Гастон Девятый покинул свою клетку в то тихое и безлюдное время, которое обозначалось словом ночь. Девятый почерпнул это слово не из кладезя сокровенных знаний, имевшейся у него в голове. Это слово подсказал ему тот, кто поделился с ним своей исконной сущностью – наверняка сам о том не ведая. Он много чем с двойником поделился, кроме главного: своего Хозяина. Ну и, разумеется, кроме своей истинной, природной сущности.

Он пришел в этот мир не из лона матери, которая вылизала бы его горячим языком сразу после рождения. Да что там: никакого рождения у него не было вовсе. Может быть, он и собакой-то не должен был себя считать. Однако та его часть, которая досталась ему от Гастона Первого, с невиданным упорством утверждала обратное: он – взрослый ньюфаундленд черной масти, весом в семьдесят пять килограммов. Собака-спасатель – лучший пловец среди всех собак. Однако двуногие, которые окружали Девятого с того момента, как он открыл глаза в помещении с клетками, именовали его между собой не иначе как экземпляр. Из их разговоров Гастон Девятый, собственно, и понял, что был ещё один пёс – настоящий. Тот, кого они называли Гастоном Первым. Эти двуногие, похоже, понятия не имели, что Гастон Девятый, в отличие от первого экземпляра, полностью понимал человеческую речь.

Причем понимал он её не только наяву, но и в своих снах. Которые, правда, Девятый видел редко – далеко не каждую ночь. Да и что могло бы ему присниться? Большие клетки, которые все теперь пустовали – кроме его собственной? Длинное помещение без окон, в котором день и ночь горели под потолком яркие лампы, источавшие холодный голубоватый свет и слегка гудевшие? Одинаковые светло-зеленые куртки и брюки двуногих, заполнявших это помещение днем?

О том, что существуют окна, сквозь которые можно смотреть наружу, Гастон Девятый тоже узнал благодаря тому, что о них знал другой – Гастон Первый. Он-то в этом помещении никогда не появлялся. У него была настоящая жизнь. Ему не приходилось проводить всё своё время взаперти – у него имелись занятия поинтереснее. И, самое главное – у него имелся Хозяин. Это слово вертелось у Гастона Девятого в голове, совершая один круг за другим. Манило его, не давало ему покоя. Так что, по всему выходило: был, был он собакой! Ибо тоска по Хозяину донимает с такой сокрушительной силой только представителей этого четвероногого племени.

Все те люди, которые Гастона Девятого окружали, даже не пытались сделаться для него Хозяевами. Явно понимали, что им это не удастся. Ибо разум Гастона Первого содержал в себе всё, что каждый пёс должен знать о Хозяине: это – человек, за которого любой пёс отдаст свою жизнь. Отдаст не по приказу и тем более не по принуждению, а из любви. Что такое любовь, очень хорошо понимал Гастон Первый. Но, пожалуй, понимание этого вошло в перечень тех немногочисленных вещей, которыми в полной мере поделиться с Девятым он не сумел. Ибо в разуме Гастона Первого не содержалось определения: что такое любовь. Очевидно, сведения эти Первый хранил где-то ещё – куда Девятому доступа не открыли. Но в чем Гастон Девятый был абсолютно уверен – так это в том, что его самого не любил никто. Да и сам Гастон Девятый не понимал, что значит питать к кому-либо любовь.

Не знал, вплоть до ночи, когда ему привиделся тот удивительный сон.

В этом сне он не был самим собой – громадным чёрным псом с мохнатой шерстью. Он был тем, кем побыть ему вообще не довелось: толстолапым щенком, всё существо которого переполняла радость жизни. И – да: еще его переполняла громадная, словно космос, любовь к тому человеку, который был с ним рядом.