Шел 1818 год. Переехав в Мортвилль по указанию моего отца, я устроился в подмастерья к местному производителю ткацких станков. Параллельно подрабатывал в местном пабе и старался выжить на те копейки, что мне приносила моя неблагодарная работа.

Парень я был видный – высокий, работящий, сильный. Пользовался большим интересом со стороны дам, однако, к моему большому сожалению, не мог жениться, так как был беден.

Но если бы ты назвала меня рукастым и трудолюбивым, то попала бы в точку! А посему уже через год мастер завещал мне свою мастерскую, так как был бездетен. Кончина его пришла немного позже и совершенно неожиданно – он умер от лихорадки. Тогда бушевала странная болезнь, местные прозвали ее «английский пот» – от появления первых симптомов и до летального исхода не успевало пройти и несколько суток.

Однако, погоревав, так как я успел привязаться к мастеру и был безмерно благодарен за такую честь, как наследство, я все же взял себя в руки и начал упорно работать. К середине 1820 года я уже слыл единственным хорошим мастером в Мортвилле, а мастерская Лонгхорна гремела так, что даже жители Луисфорда приезжали заказать ткацкое оборудование.

Деньги потекли рекой. Я был так счастлив, что даже не заметил, как ко мне то и дело снуют матушки юных девиц, чтобы оценить меня, мой бизнес и невзначай подбросить фотографии их дочерей. А мне было не до любви – я дорвался до достатка и тешил себя мыслью о том, что когда-нибудь потом обязательно женюсь, но сейчас нужно не переставая работать и работать.

И вот однажды в мастерскую пришла она…

Я чуть челюсть на стол не уронил. Такая красавица, что можно было бы разум потерять от одного лишь взмаха ее ресниц! Стройная, статная, черноволосая, с глазами цвета весны. Чудо, а не барышня.

Девушка хотела заказать новую прялку. Как она тут же мне и рассказала, ее увлекало шитье и вышивка. И больше всего на свете она обожала вышивать милые маленькие носовые платочки.

От такой нежности и дамской кокетливости я чуть со стула не упал. Беатрис, именно так она мне и представилась, снесла все мои предыдущие привязанности лишь одной своей улыбкой.

Я влюбился с первого взгляда. И, что самое странное, ее интерес к моей персоне так же стал вполне очевиден после того, как она стала уж слишком часто захаживать в мою мастерскую.

Мы начали узнавать друг друга. Так я понял, что Беатрис из самой богатой семьи города. Она не стеснялась этого и никогда не скрывала, что приходится дочерью основателю Мортвилля.

Пугало ли это меня?

Ничуть!

Я понимал, что сам не пальцем деланный, да и бизнес пошел в гору! Чем не жених, если речь идет о взаимной симпатии?

Короче говоря, в конечном итоге я все же не выдержал и сделал ей предложение. Скопил деньжат, купил роскошное кольцо, подготовился к ее отказу, но… она согласилась!

Знакомство с родителями прошло с натяжкой. Зато так я узнал, что у Беатрис есть еще две сестры, Мария и Лукреция. Забавно, но Беатрис в семье считалась дурнушкой, что странно – для меня-то она была самая красивая на свете. Да и разницы с красотой ее сестер я никакой не заметил. Однако оттого отец ее, Герольд Клик фон Свампвичфильд, так легко и отдал дочь мне в жены, что считал: если не я, то Берти останется в старых девах. Старый дурак!

Свадьба прошла скромно, но по-семейному уютно, если не брать в расчет вечно кислые мины родственников невесты. Однако неожиданно я нашел общий язык с Лукрецией. Она была самой младшей из сестер и, даже несмотря на мою любовь к Беатрис, готов признать, самой доброй и душевной среди остальных. Тихая и скромная, она вызывала лишь приятные чувства. Общение с Лукрецией можно было сравнить с уютным чаепитием на летней веранде, после которого хорошо и спокойно на душе. А настроение неизменно летело вверх после каждой беседы с этим ангелом.

Берти, как мне начало казаться уже через полгода после нашей с ней свадьбы, то ли ревновала меня к Лукреции, то ли попросту была капризна из-за беременности. Однако ожидание наследника и нашего долгожданного малыша… В общем, я и не думал о том, что в нашей семье зреет нечто нехорошее.

И как же зря я не обратил внимание на настроение жены ранее…

Моя Берти стала чаще запираться в кабинете с книгами. Иногда к ней присоединялась Мария – она же близнец, и я в целом понимал: это нормально, что сестры так привязаны друг к другу и проводят много времени наедине. Поначалу я не знал, чем они так увлеченно занимаются за закрытой дверью. Это уже сейчас я понимаю: сестры увлеклись колдовством, причем… каким-то нехорошим колдовством. Чем-то темным, пугающим…

Лукреция переживала за них – они стали более холодными и отстраненными, – но ничего не могла поделать и лишь иногда высказывала мне свои переживания.

Так шли дни и недели. Мы тревожились за Беатрис – все же она была на сносях. А уж эти их игры с ведьмовством и вовсе пугали все больше и больше.

Мария же часто пропадала в лесу, откуда возвращалась изможденная и грязная. Чем она там занималась – ей-богу, ума не приложу.

И вот за всем этим мраком наконец состоялось приятное и светлое событие – родилась наша дочка. Младенец даже не успел получить свое имя, как Беатрис снова начала впадать в крайности. Мы выбирали имя долго, но, к сожалению, я так и не успел его дать.

Все началось одной глубокой ночью. Проснувшись от криков дочери, я тут же поспешил к ней, чтобы успокоить. Днем ранее няня ребенка заболела и поэтому отсутствовала. Беатрис не было рядом. Удивленный, но еще более встревоженный криками малышки, я добрался до детской комнаты и принялся укачивать ее, заплаканную.

Успокоив ее, я уже проснулся настолько, что решил разогреть немного молока для дочери, поэтому пошел на кухню. Однако, проходя мимо кабинета Беатрис, обнаружил свет и тут же понял, что жена, как обычно, пропадает за своими книгами. С ней была Мария. Они о чем-то говорили, даже слегка спорили.

Не выдержав, я все же подошел к двери так близко, чтобы подслушать разговор и понять, в чем же дело.

Боже, лучше бы я и вовсе никогда не приезжал в Мортвилль…

Разговор сестер был закручен вокруг какой-то сделки. Сейчас я понимаю с кем… с самим Хароном!

Я начал прислушиваться и понял несколько вещей.

Первое. Беатрис и Мария хотят променять нечто важное на годы жизни. Они хотят жить еще четыреста лет, а дальше как получится.

Второе. Тем самым важным всенепременно должен стать кто-то, кто любит их безусловно или же кто-то, кого безусловно любят они, но готовы пожертвовать ради своей цели.

Сказать, что я был ошарашен, – это ничего не сказать.

Но больше всего меня поразили перемены в характере Беатрис. Из нежной девушки, моей жены она превратилась в озлобленную высушенную ведьму. И… Я продолжил слушать дальше. Услышанное в последний момент поразило меня еще больше.

Мария хотела пожертвовать жизнью своей сестры, самой любящей и доброй, нашим ангелом Лукрецией. Берти же… хотела отдать в жертву нашего ребенка.

Естественно, я со всех ног бросился в детскую. У меня не было времени на раздумья и анализ ситуации. Схватив малышку, я собрал небольшую сумку и поторопился в комнату Лукреции. Та, конечно же, спала, и мне пришлось разбудить бедняжку. Она даже не представляла и не могла бы, вероятно, предположить, в силу своего доброго характера, на что готова пойти ее старшая сестра ради молодости и жизни на ближайшие четыреста лет.

Конечно, Мария и подбила Беатрис на эту сделку. Она всегда была той еще зачинщицей. Самая настоящая стерва!

Или же я попросту отказывался до конца верить в такое перевоплощение жены и принять за реальность тот факт, что она не любит ни меня, ни нашу дочку. И, возможно, никогда не любила. И вся эта сказка, в которой я пребывал в начале нашего с ней супружества, – не более чем заранее составленный коварный план.

Мое сердце обливалось кровью, но я рассказал Лукреции, как все было. Я попросил ее взять моего ребенка и бежать. Бежать куда глаза глядят. Спасти мою малышку и спастись самой.

Лукреция была так шокирована, что сначала пыталась убедить меня, что я увидел плохой сон, что мне показалось… но в конечном итоге приняла эту тяжелую правду. Той же ночью я подкупил нашего извозчика и, втайне снарядив карету, отправил ее с младенцем на руках сначала в Луисфорд, а затем мы договорились с ней через пару дней пересечься на границе и уехать из страны, подальше от этого кошмара.

Я ошибся. Ошибся в том, что не поехал сразу же с Лукрецией. Потому что позже меня ждала жестокая расправа за собственную глупость и инфантилизм.

Узнав о том, что та пропала вместе с нашей дочерью, Беатрис пришла в ярость. Естественно, я делал вид, что вообще ничего не знаю и не понимаю, но так же горюю об исчезновении свояченицы и ребенка.

Через несколько дней мне начало казаться, что Берти отказалась от своего безумного плана – она стала чаще возвращаться по вечерам в постель, а поутру, просыпаясь, я по-прежнему наблюдал свою жену на соседней подушке. Списывая это на ее скорбь, я отпустил вожжи волнения.

А вдруг она действительно решила, что это была плохая идея, и пропажа дочери показала ей, как Беатрис на самом деле любит нашу малышку и какой была бы кошмарной идея не то что потерять ее, а убить! И все ради чего? Ради четырехсот лет жизни? Я уже был готов послать письмо Лукреции, чтобы та возвращалась, однако, засидевшись в саду, отложил дела на завтра. И как же хорошо, что я не написал его! Иначе расплата ждала бы не только меня.

Продолжая быть более-менее спокойным насчет всего происходящего и грея в душе надежду на непременные улучшения в помешательстве Берти, я все же лег спать той самой роковой ночью с тревожными мыслями. Что-то не давало мне покоя, и не зря… Я вновь совершал ошибку за ошибкой. Я не слушал свою интуицию или же… голос разума. А он говорил мне: беги! Беги в Луисфорд. Так, без Беатрис, с разбитым сердцем, но ты хотя бы будешь жить вместе со своей дочерью и ее теткой. Поможешь второй встать на ноги, обживешься и когда-нибудь забудешь о предательстве любимой. Возможно, даже закончишь эту жизнь в гармонии с собственными душевными терзаниями. Увидишь, как счастливо растет твоя малышка и стареет Лукреция. Может, даже не одна, а с кем-нибудь таким же добрым и чистым сердцем.

Но… было поздно.

Около полуночи я проснулся оттого, что мне было крайне некомфортно. Окончательно разлепив глаза, я понял, что связан по рукам и ногам, а надо мной стоит Беатрис и Мария. Их лица были искажены и некрасивы. Печать неизвестной доселе мне ненависти сожгла все приятное, что было в наружности обеих женщин. Я понял в ту же секунду – близнецы стали ведьмами, не иначе. Разбудили дьявола и отдались ему на служение.

И все же я продолжал надеяться, что все это лишь сон, пока глаза Берти не налились кровью… Стоя каждая со своей стороны, обе занесли надо мной кинжалы. Я понял, что меня ждет, и закрыл глаза.

* * *

Я уже был в комнате, так как знал, что произойдет.

Не в моей компетенции отговаривать людей от контракта. Не в моей же компетенции и помогать им в выборе платы за контракт. Я лишь проводник и могу помочь, если меня об этом просят. Но не безвозмездно.

Однако когда Беатрис Клик фон Свампвичфильд решила расплатиться со мной годами жизни ее же ребенка, я впервые ощутил отвращение к собственной работе. И почувствовал облегчение, поняв, что та передумала. Я не знал, почему она передумала, и не знал, что с ребенком на руках бежали от жуткой участи.

Все же принимать в качестве оплаты годы жизни взрослого мужчины или женщины проще, чем младенца, даже если ты и не можешь повлиять – контракт есть контракт.

Сестры решили расплатиться жизнью Арчибальда Лонгхорна, одной на двоих. В свою очередь, я не смог дать им столько лет жизни и молодости, сколько они просили. Так как расплата была пополам, то и года пополам. Обе сестры получили по двести лет молодости, двести лет существования. Без любимых, без счастья. Наверняка они и не подумали, а как проведут эти два столетия? Им было важно лишь заполучить годы, но они не прикинули, какими по своей сути эти годы пролетят.

Забирая Арчи, я готов был отправить того прямиком через переправу к Великому Создателю. Всю жизнь он был хорошим человеком, никому не делал зла, искренне любил свою жизнь, свое дело и свою жену. Более того, пожертвовал собой ради жизни дочери и свояченицы.

Я не судья, и вообще решение касательно хорошести человека – далеко не мое дело, но я был уверен: Арчибальду Лонгхорну светит самый лучший исход в загробном. Возможно даже, его дело тут же направят в отдел перерождения и кармических долгов, и душа Арчи переродится в своей лучшей ипостаси.

У азиатов есть неплохое поверье касательно перерождения. В целом оно схоже с тем, как работает отдел перерождения и кармических долгов.

Они верят, что душа человека всенепременно перерождается лишь четыре раза. Первая жизнь – это подготовка земли. Такая жизнь тяжелая и несет в себе суровые испытания, закладку намерений и первичный душевный опыт. В первой жизни душа трудится и одновременно с этим создает, как ни странно, кармический долг. Встречает родственные души и договаривается проживать дальнейшие жизни совместно.

Вторая жизнь – это засевание земли. Второе перерождение предполагает наработку душевного опыта, получение мудрости и начало пути в закрытии кармического долга.

Третья жизнь – это взращивание урожая. Душа находит путь к отработке долга, закрывает кармические дыры и готовится переродиться в финальную, четвертую жизнь…

Собственно, четвертая жизнь и является самой сладкой и долгожданной. Душа, что проживает свое четвертое перерождение, достаточно мудра, чтобы передавать свою мудрость другим, и достаточно стара и опытна для того, чтобы оценить весь спектр удовольствия и благодарности за предыдущие жизни. Пожиная урожай, такая душа проживает последнюю жизнь как король и после смерти отправляется под крыло Великого Создателя. Если такую душу не искусить, не предать и не свести все ее старания к нулю, то все будет как задумано. Но порой случается и так, что незримые силы вновь заставляют душу задолжать, и… все начинается сначала – вспахивание, взращивание, сбор урожая…

Знаю несколько особенных душ. Им так нравилось проживать колесо жизненного баланса из раза в раз, что они намеренно создавали долг в четвертой жизни, чтобы снова переродиться и пройти полный цикл. Такие души как раз таки из разряда особо умудренных и помнят о том, кем жили и как.

Так вот у Арчибальда Лонгхорна была та самая жизнь, в которой он закрыл свой кармический долг и, по идее, мог спокойно переродиться и получить награду. Однако он отказался сразу же направиться в отдел и попросился на встречу с начальством…

Глупо было думать, что мое прямое руководство – это Великий Создатель. Да, он мой босс, но такой, с которым, возможно, никогда и не увидишься. А вот госпожа Смерть…

Так я ему и объяснил: мол, могу устроить встречу разве что со Смертью, на что тот ответил утвердительно. Именно такого исхода он и ждал.

Мне далеко ходить не нужно было, мне нравился Арчи. Впрочем, нравится и сейчас. Я решил услужить этому бедолаге, так печально закончившему свою жизнь, поэтому организовал встречу с Азрой.

О чем они говорили, в каком ключе и зачем – я без понятия. Да и не интересно было, честно говоря. Но затем, когда Арчибальд вернулся в бар, где я его поджидал, чтобы провести через переправу, он меня крайне удивил. Лонгхорн попросил меня оставаться на своем месте, надел фартук, повесил на плечо полотенце и встал за барную стойку.

Я не задавал лишних вопросов.

Арчи же задал мне вопрос вполне уместный:

– Пива?