Где это было: в Оране или в Алжире?

Города переполнены тревожными слухами о недавнем прошлом, которые внимательное ухо может уловить в уличном гуле. У городов тоже есть душа, которая открывается мало-помалу в стыдливых красках рассвета или обнаруживается неожиданно в грохоте шумной вечерней жизни, её можно встретить внезапно на перекрестке какой-нибудь улочки, открыв окно мансарды, выходящей на океан цинковых крыш с лесом труб, или на террасу, откуда океанские просторы видны аж до горизонта. Песенка старого фотографа, напевающего избитый припев из прошлого, смех женщины в ответ на звуки разбитой солнцем гитары, запах, едкий и чувственный, сетей, которые сушатся на набережной, безлюдной в часы сиесты.

Париж кишит жизнью тысячи ремёсел: стук копыт лошадей молочника по булыжнику, призывы стекольщиков, монотонные и плаксивые речитативы шарманок, скрип колёс тележек продавцов зелени, звучные голоса клаксонов автомобилей в пробках, трели смычка, на которые отзывается где-то другая скрипка, ниже, дальше. Века истории сопровождают прохожего, фланирующего по острову Сен-Луи, свидетелю тысяч прошедших жизней, говорящих одновременно о юности и традициях, напоминающих о прошлом побед, знамён, революций.

Санкт-Петербург предстает открытым ветрам северного полюса, приносящим тысячи крошечных кристаллов льда, бьющих в лицо, в нескольких шагах от скованной льдами Невы утонули в снегах обочины сада Адмиралтейства. Колокол отвечает другому колоколу, который созванивается с третьим. На ближайшем рынке светлый липовый мёд с Урала соседствует с копчёной селёдкой с Балтики. Вдоль всего Невского проспекта ледяной ветер заставляет вас мечтать о баре гостиницы «Европейская», где можно заказать горячий чай и отогреть, наконец, замёрзшие руки, положив их на дымящийся чайник.

Пушкин, как всегда, на своём месте, рука протянута к его юности, прерванной глупой пулей убийцы, в чьи руки оружие вложили завистники, для которых случай выбрал плохой момент и плохое место, чтобы там проявить их примитивную ревность. Он был убит, как Пеги, как столько других.

Полдень. Они спускаются, смеясь, по лестнице Лицея, бегут по снегу в берёзовую рощицу. Они чтят поэта песней о жизни; они пьют за смерть именно на том месте, где глупость повергла гения.

— Мы прощаем убийство Пушкина, потому что его убил француз. Если бы его убийцей был немец, мы предали бы всю планету огню и смерти, чтобы отомстить.

И продолжают смеяться, петь, пить, чтобы забыть, что линия фронта ужасов всего в двух шагах, чтобы забыть разрушенные фасады дворцов русской аристократии Санкт-Петербурга, подобные глухому эху мрачного гимна струн и смычков, похоронивших надежды нацистов, не выдержавших силу гимна сопротивления, рождённого в муках, голоде и холоде Шостаковичем. Это те же пули, которые сразили Анри, Марселя, всех, кто оказался лишним в мире, оказавшимся чужим для них, кто развеял в Мерс-эль-Кебире последние иллюзии народа. Возможно, нужно было, чтобы дети ХХ века покинули эти грустные места, чтобы они ушли, улетели в края, где разум главенствует над тупостью. Возможно, нужно было, чтобы они спаслись, чтобы позор предательства не сломал их, чтобы они смогли отыскать свою судьбу где-то там, за океанами, возвращаясь в своё детство.

Было ли это в Оране или в Алжире накануне его последнего полёта?

На каждом перекрёстке город обнаруживал море, чей сине-бирюзовый фон открывался, как рана, в небе цветов радуги. В этом городе, чей фасад из белых кубов отражал полуденный свет, ещё существовало несколько мест, которых не коснулась суета эпохи ненависти, где потерявший свою юность мог скрыться от человечества, впадающего в варварство, мог обрести новые силы в нежности спасительной меланхолии. В Белькуре или в Баб-эль-Уэде, в глубине кафе с блестящей от жира стойкой, помеченной мушиным пометом, старики, сидящие за чашкой чая, вспоминали о времени, когда люди могли верить в счастье, им хотелось, чтобы потом, когда стихнет грохот оружия, юноши с напомаженными волосами, с бранью на устах, с вызывающим смехом не забыли прошлое.

Небольшая улочка бежала между стен, которые оживляли окна с заморскими голубыми ставнями. Над горячими стенами тяжёлые грозди розовой бутенвилии и карминового гибискуса, окружённые крупными, как капуста, розами, тянули свои венчики к прохожим, как бы приглашая их убедиться в своей реальности. Лестница из сухого камня замыкала улочку со стороны порта. По обе стороны мясистые растения с фиолетовыми, красными, жёлтыми и синими цветами покачивались под шёпот порывов ветра, едва осмеливавшегося нарушить тревожное затишье. Пурпурная герань, прицепившаяся к стенам под самой крышей, расцвечивала цветом свежей крови фасад, чья белизна ослепляла.

Свет, запахи, краски казались подвешенными к призрачному небу, горизонт которого уходил в бесконечность. Их изящество казалось очень хрупким, почти не осязаемым. Круглая и белая головка гелиотропа, прокладывавшего себе путь между щелей маленькой каменной лестницы, пыталась найти путь к небу, где притаились последние мечты людей, мечты о свободе и братстве, которыми убрано смертное ложе поэтов. Концерт трещащих на все лады цикад, обычно дремлющих в тени сосен, постепенно набирал силу в тягостном оцепенении свинцового послеобеденного времени. Плотная стена чёрных кедров пыталась прикрыть людей, преграждая им путь к морю, такому близкому и дальнему, к морю — источнику стольких бед.

Повседневная суета поднималась над городом, чтобы утонуть в одиночестве безразличного неба, бесчувственного моря, природы, лишённой своих страстей. Мощные потоки солнца и ветра уносили из города тревожный запах жизни. Ослепительно яркое солнце выбелило стены, стирая изъяны камней. Тени разбегались, прятались, исчезали под напором ослепительного света. И, наконец, всё растворялось, сметённое полуднем. Ощущение счастья прерывалось лишь вздохами сверчков.

Земля дышала медленно. Море отмечало ритмом прибоя бесконечные минуты, удалявшие Антуана, воспоминание за воспоминанием, от мира его детства, в котором вдыхают полной грудью позолоченную пыльцу быстро текущих дней, когда шум взрывающихся почек сливается с воспоминанием о чувстве, нахлынувшим при виде полей золотой пшеницы. Плечи холмов, убегающих к горизонту, пропитывались запахами земли в тишине, ритм которой задавал неуловимый шум моря. Антуан надкусил плод, ощутил, как течёт по губам его сахаристый сок, испытал потрясающее ощущение того, что вся это цветочная красота принадлежала ему. Время остановилось, чтобы убедиться в согласии между журчащей тишиной шелестящих волн, бесконечно набегающих одна на другую, и тысячами флюидов, поднимающихся из глубин земли.

Сидя на маленькой лавочке в душистой прохладе фигового дерева и наблюдая за дыханием окружавшей его сельской жизни, Антуан предавался воспоминаниям. В нескольких шагах от него огромный шар лаванды пьянил своим ароматом. Цветы гранатового дерева, предвещавшие богатый урожай фруктов, позволяли себе падать небрежно с ветвей старого дерева. Длинные шевелюры сосен служили рамкой для круглых холмов. Он ощущал в себе странное спокойствие, которое обычно рождает спокойная совесть, это чувство благополучия, хорошо известное тем, кому удается соединить свои действия со своими мыслями, поступками и желаниями, саму жизнь и свою судьбу, тем, у кого каждое движение сердца находится в гармонии с пульсом души.

Однако в цепочке имён тех, кто преодолел воздушное пространство, чтобы из Лондона добраться до Алжира, его имени не было. От этого ему стало грустно, он ощутил бесконечное чувство смятения, порождённое его любовью к родине, чувство, которое было неведомо отрицателям страшного суда. Но как только огорчительные мысли рассеивались, оставалось чувство спокойствия, которое никто не мог отнять у него, которое никому не было дано разрушить, ключи от которого были только у него, он чувствовал себя обязанным лишь своим братьям, имена которых не заглушил грохот крыльев богов, к которым они дерзко обращались на ты.

Шумы и лучи света иссякали в духоте, приходящей с неба. Он вернулся в маленькое кафе на окраине порта в тот момент, когда столбы тени становятся непрямыми и падают с неба, подобно раненым орлам, возвращая беспокойство, которое не может унять даже начало щебетания птиц в деревьях. Его глаза, утомлённые ласками солнца, смогли, наконец, отдохнуть в прохладе зала. Летний жар не смел проникнуть в полутень кафе, не решался войти, приподняв тонкий полог из сонных роз, защищавших порог заведения. Клубы пыли, поднимаемые редкими велосипедистами, которые осмеливались ездить в это время суток, безуспешно штурмовали это прибежище покоя. Большой бокал зелёного и холодного мятного напитка, в котором блестели слёзы росы, был воплощением жизнерадостности.

Разве стыдно быть счастливым, требовать право на счастье, стараться не слышать мрачных предсказаний беды, в которые упрямо верят люди? Хватило бы времени на то, чтобы жить, свидетельствовать, созерцать. Отказаться не значило отречься. Ему предложили освободиться от груза его будущего, втиснув его в общую модель коллективной посредственности. Авантюра небес, пройденных прыжком от одного облака к другому, не могла закончиться, как бледный лучик свечи, задутой лукавым сквозняком. Он ведь знал, что тёмное с виду небо просыпается в мерцании мириадов звёзд, вернувшихся из своей гонки за пределами вселенной, чтобы разоблачить происки ночи и её претензии стать будущим человека. Человек, который осознает своё настоящее, становится хозяином своего будущего. Он вправе ждать многого от своего будущего, представлять себе его, желать его и, наконец, творить его. Всё становится возможным. Нужно ещё разбить оковы вульгарности, чтобы не бояться безумств, передавать в другой форме, другим языком идеи, которые до сих пор были привычными, плавать тысячу раз, тысячью стилями в одной и той же, и всегда новой, реке.

Но всё же люди смертны. Иногда их убивает варварство. Иногда убивает или разрушает тот, кого вы раньше считали своим братом. И тогда отчаяние смешивается со смертью, бездонная пропасть хватает людей, бросает их в никуда, отнимая у них всё: их душу, их мечты, их воспоминания, надежду на то, что их жертвы способны придать плодам осени сладковатый вкус возрождения.

Бульвар Мишле. На террасе «Кафе факультетов» уже подняты тяжёлые деревянные навесы, которые днём защищали зал от жары. Почти все столики заняты. На улице, в тени деревьев, бегущих вдоль бульвара, арабы продают за несколько су ледяной лимонад с ароматом цветов апельсинового дерева.

От столика к столику беседа всё круче, жесты шире. Здесь война прекрасна и проста. Конечно, она закончится победой, но всё тот же вопрос остаётся без ответа. Чем занимаются американцы? Когда же они высадятся в Провансе?

На этой террасе, согретой заходящим солнцем, отлично видно бирюзовое море, и трудно поверить в то, что на другой его стороне война, страдания и смерть творят своё страшное дело. Кто-то притворяется, что не ведает, слишком мало знает о происходящем. Некоторые надевают маску салонных заговорщиков, нашептывают слухи, альковные секреты, которые никто не должен бы слушать, но все слушают с видом гурманов, стараясь скорее оценить значительность рассказчика, чем качество его информации. Тот, кто узнаёт что-то раньше других, верит в то, что у него в руках все нити власти. Есть и такие, кто, будучи несчастными клоунами человечества, разыгрывают «жестокие» мелодрамы, оставаясь жалкими лакеями судьбы, которая сильнее их всех.

Он смотрит на них, но не видит. Он слушает их, но не слышит. Они напоминают ему тех деловитых и самоуверенных персонажей, которых с презрением и даже ненавистью Антуан наблюдал в гостинице «Парк» в Виши, они заставляли его вспомнить тех клопов Истории, которых он встречал в Нью-Йорке, где они суетились в поисках путей в коридоры власти, в мечтах уже видели себя там, всегда были готовы мчаться и ползти туда, делить крохи, брошенные ничтожными чиновниками. А ведь завтра эти негодяи, которыми они были и остаются всегда, эти верные служители государства, рабы Минотавра, раболепные и заискивающие, заполонят коридоры власти, будут чем-то заниматься, что-то переделывать, никогда не задавая вопросы своей совести.

Звон льда прогнал его грустные мысли. В бокалах разлилась анисовка. Пузо графинов с водой украшает нежная испарина. В хрустальных шейках графинов струя воды смешивает свою светлую юбку с белоснежным платьем анисовки и превращается в мутное пойло.

Подобные же споры ведутся об ответственности за войну, о тех, кто предал, и тех, кто остался верен. Кому, чему? Для одних, именно Петен воплощает легитимность Франции, разгромленной, но живой, которую следует защитить от ещё более страшного разгрома. Для остальных, надеяться надо на Лондон. Для одних, смелость — это считать своим долгом остаться во Франции. Для остальных, смелость в том, чтобы пребывать в ссылке. Кто прав? В чём заключаются наилучшие намерения, если они извращаются, смешиваясь со страданиями. Что делать с истиной?

Споры вспыхивают то за одним столиком, то за другим. Насколько же просто критиковать, запрещать, демонстрировать с возмущением своё искреннее неодобрение, попивая спокойно свой аперитив под небом, которое уходящее солнце раскрасило длинными охровыми, фиолетовыми и пурпурными стрелами. Каждый высказывается темпераментно или сдержанно, беспристрастно или страстно, чуть ли не шёпотом, но чаще всего категорично, обрушивая на всех истину, которая может быть лишь истиной, и всё равно это неизменно монологи, в которых преобладают страх и опасения, несостоявшиеся надежды. Это в равной степени призывы к помощи, когда жаждут услышать в этих спорах слово или фразу, которые унесут прочь сомнения и восстановят уверенность в будущем, которое не будет у них общим.

Эти монологи, повторённые тысячу раз, внушают им уверенность, состоящую из забвений, тревог и вранья, иногда из истин, о которые самые упрямые факты разбиваются, как соломинка. Страх снова собирает их вместе, но он слеп. У страха есть лишь одно положительное качество: он оправдывает в их глазах смелые поступки, которые они никогда не совершали.

— Англичане хотят изгнать нас из Африки, Ближнего Востока, Индокитая, как они изгнали нас из Индии, депортировали нас из Акадии в ходе Великого хаоса, украли Канаду. В течение тысячи лет англичане мечтают лишь об одном — отнять у нас всё, чтобы довести нас до состояния страны придатка.

— Став союзником англичан, де Голль грубо ошибся и продался нашим вечным противникам, предал Францию. Жиро — настоящий солдат. Он не удрал. Он не предал. Он не был осуждён на смерть за дезертирство, — утверждает вишист.

— Жиро — дурачок, старый идиот, — подтрунивает голлист.

— Петен исполняет обязанности командующего, как он это всегда делал, и в Вердене, и во время Разгрома.

— Убеждён, что де Голль и Петен заключили между собой тайное соглашение, которое будет оглашено только после войны. Иначе и быть не могло между людьми чести.

— Петен пожал руку Гитлеру. Никто никогда не простит ему этот жест.

Упреки не прекращаются. Тон задан. Кланы обмениваются взглядами. Лондон против Виши. Бурные дискуссии заставляют их ожесточенно жестикулировать. Пересказывают последние анекдоты, комментируют последние новости, для одних последние подлости Виши, для других последние глупости голлистов...

Он сбежал из этого базара, который отравил его пребывание в Нью-Йорке. Он скрылся от этих фанфаронов, от этих хвастунов и шутов с деревянной саблей и змеиным языком, болтающим о сопротивлении за тысячи километров от фронта, о мнимом сопротивлении любителей давать советы, единственным подвигом которых была скорость, с которой они бежали, чтобы, по их словам, построить основу для освобождения страны, единственными хранителями которой, по их же словам, они и были.

— Верите, что англичане высадятся вместе с американцами? — слышно в краткий миг молчания.

— После того, что они с нами сделали в Мерс-эль-Кебире?

Воцаряется тишина. Неожиданно стало слышно беспрерывное жужжанье крупной мухи, которая вертится вокруг бокала оршада, на три четверти пустого. На мгновение жужжание прекращается. Муха замирает на ребре бокала, откуда её прогоняет нетерпеливый жест. Жужжанье возобновляется, удаляется, затем возвращается и снова останавливается, попадая в ловушку длинного куска коричневой бумаги, покрытой липкой и вонючей массой, она свешивается с потолка, как растянутая на всю свою длину спираль.

— А что, собственно, произошло в Мерс-эль-Кебире?

Человек встает, вытягивается, чтобы стать ещё выше. Он не высок, скорее мелкий, измождённое лицо, выступающие скулы, тонкие губы, тёмные волосы собраны на затылке, пробор посередине, миндалевидные глаза, которые, казалось, пронзали насквозь спросившего. Его шляпа, белая панама, с чёрной лентой, лежит на столике рядом с ним.

— Я был в Мерс-эль-Кебире.

Тишина стала плотной, густой, напряжённой. Она окрашивается в краски драмы. Это тишина уважения к тем, кому военное преступление стоило жизни. Это память о товарищах, хладнокровно уничтоженных теми, кто представлялся союзниками, друзьями.

Антуан тоже помнит об этом, это невероятно, немыслимо. Англичане атаковали военно-морской флот Франции! В это трудно было поверить. Он не хотел верить в это. Он даже подумал о новой выдумке нацистской пропаганды с целью украсть у французов те несколько крох надежды, которые могли у них оставаться после того, как их гордость была окончательно уязвлена. Он до сих пор ощущает в глубине души эту рану. Он вспоминает о днях сомнений, которые последовали за этим, опуская занавес подозрения перед рассветными лучами, окрашенные в печаль. Что делать, должен был спросить себя осужденный на пожизненное заключение пленник, который постоянно метался между четырьмя стенами своей камеры? Как поверить в жизнь, в которой тебе отказывают. К чему продолжать сражаться рядом с народом, который нарушил клятву? Он вспомнил о том, что подумал в момент, когда война выбрала в качестве театра военных действий Англию, и перенёс на неё весь огонь своего разочарования.

К нему вернулось ощущение полной беспомощности, которое он испытал, услышав эту ужасную новость. Он тогда разделил чувство невероятного разочарования безнадёжно одинокой Франции. Её бросили бельгийцы и голландцы, пропустившие танковые дивизии немцев, американцы, которые отказались вступить в войну. А что сказать об итальянцах, которые бросились к кюре тогда, когда месса уже закончилась, об испанцах, которые непрерывно играли в трижды двойную игру или дважды сомнительную. И вот теперь, неожиданно, в этом мире предательства подлость англичан.

В последующие дни он узнал, как и все остальные, что это не была ошибка или приступ паранойи у некоего адмирала, неожиданно сошедшего с ума, что речь шла о разработанном плане, плане, который вырабатывался методично, чтобы ни один французский корабль не смог избежать этой убийственной шизофрении. Ведь был же Мерс-эль-Кебир! И был также захват силой кораблей, стоявших в английских портах. Были атаки против «Ришелье», против всего, что плавало на море под французским флагом. Так против кого англичане решили неожиданно вести войну?

Но больше всего его мучило то, что было самым ужасным, не имело оправданий — это были овации, аплодисменты, браво, вопли радости в лондонском парламенте при сообщении о «новом Трафальгаре». Затем, поскольку подлость всегда смешивается с низостью, поздравления Рузвельта Черчиллю по поводу этой новой морской «победы» англичан. Как не поверить в заговор, направленный на ликвидацию Милой Франции?

Как и большинство других людей, он никогда точно не узнал, что на самом деле произошло в этот день. Как отличить пропаганду от информации, благую ложь, умолчания политиканов от истины?

Невысокий человек стоит в центре зала. Все молчат. Некоторым известна вся история, другие даже пережили её, остальные не знают её полностью. Он рассказывает. Для Антуана, как и для некоторых других присутствующих, это было открытием подлинной истории.

— Кто это? — шепотом спрашивает Антуан у своего соседа.

— Гомес. Он был на борту «Бретани».

Гомес начинает свой рассказ.

Утро 4 июля 1940 года. Небо совершенно ясное. Франция ещё не оправилась от шока. Унижение от поражения по-прежнему вызывало боль. Пуан де л’Эгвий, к северо-западу от порта Мерс-эль-Кебир, прячется за лёгким утренним туманом. Как обычно, воды рейда затемнены мрачной массой холма, который возвышается над портом. Как и всегда по утрам, на рассвете, воды окрасились в тёмно-голубое и ярко-жёлтое и зелёное. Всё спокойно, мирно.

Сейчас война кажется далекой. Никто не хочет больше думать о ней. Береговые батареи разоружены. Вице-адмирал Жансуль, убеждённый англофил, командир рейда в Северной Атлантике французского военного флота, нашедшего убежище в этом оранском порту, чтобы не попасть в лапы неприятеля, начал разоружать свою армаду, как это было условлено договором о перемирии, подписанном Петеном. Моряки, выходцы из Северной Африки, были уже демобилизованы. Многие из них покинули свои корабли накануне, 2 июля. Жители метрополии всё ещё на месте.

Как и всегда по утрам, точно в 8 часов, на адмиральском корабле «Дюнкерк», поднимается национальный флаг. Затем, ружейный залп, тот же короткий приказ по всем кораблям. Горнисты приветствовали триколор. На корме всех кораблей экипажи повернулись к своему флагу. Они сняли головные уборы, чтобы приветствовать флаг своей страны, Франции, Франции еле живой, но всё же Франции, способной ещё сражаться, Франции, которая ещё способна вызывать страх.

Трёхцветное знамя медленно поднимается к солнцу, чтобы развеваться спокойно в декоре обманчивого мира.

На каждом корабле возобновляется жизнь, раскрашенная гулом динамо-машин, скрипом шпилей, лебёдок и талей, свистками старших матросов, грохотом катеров, снующих между кораблями и стенками. Корабли медленно теряют свой военный наряд. Моряки работают неохотно. Офицеры вовсе не стремятся подгонять их в деле, которое огорчает всех, хотят ли они этого или нет, признаются ли они в этом или нет, говорят ли они об этом между собой или нет. Но приказы следует исполнять. Каждый старается найти в этом даже некую выгоду, убеждая себя в том, что завтра он будет дома.

— Было много бретонцев в эскадре, которая пришла из Бреста. Мы спрашивали друг друга, что будем делать после демобилизации. Некоторые предполагали остаться в Алжире, чтобы попытать там своё счастье. Другие хотели вернуться домой к своим родителям, жёнам, детям, продолжить жизнь, которую вели раньше, жизнь рыбаков, крестьян или торговцев скобяным товаром. По правде сказать, очень немногие думали о том, чтобы продолжать войну. Фатализм поражения заглушил патриотические побуждения.

— Вам приходилось слышать, чтобы обсуждали призыв де Голля?

— Нет. Были слухи, самые разные слухи. Вам трудно представить себе все слухи из разных сомнительных источников, которые парни, лучше осведомлённые, чем остальные, нашёптывали нам на ухо! О де Голле слухов было мало. До войны никто не слышал это имя. Были слухи о Дарлане, о нём говорили, что он собирается отплыть всем флотом из Тулона в Алжир, захватив с собой Петена.

А пока, в это утро, лучшая эскадра в мире вице-адмирала Жансуля пришвартована у пристани Мерс-эль-Кебира. Пять больших военных кораблей, пришвартованных двойными цепями, корма против пирса, спиной к открытому морю, их орудия повернуты в сторону суши: Франция больше не воюет. Нет больше необходимости готовиться к отражению нападения со стороны моря.

«Коммандан Тест», транспортировщик самолётов, водоизмещением в 10000 тонн, возвышается со всеми своими надстройками над остальными судами. По его сторонам два утюга времён предыдущей войны с большими трубами, «Бретань» и «Прованс». Немного далее «Дюнкерк» и «Страсбур» с удлинёнными форштевнями, с корпусами гибкими и длинными, оба боевых крейсера были самыми мощными и самыми быстрыми во всём военном флоте мира. С другой стороны, пришвартованные к пирсу Компании Петроль Стандард, в глубине рейда, семь противоторпедных судов: «Жерфо» и «Тигр» с их тонкими трубами и мачтами, более старой постройки, и остальные пять, в основном, современной постройки: «Вольта» и «Могадор», «Мален», «Фантаск» и «Террибль», военные суда, способные плыть со скоростью свыше 45 узлов, в то время, как суда всех остальных флотов мира с трудом достигали 30 узлов! Там же находилась плавучая база «Бензен» и ещё несколько вспомогательных судов в составе эскадры. В неё же входили четыре подлодки: «Диан», «Ариан», «Еридис» и «Данае». Этим утром «Ариан» была в море.

Английская эскадра из Гибралтара была замечена на рассвете в открытом море наблюдателями с мыса Фалькон. Сначала подумалось, что эскадра направлялась к Мальте, чтобы противостоять ВМС Италии. Но английские корабли выстроились в боевом порядке напротив рейда Мерс-эль-Кебира. Там были крейсер «Худ», украшение английского флота, самое быстрое судно ВМС, скорость до 32 узлов, два боевых крейсера «Вэлиант» и «Энтерпрайз», дюжина противоторпедных и торпедных судов, авианосец «Арк Ройяль», несущий полсотни бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков. Всего 17 судов. Полностью укомплектованная эскадра, даже слишком укомплектованная для визита вежливости... Да и война всё ещё идёт, и итальянский флот внушительно представлен в Западном Средиземноморье.

«Аретьюза». Это название заставляет вздрогнуть Антуана. В памяти возникает слегка суровый голос их тёти. Она пересказывает ему красивую историю его двоюродного дедушки, кавалера де Сен-Марсо, погибшего в боях за свою родину против английских захватчиков больше века тому назад перед Брестом на борту «Бель Пуль». Сколько раз по вечерам с братом Франсуа они шли на абордаж английского судна «Аретьюза», которое обороняли их сёстры, в это время взрослые обсуждали серьёзные вещи в салоне после обеда... Поражённый ударом подушечного валика, предательски нанесенным Габриэль, Франсуа, этот новый Сен-Марсо, валится на кровать. Он театрально подносит руку к сердцу, вскрикивает, его последние слова: «На абордаж!» Он качается и падает на колени. Потом поднимается, чтобы вдохновить свой экипаж, состоящий из одного Антуана. Приказывает ему не уступать перед огнём английских пушек. Ему ещё хватает сил поклясться, что он никогда не спустит флаг Франции, доверенный ему Королём. Франсуа заставляет и Антуана пообещать доставить флаг вражеского корабля в Брест. Проявляя потрясающую отвагу, он находит ещё силы привстать на локоть, чтобы увидеть, как тонет «Аретьюза». Храбрый экипаж «Бель Пуль» запевает гимн моряков, которому их научил тайком один из садовников замка, бывший старший матрос французского флота.

— Какая чудовищная песня! И где эти дети могли узнать о подобных вещах?

— Мама, это посвящено памяти Грина де Сен-Марсо, нашего двоюродного дедушки. Его экипаж пел эти песни, когда они возвращались в порт, чтобы отпраздновать свою победу.

— Дети, вы правы, желая сохранить память о вашем предке. Но вместо того, чтобы петь эти песни маленьких язычников, на службе в воскресенье мы трижды прочитаем Paster Noster и три раза Ave Maria.

Он вспоминает мягкую улыбку матери при виде их огорчённых физиономий — им не удастся сбежать в поля сразу после мессы.

— «Аретьюза» уже была.

Его сосед услышал его.

— Вы были там в этот день?

— Нет, один из моих предков сражался на борту «Бель Пуль», атакованного этими подонками, хотя Франция тогда не воевала. Уже тогда их корабль назывался «Аретьюза».

— Предательство всегда было свойственно этим подонкам. Они всегда сражались против нас, а нашими союзниками становились только для того, чтобы задушить нас. Но скажите, ведь это дело было не вчера?

— Нет, нет, это было при Людовике XVI!

— Но почему им позволили приблизиться? Почему Паша (морской начальник на военном жаргоне — прим. пер.) не приказал развести пары? Почему ничего не делалось?

— Потому что это была гибралтарская эскадра, ведомая «Худ»...

— Ну и что?

В начале войны французские корабли в Северной Атлантике, находившиеся в Мерс-эль-Кебире, действовали больше одного месяца вместе с «Худ» и его эскадрой в Северном море и в Северной Атлантике под командованием Жансуля. В ноябре и декабре 1939 года, впервые в морской истории Англии и Франции, была создана совместная эскадра, чтобы потопить два военных судна Германии — «Гнейсенау» и «Шарнхорс». Встреча с адмиралом Уитвортом, командовавшим английской эскадрой, должна была состояться посередине Ла-Манша. Затем франко-английская эскадра взяла курс на юг Исландии, 60 градусов северной широты и 20 градусов западной широты к Билл Бейлис Банк. Совместное плавание привело их на север Ирландии, где они встретились с двумя немецкими крейсерами. В конце своей миссии английские корабли вернулись в Плимут, а французские, сначала, в Брест, а затем укрылись в Мерс-эль-Кебире, чтобы не попасть в руки нацистов после подписания Петеном соглашения о перемирии.

Следовательно, английская эскадра, которая объявилась в это утро перед Мерс-эль-Кебиром, была именно той, с которой французы плавали и сражались всего лишь несколько месяцев тому назад. Но ведь ею командовал всё тот же английский адмирал Уитворт, который действовал под руководством Жансуля. Оба они хорошо знают и уважают друг друга.

К чему Жансулю опасаться боевого соратника? Он рад встретить английскую эскадру, надеясь втайне, что они продолжат борьбу вместе с его другом.

Но Жансуль не знает, что Уитворт был отправлен на сушу четыре дня назад и заменён Соммервилем, адмиралом, уволенным и вычеркнутым из списков Королевского флота в 1938 году. Таким образом, всего пять дней, с 30 июня, гибралтарской эскадрой командует вместо Уитворта адмирал Соммервиль. Любопытно отметить, что всего через месяц после этих событий Уитворт снова получит свою эскадру... Может быть он отказался выполнять приказы сэра Уинстона Черчилля, первого лорда адмиралтейства?

— Наш Паша не мог помешать своему приятелю и его эскадре занять позицию перед нами. Мы знали все суда. Мы также знали все экипажи, стоявшие перед нами. Мы и думать не могли, что они вот-вот атакуют нас. Все были спокойны. Мы были уверены в том, что англичане пришли, чтобы просить нас снова вместе выйти в море, чтобы сражаться с немцами. Некоторые даже утверждали, что Уитворт прибыл для того, чтобы получить поддержку Жансуля, защитить Мальту и проучить итальянцев. Мы считали, что Жансуля должен был интересовать единственный вопрос: что необходимо было сделать для продолжения борьбы, выполняя при этом приказы Дарлана. Ну, по этому поводу у каждого из нас были свои соображения, снова начались дискуссии... вместо того, чтобы готовиться к бою!

Разве мог Жансуль вообразить, что люди, с которыми он связан узами дружбы, рождённой в борьбе за общее дело, бывшие под его командой всего несколько месяцев назад, с которыми он охотился за немцами в Северной Атлантике, что эти же люди могут подвергнуть его бомбардировке, могут атаковать, потопить его корабли, что люди, с которыми он прожил долгие месяцы в море в трудных условиях зимней морской войны, в водах, считающихся одними из самых опасных в мире, что эти же люди могли повернуть свои пушки против него, зарядить их и отдать приказ стрелять, чтобы сокрушить потоком стали и чугуна!

— Суда, стоявшие напротив нас, действительно были теми судами, с которыми Вы охотились за немцем всего несколько месяцев назад?

— Да, «Худ» и его эскадренные миноносцы.

За всеми столиками хор: «что?», «проститутки!», «чёрт побери!», «невероятно!», «во дают!» Все оглушены, убиты этой информацией, которая сметает всё, что было рассказано до этого, дабы оправдать вмешательство англичан.

— Это невозможно, Вы лжёте.

Грохот, падает бутылка. Опрокидывается бокал. Пастис течёт маленькой струйкой со стола на пол.

— Я лгу? Извольте взять Ваши слова обратно.

— Дайте ему договорить, извинитесь.

— Вы же не будете драться?

— Извините меня, я не хотел оскорбить Вас, но Вы должны понять моё удивление...

— А каково было наше, когда пули 406 мм полетели в наши рожи!

— Вы действительно знали прибывших англичан, Вы ведь воевали вместе, правда?

— Сколько же можно повторять Вам всё это, объяснять. Конечно, мы не знали их всех, но большинство, да. Мы знали их адмиральский корабль, флагман, который вёл эскадру. Всего лишь несколько месяцев назад мы были в патруле вместе с «Худ», сколько раз ещё я должен это повторять. Могу даже сказать Вам, что их знаменитый «Худ» по сравнению с «Дюнкерком» — настоящее сабо! Он едва ускорялся до 30 узлов, да и то при спокойном море, в то время как мы могли мчаться со скоростью почти в сорок узлов.

— Мы вовсе не прочь снова сражаться с парнями, с которыми уже когда-то воевали вместе.

— А разве не было среди них тех, кто предпочёл бы вернуться домой, а не выходить в море?

— Конечно были, но их было немного. В кают-компании «Бретани» офицеры открыли шампанское, увидев прибывающих англичан. Они только и мечтали о том, чтобы снова сражаться вместе.

Тишина. Все задумались об агонии «Бретани», о шлюзовых камерах, о тяжеленных чугунных дверях, чьи механизмы были разрушены стрельбой англичан и оказались блокированными, блокированными навсегда, о «Бретани», которая унесла в своём чреве из стали, меди и латуни моряков, механиков, кочегаров, весь экипаж машинного отделения. Их было больше 500, оказавшихся в этой смертельной ловушке. Они пытаются представить себе их отчаянные крики, их бессмысленные старания открыть эти проклятые двери, в то время как корабль начинает крениться, их ужас, их стремление выбраться оттуда. Но за то короткое время, что у них остаётся, они не могут сделать ничего. Они обречены умереть самой ужасной из смертей, заживо погребённые, утопленные.

— Им нужно было попытаться открыть двери газовым резаком.

— Они, наверное, тянули жребий.

Тишина. Тянуть жребий... Счастливый выигравший — если только слово «выигравший» имеет хоть какой-то смысл в такой чудовищной ассоциации, получает привилегию покончить с собой, сократив страдания всех своих товарищей, всех своих друзей, с которыми ещё накануне рассуждал о том, чем они займутся после демобилизации, об их ближайших наездах в бордели Орана или о хрупкой и нежной невесте, оставленной в стране. Некоторые надеялись вернуться точно в срок, чтобы собрать урожай. Так кто же заблокировал им дверь к жизни? Те, в честь кого они пили шампанское всего лишь несколько часов назад.

— Говорят, что драма произошла по взаимному недоразумению, что ни Жансуль, никто на борту «Дюнкерка» не говорил по-английски. Они не поняли точно то, что предлагали англичане.

— Едрёна мать, всё это чушь. Паша говорил по-английски лучше, чем ты говоришь по-французски. И к тому же он был не один на борту. Во время всего нашего совместного похода, когда мы патрулировали борт к борту Северное море, нам приходилось переговариваться, спорить. Мы занимались этим каждый день, и не было никаких проблем. Кто мог брякнуть подобную чушь?

— Когда был дан приказ готовить котлы, я подумал, что мы уйдём вместе с англичанами!

К половине девятого два самолёта британского флота облетают рейд. Затем «Фоксхаунд», английский эскадренный миноносец, проникает в бухту, описывает широкий полукруг и удаляется медленно к Пуан де л’Эгвий. Вскоре Жансуль получает послание с просьбой принять переговорщиков.

Это послание спустило Жансуля с небес. Подписавший его не известен. Сначала он думает о презрении, об ошибке и требует проверить, кто командует гибралтарской эскадрой. После часа ожидания приходит подтверждение. Уитворт был отправлен на сушу. Командует Соммервиль.

— Рассказывают, что Жансулю потребовалось немало времени, чтобы ответить на первое послание. Теперь понимаю.

Второе послание прибывает на борт «Дюнкерка» с информацией о Соммервиле. Жансуль узнает, что последний вернулся на флот точно в то время, чтобы командовать одним из судов флотилии по высадке английских войск в Дюнкерке, которые прославились тем, что отбросили всех французских солдат к морю, позволив немцам разгромить их там.

— Это начинало пахнуть подвохом.

— Сейчас всё выясню, — сказал нам Паша. — Сообщите моё согласие принять их представителей. Они пошлют мне Ирвина Гленни, капитана «Худ». Я хорошо его знаю. Он мне всё объяснит. Капитан Гленни — настоящий моряк.

К 10 часам катер отправляется от «Фокхаунда». На нём флаг «Арк Ройял».

Раздаются крики возмущения.

— Это провокация!

Антуан наклоняется к соседу и спрашивает: «Почему провокация?» Тот слегка удивлённо смотрит на него, но его мундир военно-воздушных сил объясняет такое невежество относительно протокола, действующего на всех флотах мира.

— Он должен был нести флаг «Худ», что означало бы, что он представитель адмирала английской эскадры. Выходя под собственным флагом, он мог говорить только от своего имени в будущих переговорах. Однако протокол, действующий на всех морях земного шара, совершенно ясен в этом смысле: Соммервиль будет считаться только с информацией своего представителя. У Жансуля не было никакой гарантии относительно надёжности слов, переданных английским офицером.

— Они объявили капитана Холланда. Паша попросил нас проверить, кем был этот Холланд. Нам потребовалась четверть часа, чтобы выяснить, что это бывший морской атташе посольства Великобритании в Париже, как раз перед войной.

— Танцор, они послали танцора для переговоров с Пашой!

— Какая наглость!

Все хотят высказаться. Дискуссия становится общей.

— Это и есть доказательство того, что англичане вовсе не хотели переговоров!

— Если бы они хотели объясниться, они подняли бы флаг адмирала.

— Если бы они хотели договариваться, они послали бы Пашу «Худа».

— В Александрии англичане вели переговоры, там они якобы послали Пашу «Худа».

— В Александрии англичане вели переговоры, они нас не атаковали и всё прошло хорошо. Почему же им были даны такие разные инструкции, одни для Мерс-эль-Кебира, другие для Александрии?

— Месье голлист, Вам следовало бы знать, что ситуация в Александрии была совершенно иной. В замкнутом пространстве бассейна мы находились друг против друга, их пушки нацелены на нас прямой наводкой. Они были в состоянии превратить нас в нечто, разгромить нас, но наши крейсеры были в идеальной позиции, чтобы торпедировать всю английскую эскадру, и также обратить её в прах. У них было время уничтожить нас своими бомбами, у нас — потопить их торпедами. Меньше, чем за четверть часа оба флота были бы разрушены: их и наш. Именно поэтому они были вынуждены вести переговоры. В Мерс-эль-Кебире вся эскадра была на рейде и лишена манёвра. Она была в ловушке. Англичане, будучи с другой стороны мола, были недостижимы для наших торпед. Наши пушки были направлены на сушу! Англичане не боялись абсолютно ничего.

— Говорят, что Паша отказался от встречи с Холландом.

— Нет, это неправда. Паша не отказался принять Холланда. Он только потребовал встречи равных — пятигалунного с пятигалунным.

— Пятигалунный с пятигалунным, это нормально.

— Холланда принял начальник штаба Паши.

Катеру с «Фокхаунда» разрешено пересечь линию дамбы и защитные линии. Он проходит перед кораблями, стоящими на якоре, и пристаёт перед наружным трапом «Дюнкерка». Капитан и дежурные офицеры принимают английскую делегацию. Дежурное подразделение моряков берёт на караул. У Холланда письмо для адмирала Жансуля. Это ультиматум[53].

У Жансуля 6 часов для того, чтобы выбрать: а) присоединиться к английскому флоту в его борьбе против Германии и Италии, б) отплыть с сокращёнными экипажами и прибыть в один из британских портов, где экипажи будут репатриированы как можно быстрее, в) отплыть с сокращёнными экипажами и прибыть в один из французских портов на Антильских островах, где суда будут демилитаризованы или доверены США, экипажи будут репатриированы, как только это станет возможным. Четвёртое предложение, а именно потопить свои суда, будет передано во второй половине дня. В противном случае, англичане прибегнут к силе.

— Что сделал Жансуль?

Он ошеломлён. Он не понимает. Перечитывает в десятый раз ультиматум. В этот момент приходит сообщение о том, что англичане захватили силой в Плимуте и в Портсмуте «Пари» и «Курбе», а также десяток других судов. И «Пари», и «Курбе» — старые суда, не очень опасные. Они стояли у пристани без какой-либо защиты. Сообщалось, что погиб один человек и несколько раненых на борту подлодки «Сюркуф».

Жансуль приказывает всем командирам кораблей эскадры собраться на борту «Дюнкерка», чтобы посоветоваться, как себя вести дальше. Они говорили почти час. Адмирал Жансуль выходит из кают-компании. Он бледен. Протягивает Дюфе бумагу, на которой написана пара строк, и просит передать их Холланду:

— Заверения, данные адмиралом Жансулем адмиралу сэру Дадли Норту, остаются полностью в силе. Ни в коем случае французские суда не попадут целыми в руки немцев и итальянцев. Учитывая суть и форму настоящего ультиматума, вручённого адмиралу Жансулю, французские суда будут защищаться силой.

— Защищаться силой, но как? Для начала надо, чтобы они смогли выйти с рейда!

Почти час спустя адмирал Жансуль подтверждает письменно текст, который он перед этим вручил Холланду. Во втором тексте он указывает, что не атакует английский флот. А также добавляет, что «первый пушечный выстрел, произведённый по его эскадре, будет иметь практическим результатом выступление всего французского флота против Великобритании, результат, который был бы диаметрально противоположным искомому Правительством Его Величества».

— Паша дал слово. Чего ещё желали англичане?

Раздаётся голос. Он кажется дребезжащим. Он звучит с трудом, медленно, как если бы ему трудно было дойти из очень далёкого далёка, забытого, исчезнувшего. Все поворачиваются. Человек обезображен. Правая сторона лица — один сплошной шрам из кусков плоти розовато-фиолетовых оттенков. Можно только догадываться, что это место, где когда-то был глаз, возможно, голубой, а возможно, и зелёный.

Тот, что остался, возможно, другого цвета. Череп кажется лишённым растительности.

Слово чести что-то значит лишь для тех, для кого честь имеет какую-то ценность.

Перед ним поблёкший берёт, украшенный красным помпоном, на чёрном фоне ленты золотыми буквами «Бретань», имя уничтоженного крейсера, это же имя носили почти тысяча других погибших моряков, утонувших, сожжённых в тот день на рейде Мерс-эль-Кебира.

Взгляды становятся более суровыми, печальными. Никто не решается нарушить тишину. Все замолкают перед одним из свидетелей апокалипсиса, выжившим в аду, навечно отметившим его плоть огнём, который уничтожил «Бретань» до того, как корабль исчез с поверхности моря.

Уже почти полдень. Прибыл весь английский флот. Он держится в боевом порядке немного западнее рейда, укрытого плотиной. Береговые батареи разоружены. Французские корабельные башни, направленные в сторону суши, не угрожают английскому флоту.

Едва Холланд закончил доклад Соммервилю, как последний приказывает поставить мины у входа на рейд, сбросив их с двух бомбардировщиков с «Арк Ройял».

— Военные действия в разгар переговоров!

Жансуль начинает понимать весь драматизм своего положения. Но не может ещё вообразить, что английский флот будет стрелять по нему. Приказы, полученные им из Виши, кажутся ему совершенно бесполезными. Ему приказано защищаться! Но как? Его флот стоит на якорях. Его позиция у стенок пирса, высокий мол, холм Сантона справа и позади основной части эскадры делает затруднительным любой ответ по противнику. Его эскадра оказалась в ловушке узкого рейда Мерс-эль-Кебира, где любой манёвр затруднён. Более того, маневрировать пришлось бы под огнём англичан, чтобы попытаться вырваться, уйти в открытое море и развернуться в боевой порядок! Но это невозможно. Он взят в клещи. Коварство Соммервиля, спекулировавшего своим статусом «союзника», заменившего в самый последний момент его друга Уитворта, окончательно сбило его с толка.

— Англичане пришли не для того, чтобы просить нас примкнуть к ним, но чтобы завершить то, что немцы начали за несколько недель до этого. После нашей армии нужно было уничтожить флот.

— Но почему? Мы же были их союзниками?!

— Они не хотели, чтобы наш флот достался немцам.

— Смешно, очень смешно! Доказательство — наш флот был потоплен в Тулоне в 42, никому не хотелось, чтобы немецкий сапог топтал палубу одного из кораблей.

— Тогда почему же?

— На самом деле, это нетрудно понять.

Слабый голос, слегка дрожащий, раздаётся в глубине зала.

— Месье Друэ, вы ещё ничего не сказали!

На нём пенсне, как на старом профессоре начала века, бородка с проседью, редкие волосы тщательно уложены на черепе, но не могут его прикрыть, белая рубашка хочет казаться безупречной, но края манжет не блещут свежестью, старый потрескавшийся воротничок, маленький чёрный галстук.

И он продолжает с видом учёного, профессорским голосом.

— Чтобы понять подлинные причины Мерс-эль-Кебира, вам необходимо проникнуть в голову господина Черчилля, первого лорда Адмиралтейства, знаменитого потомка рода, который прославился в ходе веков, приумножая высокую славу Англии. И коли месье Черчилль начинает войну, то для того, чтобы её обязательно выиграть. Известен ли вам кто-нибудь, кто бы развязал войну, чтобы её проиграть? Политика, которую разрабатывает и осуществляет месье Черчилль, имеет ближайшей целью избежать вторжения в Англию. На следующем этапе он планирует одержать победу. Но он думает и о дальнесрочных послевоенных планах, которые должны вписываться в основные неизменные составляющие английской дипломатии во все времена. В Средиземном море всё ясно: Англия должна удержать своё морское владычество, чтобы гарантировать себе свободный проход в Индию. Для англичан Средиземноморье есть и должно остаться английским морем.

Когда французская эскадра в Атлантике соединяется с французской эскадрой в Средиземном море, морское преимущество Франции становится — в послевоенном контексте — угрозой для Англии. Во время охоты за немцами под руководством Жансуля в ноябре 1939 года, как об этом уже было сказано, англичане с удивлением обнаружили явное превосходство наших кораблей. Они более современны. «Худ», их самый мощный корабль, построен в двадцатых годах, а четверо из наших крейсеров только что сошли со стапелей. Наши корабли более быстроходны. Их максимальная скорость на 10 узлов превышает максимальную скорость английских кораблей. Они лучше вооружены. Черчиллю ясно, что итальянский флот, по планам обязанный контролировать Средиземноморье, был бы сокрушён при первом же боевом столкновении с французским флотом, следствием чего было бы французское превосходство в Средиземном море, чего англичане допустить не могли.

Из этого для первого лорда Адмиралтейства следовал такой вывод: необходимо разрушить любой ценой уже сейчас, на этом этапе, лучшие французские корабли, чтобы потом, в долгосрочном плане, защитить интересы Великобритании.

— Месье Друэ, Ваша всем известная англофобия подводит Вас. Англичане наши самые верные друзья. Они доказали это во время Великой войны. Они доказали нам это, предложив Франции, переживающей самые мрачные годы, пойти дальше, чем простое сердечное согласие, они предложили органическое единство Англии и Франции.

— А что это такое — органическое единство?

— Франция и Англия станут одной и той же страной. У нас был бы общий парламент, а говорить можно было бы и по-французски, и по-английски.

— Как Швейцария? Это была хорошая мысль. Почему её не приняли?

Голосок Друэ, бородка, рвущаяся в бой, мстительное пенсне, пытается перекрыть шум в зале:

— Вы просто болван, месье. Вы не поняли, что в случае этого органического слияния наши колонии перешли бы легко и без единого выстрела в мошну Англии. Наши «дорогие друзья» взялись бы управлять ими без нас, чтобы помешать тому, чтобы, подобно нашему флоту, они не достались бы немцам!

Будучи удовлетворён собственными доказательствами, профессор возвращается на своё место, поглаживая кончик своей бородки с каким-то эйфорическим сладострастием.

В 14-30, в час, назначенный Соммервилем для объявления боевой тревоги и как последнее предупреждение о том, что срок ультиматума истекает в 15‑30, Жансуль, не знавший о распоряжениях Соммервиля, просит его продолжить переговоры и прийти к соглашению на почетной основе. Лишь в 16‑15 Соммервиль приказывает Холланду вернуться на борт «Дюнкерка» для продолжения переговоров.

Впоследствии Холланд признавался, что лишь во время этой второй встречи адмирал Жансуль впервые по-настоящему осознал реальность английской угрозы. Только лишь в этот момент он понял, что невозможное возможно, что следовало ожидать худшего, что он столкнулся с трусостью, предательством, что он даже и думать не мог о таком ультиматуме, который был ему предъявлен этим утром. Что это не было кошмаром, что он окончательно проснулся, весь в поту, дрожа от мысли, что мог быть выдуман такой чудовищный сценарий.

Но кошмар рядом с ним, он вполне реален, до него можно дотронуться, он отражается в его глазах. Это ультиматум Соммервиля.

Вот тогда он сообщил Холланду секретные инструкции, полученные им 24 июня от Дарлана под его личным кодом Ксавье‑377.

Дарлан приказывал принять все меры, чтобы ни один французский корабль не попал в руки немцев или итальянцев. Для этого корабли должны были, прежде всего, попытаться добраться до Антильских островов, затем направиться в один из портов США, чтобы быть там разоружёнными, поскольку в это время США ещё были нейтральными. В крайнем случае, все адмиралы флота должны были принять секретные меры потопления, чтобы не позволить врагу силой захватить корабли. Именно эти инструкции были буквально исполнены в 1942 году, когда весь флот в Тулоне был потоплен, чтобы он не попал в руки немцев. В своём послании Дарлан указывает, что его приказ должен быть исполнен несмотря ни на какие контр-приказы, которые бы ему пришлось отдать впоследствии. Он предвидел, что может сложиться обстановка, в которой он уже не будет хозяином своих актов и поступков, что ему придётся отдавать распоряжения, противные его воле. В этом случае, писал он, командиры подразделений обязаны не повиноваться ему. Сказано более, чем ясно. Дарлан отдал приказания, которые нужно было отдать, чтобы французский флот не попал в руки немцев или итальянцев.

— Капитан Холланд, секретные инструкции, которые я получил, предписывают мне направиться на Антилы или в США, чтобы там разоружиться. Эти инструкции соответствуют вашим требованиям.

Жансуль замечает Холланду, чей французский был безупречен, что полученные им секретные приказы, соблюдают условия ультиматума британского Адмиралтейства и что он готов их исполнить.

Холланду и этого было мало:

— Дайте нам письменное заверение в том, что разоружение произойдёт под контролем английского правительства.

И продолжает настаивать:

— Более того, чтобы получить гарантию в том, что вы не отправитесь в море пополнить ряды немецкого или итальянского флота, вы должны согласиться с тем, что все ваши корабли переходят под английское командование.

— Под английское командование? — раздаётся голос в зале. — Но это было невозможно!

К Жансулю прибегает радист, в руках у него новое послание Соммервиля. Ультиматум истекает в 16‑30, а ведь Холланд поднялся на борт «Дюнкерка» в 16‑15!

Холланд обращает внимание Жансуля на то, что он получил от Дарлана, в частности, приказ затопить корабли.

— Адмирал Дарлан предоставляет вам также возможность затопить свои корабли. Это полностью нас удовлетворило бы!

— То есть тогда Вам не пришлось бы это делать самим. Давайте, месье, пусть у Вас хватит, по крайней мере, храбрости дойти до конца в Вашей вероломности! Стреляйте, стреляйте в нас, господа англичане!

После этой коротки вспышки гнева Жансуль немедленно взял себя в руки и продолжил, стремясь уловить взгляд англичанина, который всё время прятал его на уровне своих ботинок:

— Я не могу представить себе даже на мгновение, что Вы сможете открыть огонь по моей эскадре. Мы сражались вместе всего несколько месяцев тому назад. Ваш «Худ» и вся эскадра были под моим командованием. Как Ваш адмирал может отдать приказ стрелять в меня? Неужели он способен на такую низость?

Холланд молчит, как карп, затем бормочет:

— Мы моряки. У нас есть приказы. Я должен их исполнять.

Жансуль поднимается. На его лбу большие капли пота.

— Прошу передать адмиралу Соммервилю, что согласно полученным мною инструкциям, а Вы подтвердите, что они соответствуют посланию, которое Вы мне передали, я отдаю приказ моей эскадре отплыть тотчас же к Антильским островам, чтобы там начать разоружение. Делайте то, что Вам подсказывает совесть. Что касается меня, месье, я выполню свой долг, но с честью.

Соглашаясь с отплытием на Антильские острова, а затем в США, он убеждён в том, что удовлетворяет 3‑ю альтернативу, предложенную Соммервилем[54]. Ему кажется, что тем самым он спасает эскадру, но больше всего он думает о том, что у него будет возможность сохранить честь и продолжить борьбу, согласно его интерпретации секретных инструкций Дарлана. Он тяжко ошибается, англичанин пришёл, чтобы уничтожить его.

Жансуль приказывает проводить Холланда на корму к наружному трапу. Караул отдаёт ему честь. 16‑25.

В 16‑29 оптическим сигналом Холланд информирует Соммервиля о том, что Жансуль согласен направиться на Антильские острова. Но добавляет он маленькую подлую фразу: «Не все условия ультиматума приняты»[55].

В 16-57, не дожидаясь, пока Холланд поднимется на борт корабля и доложит лично о результатах переговоров с Жансулем, Соммервиль приказывает открыть огонь. Линия английских кораблей вспыхивает огнём. Французская эскадра совершенно неспособна отвечать. Никто к этому не готов. Это убийство.

В течение всего этого расстрела Холланд остаётся на борту своего катера, на выходе из рейда, что отлично помогает ему управлять огнём английских пушек по французским судам. Лишь в 18‑14, когда первый акт расправы закончится, торпедный эсминец заберёт его вместе с лейтенантами Спирманом и Дэвисом, а также с моряками «Фоксхаунда», дежурившими на борту катера.

— Паша приказал отплыть на Антилы, как и просили его англичане! Что им ещё надо было?

— Они никогда не хотели вести переговоры. Они пришли, чтобы нас разгромить. Всё остальное, это — кино. Их танцор, этот Холланд, был уполномочен лишь строить нам гримасы.

Первый залп — недолёт. Снаряды падают перед молом. Второй - перелёт. Снаряды попадают в пирс. Третий — точен. Резня может начинаться. Методично, без перерыва.

Хорошо осведомлённые Холландом, убийцы быстро пристреливаются. Англичане стреляют, как на учении. С третьего залпа снаряд 380 мм разрывается позади второй трубы «Бретани», другой вспахивает корму «Прованса», а третий взрывает ангар с гидросамолётами «Дюнкерка». Снаряды падают посреди рейда, вздымая громадные столбы воды. Хватит четверти часа, чтобы разгром завершился. Никогда ещё морская «победа» не причинила столько разрушений. Никогда ещё не было столько погибших за такое короткое время!

С завыванием смерча на «Бретани» вспыхивает одно из бортовых орудий, чёрный дым поднимается выше мачт. Чудовищно искалеченные трупы уже усыпали палубу. Вся корма старого крейсера в пламени. Люди бегают повсюду, не зная, что делать. Никто не готов к случившемуся. Не было дано сигнала к бою, и не случайно! Никто не мог поверить, что в этот день одно из самых ужасных военных преступлений, в тысячу раз гнуснейших, чем Пирл Харбор, будет совершено. Некоторые раздеты по пояс. Лица других покрыты жиром, тела измазаны мазутом. Это такой ад, по сравнению с которым ад Данте кажется раем. Ещё одно бортовое орудие вспыхивает на «Бретани», вспарывая корпус. Из чудовищного отверстия мазут стал растекаться в море, оно принялось гореть. Два других снаряда 380 мм падают на нос «Прованса». Шрапнель подобно псевдогигантам сносит целые группы моряков, занятых тушением пожара, оставляя после себя аллеи окровавленных трупов. Смерть повсюду: на палубах, в коридорах, в трюмах. Чудовищные морды пушек 406 мм и 380 мм «Гуда» рвут и мечут, чтобы кошмар не заканчивался. Беспощадное разрушение продолжается. Тонны стали продолжают обрушиваться с неба, объятого огнём и дымом.

— Тридцать шесть залпов, они обрушили на нас тридцать шесть залпов.

— Несколько тонн стали на рожу.

— Почти 1300 убитых за четверть часа!

— 977 точно с «Бретани».

— А мы, что мы сделали? Отстреливались?

Нет. «Дюнкерк» ответил белым дымом, тотчас за ним «Страсбур»[56]

— Белым дымом!

Все поражены.

Тишина за всеми столиками. Стрелять белым дымом означает холостыми. В этих случаях дым, выходящий из стволов, белый, а не чёрный. В этом случае противник знает, что его визави не защищается, не собирается защищаться, что он отказывается стрелять, сражаться. Для адмирала Жансуля выстрелить белым дымом означало соблюдение данного им слова, отказ стрелять в союзника, что бы там ни случилось.

— И весь флот последовал за флагманом.

— Конечно. Если корабль Паши стреляет белым дымом, значит, это был приказ Паши.

— А англичане продолжали стрелять?

— Да.

— А мы продолжали отвечать белым дымом?

— Да, во время всего боя мы отвечали белым дымом. Отовсюду неслось железо и прямо нам в рожу, а мы, как идиоты, не отвечали.

— В это трудно поверить, это немыслимо.

«Провансу» удалось развернуться на своих якорях и отдать швартовы. В тот момент, когда он добрался до центра рейда, чтобы выйти в открытое море, две бортовые пушки поражают его в корму, вызвав новый пожар и открыв пробоину. Корабль начал медленно погружаться в воду кормой. Другой залп попал в центр судна. Он стал выползать из боя, как смертельно раненный зверь, направляясь к Розвилю, чтобы выброситься там на песок пляжа. В его корпусе бушует пожар, угрожая ежеминутно взрывом боеприпасов. Кучка артиллеристов борется с этим адом, чтобы спасти экипаж от апокалипсиса, помешать огню достичь боеприпасов, чтобы взрыв не разнёс всё вокруг.

Вокруг столько дыма, что видимость на рейде стала почти нулевой. В ярко-красном цвете пожаров, пожирающих свою добычу, вырисовываются трубы, мачты, пушки, силуэты, которые ещё сохранили признаки разума. После того, как неожиданность прошла, чувство дисциплины экипажей берёт верх. Это уже не несчастные, ищущие повсюду спасение, но люди, отказывающиеся сдаться, поддаться трагедии, которая их постигла.

Немного позже, 17‑00, Жансуль просит прекратить огонь, чтобы подобрать раненых и эвакуировать суда. В ответ он получает следующее: «Пока я не увижу потопленными все ваши корабли, я буду продолжать стрельбу»[57].

Натолкнувшись на такое упрямство, на стремление всё разрушить, Жансуль отдает приказ попытаться выйти из боя. Несмотря на град снарядов, нескольким матросам удаётся отрубить топором якорные цепи, которые удерживают противоторпедные корабли. Получив неожиданно свободу, они вырываются. Менее чем за две минуты им удается увернуться от огня, они идут в центр, набирают скорость и на скорости больше 20 узлов выбираются из прохода в открытое море, к жизни. Не думая о минах или заградительных сетях. Все проходят, кроме «Могадора», который задевает кормой одну из мин, поставленных несколько часов ранее одним из самолётов «Арк Ройял». Удар такой силы, что «Могадор» взлетает вверх, сползает на левый борт, как машина на лёд. Все люди, находившиеся на корме, унесены взрывом. Тут же возникает пожар. Несмотря на опасности, на гибель, на снаряды, которые продолжают падать, два буксира прибывают в следующую минуту, чтобы подхватить «Могадор» и вытащить его на пляж Сент-Клотильд. Он потерял свои винты. Нет больше штурвала. Остался один остов.

В глубине рейда продолжается драма «Бретани». Несколько залпов настигли корабль. Он всё сильнее даёт крен, но его палачам этого мало. Плотный огонь по-прежнему сконцентрирован на нём. На задней мачте все развивается разорванный, прострелянный, почерневший от взрывов флаг, подобно Гаврошу, издевающемуся над живодерами, которые расправляются с ним. Под страшный грохот двойного попадания бортовых пушек 406 мм между трубами корабля он получает последний удар. Гигант смертельно ранен. Он наклоняется на бок. Матросы на палубе скользят вдоль киля, другие бросаются в море. Некоторые оказываются там без сознания. Им трудно плавать в плотном слое мазута, который разлился по поверхности воды. Многие утонули, другие горят там, как факелы, освещая поверхность рейда. Матросы из погребов, из машинного отделения, у затворов обречены на мучительную смерть. Система закрытия, которая управляет дверями и перегородками, блокирована. Им придётся умереть в гробу из чугуна и стали.

Море горит вокруг «Бретани». Треногая мачта погружается в воду, затем обе трубы. Киль всплывает, чтобы тут же плавно исчезнуть. Новый, совершенно бесполезный залп поражает корабль ещё раз.

Часовые форта Сантон берут на караул, со слезами на глазах, чтобы последний раз приветствовать то, частью чего они были сами.

Голос дрожит от волнения. Горловой кашель. Плохой кашель. Кто-то незаметно смахивает слёзы, кто-то сморкается слишком громко.

Гомес продолжает.

«Дюнкерк», хотя и очень пострадал, также сумел сняться с якорей. Но только он начал сниматься с морских якорей, как залп двух бортовых орудий накрывает его, он тяжело ранен. Чтобы избежать потопления, его командир выбрасывает корабль на сушу против плотины маленького рыболовного порта Кебир.

Другой боевой крейсер, «Страсбур», принимает иное решение, пытаясь избежать бурю огня и железа. Капитан «Страсбура» велел травить, а не тянуть якорную цепь, а швартовые рубить топорами. Затем на полной скорости бросается к проходу. Он пересекает рейд, прорывает заградительные сети, которые опоясали бухту, оказывается в открытом море и соединяется с четырьмя эскадренными эсминцами, которым уже удалось вырваться. Вместе они маневрируют и занимают боевой порядок. Завязав борьбу пятеро против семнадцати, они надеются облегчить судьбу своих братьев, оставшихся в западне на рейде, заставив противника направить часть огня против них.

Судьба готова измениться. Почти 18-30. Несколько минут после того, как «Страсбуру» удалось вырваться из ада, чёрный дымок появляется на востоке на линии горизонта, сначала едва заметный. Он превращается в чёрную точку, которая начинает расти. Надежда меняет лагерь. Она возрождается у жертв Мерс-эль-Кебира, как только они смогли различить тонкий силуэт «Индомптабл», пришедшего из Алжира с невероятной скоростью в 50 узлов, заставив котлы работать на полную мощность, рискуя в любой момент взорваться. Буквально летя по волнам, он идёт на помощь. С ним на помощь Жансулю идёт вся алжирская эскадра.

Соммервиль приказывает кораблям «Аретьюза» и «Ентерпрайз», а затем и «Худ» с «Валиант» идти навстречу «Индомптаблу», который даже в одиночку начинает борьбу. Дальности английским орудиям явно недостаточно, чтобы побеспокоить француза. Им приходится маневрировать, чтобы избежать его торпед. Но одному «Индомптаблу» нереально вести бой. Нужно дождаться подхода алжирской эскадры, чьи многочисленные дымки предвосхищают её быстрое приближение.

В 18-50 Соммервиль приказывает шести «Swordfish» атаковать торпедами «Страсбур» и эскадренные миноносцы. Но едва они взлетели, как в небе появились истребители с базы Сенья: это были «Dewoitine 520», поднятые по тревоге после получения просьбы французской эскадры о помощи. Их преимущество сокрушительно. Два английских бомбардировщика были немедленно сбиты. Четверо в полной панике укрылись на английском авианосце.

С прибытием алжирской эскадры в полном составе из шести крейсеров и четырёх миноносцев «победа» явно сменила лагерь. Эскадра позора вот-вот была бы взята в тиски между алжирской эскадрой, в открытом море, «Страсбуром» и четырьмя эсминцами на востоке, на суше батареи форта, контролирующие Мерс-эль-Кебир и ещё способные вновь обрести свою мощь, в воздухе истребители «Dewoitine», чья база находится всего в нескольких километрах, они намного превосходят по скорости самолёты на борту «Арк Ройял» и могут, наконец, вмешаться в борьбу.

Столкнувшись с риском борьбы на равных, как всегда трусливый, Соммервиль предпочёл подлое решение. Он приказал всем своим кораблям поставить громадную дымовую завесу, спрятаться за ней и скрыться. Будучи уже не в состоянии потопить все французские корабли, как он об этом заявил Жансулю, он бежал самым жалким образом.

— Командиры эскадренных миноносцев, увидев, как удирают англичане, запросили разрешение адмиралтейства преследовать и разгромить английскую эскадру торпедами, пока она не успеет скрыться в Гибралтаре. Адмиралтейство отказало. «Они по-прежнему наши союзники. Вам не следует ошибаться врагами, и заниматься делом немцев».

— Адмиралтейство отказало. Немыслимо!

— Однако это так.

Человек сидит в глубине зала. Он худощав, тонок, не очень высок, кожа матового оттенка, узкое лицо, выступающие скулы. Его взгляд выдает переживания, связанные с этой драмой. Его акцент напоминает пустоши низких холмов, окружающих Ниццу. Интонации его голоса, тембр его горла позволяют фильтровать далекое звучание колоколов, которое разносит ветер с альпийских лугов. На его голубоватой спецовке, измазанной жиром и салом, можно ещё различить нашивку подводника, старшего матроса-электрика.

— Я был на борту «Ариан», подлодка 550 тонн, класса «Сирена». Нас на борту было сорок человек. Мы были на манёврах в море в районе Мерс-эль-Кебира.

— Рассказывай, Поль.

— Кто это? — спросил Антуан у соседа.

— Маиссё. Его зовут Китайцем. Он тоже был в Мерс-эль-Кебире. Кажется, старшим матросом-электриком[58].

Маиссё рассказывает.

— Мы были в открытом море, когда радист перехватил обмен посланиями между «Дюнкерком» и Адмиралтейством. Мы получили также все послания, которые Жансуль посылал командирам своих кораблей. Тогда наш старик приказал вернуться в Мерс-эль-Кебир. Когда показался берег, мы увидели, что отовсюду подымался дым, из осторожности нам было приказано уйти под воду. Мы прибыли, когда драма была в самом разгаре. Старик на минуту прилип к перископу до того, как реагировать, пытаясь понять, что там наверху происходило. Он позвал своего помощника Шюбнеля, он был из Альзаса, чтобы тот тоже посмотрел. Помощник посмотрел и принялся ругаться по-немецки. Наш старик, нормандец, здоровый мужик, был мертвенно-бледный.

— Чёрт побери, почему они стреляют холостыми? Они сошли с ума!

Он велел нам взять курс на северо-восток, чтобы обогнуть английские корабли, а затем вернуться на траверзе «Худ». Мы зарядили наши семь аппаратов.

— Сейчас я их сделаю, — злился Фортье, уткнувшись головой в перископ. — Сейчас я их сделаю, этих сволочей.

Но офицер с двумя галунами сказал ему, что лучше было бы запросить разрешение Алжира сделать из них кашу.

— Мы не участвуем в войне. Они вроде наши союзники.

— Если я запрошу разрешение набить им морды, эти сволочи запретят мне это!

— Месье, прошу Вас, Вы не можете им врезать без приказа. Это гарантированный военный трибунал.

Фортье снова разразился руганью.

— Какой бордель!

— Маиссё, скажите радисту связаться с Алжиром, — приказал мне Шюбнель.

Старик одобрил. Алжир ответил почти сразу: «Запрещено стрелять».

Тогда старик повернулся к Шюбнелю и сказал ему:

— У меня в кают-компании завалялась бутылочка кальвадоса. Пошли отпразднуем вместе эту новую «победу» англичан над нами.

Они протрезвели, когда через день мы были на траверсе Тулона.

Слова сжимаются, сталкиваются в горле у подводника. Это вовсе не спокойная гармония провансальских колоколов звучит в его голосе, но глухой ропот потоков, которые преодолевают Меркантур. Голос прерывается; подводник опускает голову, сжимает её руками. Долгое, печальное, горькое рыдание сотрясает его.

И снова тишина падает на столики.

— У «Худ» не было шанса.

— И у «Фоксхаунд».

— И у«Арк Ройял».

— С морем шутки плохи. Иначе жди беды. Море не обмануть. Последнее слово всегда за ним. Оно наказывает жуликов, рано или поздно.

— В случае «Худ» ждать пришлось недолго.

— Не говорите глупости. Вовсе не морякам, пошедшим ко дну, довелось праздновать, а этим ловчилам гомикам из адмиралтейств всех флотов мира. Только вчера был приём в Адмиралтействе. Столы ломились от явств и шампанского, мы же должны выкручиваться с нашими продуктовыми карточками!

Солнце как-то незаметно покинуло небо. День стал клониться к ночи, опуская тяжёлый занавес сумерек на сцену трагедии. Облако из маленьких красных тучек пришло на смену чёрным гроздям, вылетавшим из стволов пушек-убийц. Первая звезда проткнула небо. Затем луна, мертвенно-бледная, безжизненная накрыла своим смертным покровом рыдания людей. В этой ночи не будет покоя. Отдых стал невозможным для тех, кто остался жить, кому ещё предстоит проснуться, и снова повторять, что они и представить себе не могли, этот братоубийственный кошмар. Пережившие не смогут более увидеть этот момент нежности, когда сумерки сгущаются, чтобы уступить место обещаниям рассвета.

Ароматы любви цератония, горького миндаля, разносимые ветром, прилетевшим с ближайших холмов, укрытых оливковыми деревьями, были поглощены грязным запахом пороха, сажи, горячего жира, горящего металла и масла в пламени. Аромат жизни уступил место испарениям смерти. Крики чаек, которые ссорятся из-за нескольких кусков рыбы, из-за мусора, смолкли, уступив место призывам умирающих. Завтра земля не раскроется, чтобы впитать благодать дождя, но для того, чтобы принять длинный ряд чёрных гробов.

В Оране больницы и клиники переполнены. Морские пехотинцы превратили в морг единственный зал кинотеатра. Непрерывно увеличивается ряд трупов, большинство из которых чудовищно изуродованы. Моряки снуют между дебаркадером и последним убежищем в алжирской земле, доставляя останки своих подло сражённых братьев по оружию.

Робкие тени бегут по набережным, прерываются вспышками пожарищ, которые освещают своими кровавыми факелами следы побоища, чтобы потом быстро исчезнуть в цветах траура, где свету нечего делать.

А тела выстраиваются в шеренгу, тела людей, которым не придётся радоваться жизни, ощутить её страдания и страсти, мгновения счастья, проведённые с жёнами и детьми, людей, для которых чувство чести было священным, людей, которым довелось слишком быстро встретиться с миром теней и памятных досок ex-voto, со всеми этими «мы не забудем тебя», с сердцами, украшенными фотографиями гордого моряка, который лишь раз окунулся в воду на рейде Мерс-эль-Кебира, чтобы обнаружить там холодную воду смерти. Узы, связывавшие их с местами, где сердца бились в унисон, были разорваны смертоносным безумием, которое ничто не может оправдать. У них не было грехов перед жизнью. И всё же они мертвы. Они не жульничали. А у них отняли самую большую ценность — жизнь, а ведь им так хотелось верить, надеяться. У них украли эту надежду те, которые должны были укреплять её. Надеяться, зачем, для кого? Разве надежда не была последней из болезней, вылетевших из ящика Пандоры, в котором кишели все несчастья человечества?

Ночь полностью вошла в свои права. На улочках Мерс-эль-Кебира бродят потерянные, пьяные от гнева и мести группы полуголых моряков. Это выжившие. Потрясающий жест братства, солидарности: коренных французов и алжирцев, богатых и обездоленных, буржуа и бедных рыбаков — всех принимают, оказывают помощь, ободряют. Неожиданно, на окраине городка слышится долгий похоронный крик. Протяжное монотонное пение: берберские песни мёртвых заполняют пространство ночи, чтобы помнили, чтобы проводили сына, моряка, родственника, друга в рай, обещанный ему полумесяцем или крестом. Плач и крики сливаются в молитвенную литанию. Женщины отвечают заплаканной матери. Возгласы отчаяния ширятся, разносятся тёмными тучами, пропитанными запахами пороха и серы, они накрывают маленький порт, который навсегда распрощался с миром.

На следующий день, 5 июля, перед бесконечной вереницей гробов адмирал прощается со своими детьми-моряками. В толпе плачущие женщины и мужчины. Они оплакивают живого человека, которого у них отняли. Они оплакивают и свою судьбу, будущее, то, что им обещает завтра.

Что нужно сделать, чтобы возродить надежду, против кого надо бороться, чтобы завоевать мир? Сражаться? Зачем? Что остаётся от ценностей, которые им преподавались, которые им передавались от поколения к поколению женщинами и мужчинами чести, если путь долга вымощен такими трагедиями? К кому обратиться теперь? К Лондону? Это теперь невозможно. Остаётся, увы, Виши. Возможно, завтра к американцам или русским, если они решатся вступить в войну против нацистов.

За сутки и ещё ночь адмирал Жансуль постарел на десять лет. Даже голос изменился. И всё же он находит в себе силы сказать несколько слов, обняв мать одного из погибших моряков, выходца из Орана. «Обнимая Вас, мадам, я обнимаю матерей всех моих дорогих детей». Аббат Коегер, кюре прихода и капеллан ВМС, обычно весьма говорливый, чьи проповеди с кафедры зачастую запоминались навсегда, а иногда, в эти трагические годы, захватывали людей, которых война вырвала из их очагов, так вот сейчас даже у него не было слов. Произносит всего несколько слов, чтобы напомнить живым о том, что смерть — это переход к лучшему миру, в котором мы все встретимся с нашими дорогими ушедшими. Он отпускает грехи. Отряд моряков берёт на караул. Горнист медленно играет отходную по погибшим.

Но и это ещё не всё. Худшее ещё впереди.

Через день, 6 июля, с рассветом на маленьком рейде, заваленном обломками чугуна и стали, появляются самолёты британцев. Первый раз они облетают рейд. В это время рыболовный траулер «Тер-Нёв» маневрирует возле выбросившегося на берег «Дюнкерка», готовясь извлекать членов экипажа, оставшихся на борту. Операция начинается. Они думают, что для них ад кончился.

— Ведь по каретам скорой помощи не стреляют, — думают они.

Атака стремительна. Самолёты разворачиваются, возвращаются и пикируют на «Дюнкерк» с востока, солнце оказывается сзади них. Первая волна состоит из шести Swordfish. Вторая из трех Swordfish, эскортируемых шестью Swordfish. Неожиданность полная. Подлецы исчезают, почти касаясь воды, в направлении северо-запада.

Пять из шести торпед, сброшенных во время первой атаки, поражают цели и снова попадают в «Дюнкерк». На втором проходе истребители-бомбардировщики Skuas сбрасывают несколько цепочек бомб. Одна из них поражает точно «Тер-Нёв». Уже эвакуированные моряки снова буквально скошены. Их тела взлетают в воздух, ужасный парашютный десант, из которого вырывается чёрный дым. «Тер-Нёв» тонет за несколько секунд. Ещё одна бомба пробивает широкую брешь в безжизненном корпусе «Дюнкерка». Буксир «Естерель» буквально разрезан пополам третьей бомбой. Он мгновенно тонет.

Моряки, оставшиеся на борту «Дюнкерка», а за ними и моряки «Прованса», а также береговые батареи смогли опомниться во время второй атаки. Они уточняют свою стрельбу и попадают не раз в британские самолёты. Один Skuas разбивается при посадке на авианосец «Арк Ройял». Его экипаж спасают.

«Коммандан-Тест» и два эскадренных миноносца вышли в море ещё до зари и смогли избежать этого нового преступления. Они встретятся со «Страсбуром» и его эскадренными миноносцами, а также со всей алжирской эскадрой в Тулоне.

Но и это не всё. Обезумев от крови, озлобленные незначительным успехом их предательского замысла, англичане ещё в течение нескольких дней продолжат побоище, атакуя всё, что носит триколор.

Но кто же отдавал подобные приказы? Что это были за люди, которые так слепо повиновались? Можно ли считать людьми тех, кто сделал то, что никогда не делали самые дикие животные?

Достоинство человека присуще ему каждый день, оно строится каждый день. Это выбор, воля, личная ответственность, которую никогда не перенести на коллектив. Нельзя отмыть руки от преступления, в котором участвуешь, перекладывая ответственность на другого. Человек, сознательно совершающий поступки, несёт за них ответственность, отвечает за свои поступки вместе с тем, кто приказал их совершить.

— Где был потоплен «Риго де Генуйи»?

— Я помню, что он был потоплен английской подлодкой через один или два дня после Мерс-эль-Кебира, во второй половине дня.

— Его потопила «Пандора». «Сент-Барб» был задет и взорвался. «Риго де Генуйи» затонул за несколько минут. Погибли люди и сам корабль. Никого не удалось спасти.

Опять мёртвые.

Он встаёт. Он думает обо всех этих погибших моряках, о всех убитых на этой войне, он снова думает о Бертране, которого эта глупая война отняла у него перед Пор-Жантий. Его подлодка «Понселе» столкнулась с судами Каннингхэма. Обнаруженная и подвергнутая бомбардировке, она всплыла на поверхность, чтобы эвакуировать свой экипаж. Оставшись в одиночестве, Бертран затопил лодку и добровольно ушёл на дно со своим судном.

Всё! Хватит! Он устал, измотан, разбит. Он чувствует себя одиноким. Выходит из кафе и медленно уходит в сторону аэропорта, чтобы разыскать свой самолёт и вернуться в Борго.

Что ему остаётся?

Теперь он знает, что больше не поднимется в воздух. Об этом говорят ускользающие взгляды друзей, многочисленные намеки на то, что нельзя допустить, чтобы противник захватил пилота, который мог бы знать место и точную дату высадки. Очень скоро ему сообщат о запрете на полёты для допущенных к этому секрету. Антуан улыбается, думая об этом предлоге. Детском и размягчающим. Все боятся за него, а вдруг он исчезнет, унесённый смертью, в то время как для него не летать хуже, чем смерть. Пыль, поднятая люстриновым рукавом чиновника, сочинившим текст приказа о снятии с полётов «по причинам внутренней безопасности», скоро положит конец потрясающей эпопее покорения им и его друзьями последней мечты человечества о завоевании неба. Но разве можно росчерком пера разрушить их братство? Никому не удастся отнять у него самое большое счастье. Смерть и так уже отняла у него столько друзей... Франсуа, Жан, Анри, Марсель и скольких ещё, вроде того старого пилота, титана, упавшего на землю во время вечерней грозы. Он ел свой суп, втянув плечи в тяжелое кожаное пальто. Ни слова не сорвалось с его губ. Молчаливый в усталости, как в бою, он никогда не рассказывал о своих подвигах, свидетелей которым не было, и никто не сумел бы поведать о них. Обычный перелёт, когда всё восстаёт против самолёта, когда пилот должен обуздать своего коня, чтобы заставить его взбираться по крутым склонам неба и вести его в ту точку, которую отбросы человечества не могут достичь.

Хризалида пустыни захлопнется за ним, стараясь заманить его в заурядность буден, состоящих из чёрных низостей и сомнительных обязанностей. Он растратил себя, стремясь построить шаг за шагом гору, с которой можно было бы обнаружить поля братства, чтобы найти там лишь чёрную орду варваров, рекрутирующих своих подручных среди тех, кого называют врагами, и тех, кого называли союзниками. Есть ли разница для всех моряков, погибших в Мерс-эль-Кебире, между немецкими и английскими мундирами? Они хотели мёда и роз, а их заставили проглотить колючки и кремень. Холод ночи накрыл их своим покровом. Песчаные ветры заставили их склонить головы, пасть лицом в землю, в лохмотьях, рот забит пеплом костей их отцов, отдавая вместе с потом, мало-помалу, всю воду их тела.

Опыт подсказывал ему, что любые слова поддержки напрасны.

Он должен был покинуть их, оставив наедине с песнями тризны и жизни, с самостоятельными поисками спасения, наедине со своей судьбой. Моряки «Бретани» нашли выход, эпилог или развязку в крещении холодными водами моря, стиравшего следы крещения смертью от нечистот земных рек.

Зов чайки напоминает ему неожиданную красоту первого движения концерта Сибелиуса. Небо открывает ему свои объятия, чтобы повести его в бесконечный полёт к потерянному Авалону, к этой лазури, в которой смешиваются волны неба и тучи моря, потерянный Олимп, который их принял, одних за другими, заглушая их слова и сопровождая их к покою. Остаётся только он. Глагол обрёл плоть, а плоть вновь стала духом.

Ему претило жить в будущем, в котором новые ничтожества перекрасили бы выживших в безмолвную толпу. У него больше не оставалось резерва радости. Он потерял ключ, открывающий врата, за которыми таились слова, распространяющие тепло солнца в венах трупов, приоткрывающих их глаза и заставляющих обнаружить коралловые рассветы, которые рисуются в гимне крыльев многокрасочных птиц. Они привели людей к островам дождей и серых птиц через печали войны, через пропасти страстей, чтобы восславить корабль. Он воспевал бы доски и гвозди, снасти и паруса. Он воспевал бы пильщиков, кузнецов, канатчиков и ткачей. Он не воспевал бы адмирала и его галеру.

— Вы вылетаете сразу, командир?

— Да, как можно быстрее.

— Вам не привыкать лететь ночью, не так ли?

Механик улыбается ему. Он напоминает ему другого механика. Но где он?

— Ваш самолёт в отличном состоянии. Всё нормально, никаких предупреждений на этот вечер не было. Спокойно доберетесь до Борго. Если же что-нибудь случится, мы Вас предупредим. Впрочем, этого нам только не хватало, сейчас, когда война почти закончена. Говорят, что скоро будет высадка. В любом случае, поберегите себя, командир.

Под колёсами мчится полоса. Лёгкое усилие штурвала. Птица снова в полёте.