — повторил Тимаков и вышел из храма.

Еще не обернувшись, он уже понял, что совершил непоправимую ошибку, которая могла ему стоить полковничьих погон. Нельзя было выходить из собора, надо было требовать, настаивать на своем. Двери собора за спиной полковника Тимакова медленно сомкнулись и, прежде чем полковник услышал лязг запоров, в храме снова послышался ропот, словно сам собор тихо и негромко вздохнул.

А потом послышалось протяжное пение. Красиво пели в храме, только красота эта восторга у Тимакова не вызывала. Он снова посмотрел на часы. По графику они уже должны были двигаться по направлению к Калачу, а тут возникало неодолимое препятствие. И уехать было невозможно — обвинят ведь, как пить дать, обвинят, что бросил в беде людей. И оставаться в эпицентре будущего удара было чревато.

Он постучал в дверь. За дверью протяжно и торжественно пели.

— Свяжись с Саниным, — приказал полковник водителю, с тревогой поглядывая в пасмурное небо. — Пусть выезжают на ростовскую трассу и ждут нас колонной в районе Марьяновки.

— Николаич, — чуть фамильярно, но вместе с тем уважительно сказал водитель. — А может, ну их на хрен? Ну хотят петь, так пусть поют. Им лафа — они перед своим богом предстанут. Нам-то за какие грехи мучиться?

— Разговорчики, — устало оборвал его Тимаков. Эх, водительские слова бы да богу в уши! Только не мог он так поступить, не мог! Инстинкт самосохранения разрывал полковника на две части. Одна из этих частей стремилась от собора в безопасное место, вторая наоборот — жалась к нему, ведь никто и никогда бы не простил Тимакову брошенных в беде людей.

Первый раз в жизни Владимир Николаевич проклял свою службу, которая поставила его в такое безвыходное положение.

Он вздохнул, подошел к тяжелым дверям и несколько раз гулко ударил в них кулаком. Никто не отозвался. За дверью продолжали петь.

Задул ветерок и с серых небес начал срываться мелкий холодный дождь. Тимаков снова посмотрел на часы, и ему показалось, что минутная стрелка ходит быстрее секундной. Надо было принимать какое-то решение, но здравые мысли в голову не лезли. Не ломать же, в конце концов, двери в храм! Такого кощунства ему никто и никогда не простит. Тут же полковник здраво заметил себе, что для того, чтобы ему не простили, надо было остаться в живых. А это с каждой минутой становилось все проблематичнее.

— Сволочи, — вслух сказал полковник Тимаков.

Сейчас доносящееся пение казалось ему заунывным и мрачным, а пустые улицы города, казалось, несли неведомую угрозу. Время от времени все усиливающийся ветер поднимал на пустыре перед собором пылевые вихри. В потоках закрученной пыли кружились также старые газеты и какие-то тряпки, которые мелкий и противный дождь никак не мог прибить к земле.

Тимаков почувствовал, что по щекам его бегут струйки, только никак не мог сообразить, что это — дождь? слезы? пот?

Полковник вздохнул и, с надеждой посмотрев на водителя, спросил:

— Что будем делать, Женя? Двери ломать? У тебя топор есть?

— А давайте со штабом свяжемся, — предложил водитель. — Доложим все как есть, пусть и решают!

К машине Тимакова подошел невысокий и худенький лейтенант Соломин.

— Товарищ полковник, — сказал он. — Ребята волнуются. Мы уже полчаса, как выехать из города должны.

— Всем ждать в автобусе, — тоскливо сказал Тимаков. — А ты доложи о ситуации в штаб, — повернулся он к водителю, уже понимая, что любое решение, принятое штабом ЧС, будет для него неприемлемым и запоздалым.

Вернувшись к дверям собора, он снова принялся стучать. И опять никто не отозвался. Тимакова охватила ярость. Как он сейчас ненавидел эту куклу, наряженную в красное с позолотой одеяние! Как он ее ненавидел!

—Товарищ полковник! — крикнул из машины водитель. — Вас!

— Тимаков на связи, — крикнул в трубку полковник.

— Тимаков? — зарокотал в трубке бас первого заместителя Управления внутренних дел. — Ты что, охренел? Какого черта ты возишься, пацанов под удар ставишь? Живо уводи их из города!

— Тут такая ситуация... — принялся докладывать Тимаков, но начальство оправданий не слушает, начальство разбираться не любит, особенно если приходится принимать решение, которое ему неизвестно во что выльется.

— Потом доложишь! — принял соломоново решение заместитель начальника УВД. — Быстро грузи людей, и сматывайтесь из города. Я тебя предупреждаю, ты лично за них отвечаешь!

Рация отключилась. Тимаков швырнул трубку на сиденье и беззвучно выругался, но облегчения это не принесло. Тогда он выругался вслух и сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Медленно он досчитал до десяти и подозвал Соломина.

— Значит так, Алексей, — впервые назвал он лейтенанта по имени. — Забирай людей и мою машину, догоняйте колонну. Автобус останется здесь.

— А как же вы, товарищ полковник? — неуверенно сказал Соломин.

— А я еще раз попробую достучаться до этих идиотов, — хмуро сказал Тимаков и, заметив, что подчиненный медлит, побагровел и рявкнул: — Выполнять приказ! Я кому сказал — живо!