Глава 28

В Вашингтон мы снова покатили на золотом «Дипломате», Хэнк за рулём. И всю дорогу он на меня косился в зеркало, ухмыляясь.

— Ну совсем вы себя не жалеете, босс, — хмыкнул он наконец. — На вас же лица нет. Серый весь, под глазами круги. Как играть-то будете? Гольф — оно хоть и стариковское, а по мячу вдарить надо от души, там сила в ударе нужна. А вы вон еле клюшку поднимете.

Крыть было нечем. Он был прав. Сил у меня и вправду осталось немного — все они ушли, скажем так, на кадровую политику.

Эстер, хоть и пришла в пентхаус позже Мардж — приз первенства достался сопернице, — своё взяла качеством. Осталась на ночь. И ночь эта выдалась… обстоятельной. Плоская, спортивная, гибкая, она оказалась ненасытной и любопытной, как кошка, дорвавшаяся до сметаны. Мы перебрали, кажется, весь арсенал — и сверху и сбоку и даже 69. Про последнее она знала лишь теоретически, из книжек, но, будучи девушкой пытливой и передовых взглядов, желала немедленно проверить теорию практикой. К утру она выпила меня досуха, до донышка, — а потом, свежая и бодрая, ещё и в Вашингтон со мной засобиралась, за компанию. Еле отговорил. Сказал, что еду по делам государственной важности, что дама там будет лишней. Обиделась, но отстала.

Так что Хэнк был прав. На важнейшую в моей жизни партию в гольф я ехал выжатый, как лимон. Ну да ничего. Как-нибудь справлюсь. Золотых медалей от меня там и не требуется добиваться — достаточно не отстать на газоне от других игроков.

Клуб «Гринфилд» встретил нас той сдержанной, дорогой роскошью, по которой сразу видно очень большие деньги и очень старые связи. Весна вступала в свои права — «весне дорогу», как говорится, — и поля лежали уже зелёные, гладко подстриженные, ухоженные до последней травинки, изумрудные под мягким мартовским солнцем. Белые здания клуба, флажки на лунках, тишина, покой, чайки…

И — работа секретной службы. Ещё на въезде нас тормознули подтянутые молодые люди в одинаковых костюмах, вежливо, но твёрдо досмотрели машину. Удивляясь такому количеству колес и цвету, заглянули под днище, проверили багажник, прощупали мои сумки для гольфа — самые лучшие и дорогие, что Хэнк раздобыл в Нью-Йорке, кожа, никель, всё как положено. Убедившись, что я не везу ничего опаснее клюшек, сверились со списком и пропустили.

Хауге помахал мне рукой от клубного дома — сухощавый, в очках, в лёгком спортивном свитере вместо обычного делового костюма, отчего выглядел непривычно, почти по-домашнему.

— Кристофер, — он пожал мне крепко ладонь, даже задержал ее слегка. — Рад, что выбрался. Идём, он уже здесь. И… — Хауге чуть понизил голос, — держись естественно. Он это ценит. Никакой показухи не надо.

Даллес ждал нас на первой лунке.

Аллен оказался благообразным господином лет шестидесяти — с седыми усами, в круглых очках, с трубкой, с румяным добродушным лицом сельского пастора или университетского профессора. Ни дать ни взять славный дедушка. Пока не посмотришь в глаза. А глаза за стёклами очков были холодные, цепкие, быстрые — глаза человека, который просчитывает тебя насквозь, пока улыбается и говорит про погоду. Директор ЦРУ. Один из тех, в чьих руках сходились все нити тайной войны, что шла сейчас по всему земному шару.

— Мистер Миллер! — он пожал мне руку тепло, обеими ладонями. — Наконец-то. Много о вас наслышан. Прелюбопытная вы фигура. Ну что, разомнёмся? Говорят, вы играете.

— Немного, — скромно сказал я.

Мы вышли на грин, натянули перчатки, взяли по клюшке и начали разминочные, пробные удары. И вот тут, между делом, под стук мячей, Даллес и повёл свою партию — не гольфиста, другую.

Он оказался поразительно эрудирован и умён — говорил легко, обо всём на свете, сыпал историями, цитатами, наблюдениями, — но за этой светской лёгкостью я очень быстро почуял работу. Он меня прощупывал. Аккуратно, вкрадчиво, между ударами, он заводил разговор про моё прошлое — и докапывался до деталей с профессиональной дотошностью человека, для которого чужие биографии суть хлеб насущный.

Откуда я, собственно, взялся. Где учился. Кто родители. Как так вышло, что молодой человек без роду и племени за полгода поднялся из ничего до владельца медиаимперии. Откуда деньги на первый номер журнала. Тут пригодилась история с багамским дядюшкой.

Как я так ловко вскрыл финансовую схему Херстов? Нет, это не я, это все Хьюз, который имел на них зуб. Его люди покапались в медиаимперии. Он спрашивал легко, необязательно, будто из чистого любопытства, — а я чувствовал, как под меня подкапываются, и отвечал осторожно, держась своей легенды, зная, что каждое слово запоминается и сверяется.

А потом он ударил по-настоящему.

— Кстати, — сказал он, примеряясь к мячу, не глядя на меня, — эта ваша неприятность с мистером Хьюзом… С ребёнком. Ведь досадная же история вышла! Прямо таки скандальная.

Я едва не выронил клюшку.

Он знал про ребёнка! Про Кристи, про беременность, про разборки в моей гостиной… Ничего себе у него источники!

— Откуда… — начал я и осёкся.

Даллес мягко улыбнулся, попал по мячу — мяч красиво покатился к лунке — и повернулся ко мне.

— Мистер Миллер, — сказал он благодушно. — Знать такие вещи — моя профессия. Не берите в голову. — Он пыхнул трубкой. — Я ведь не в укор. Я, наоборот, хочу помочь. Это же вполне решаемая проблема, ваша новая размолвка с Говардом.

Значит, он и про старую знает!

— Решаемая?

— Да. — Он оперся на клюшку. — Сделаем так. Вы напишете мистеру Хьюзу письмо. Тёплое, примирительное. О том, как важны в жизни мужчины дети. Наследники. Продолжение рода. О том, что вы, как друг и партнёр, желаете ему только добра и хотите, чтобы его дитя было признано и обеспечено в будущем. Прочувствованное такое письмо. А я, — он снова пыхнул трубкой, — я его передам. Лично. И, полагаю, помогу уладить вопрос с нотариальным признанием отцовства. У меня, знаете ли, есть некоторые… возможности убеждения. Говард ко мне прислушается.

Я стоял на весеннем зелёном грине, с клюшкой в руке, и, честно скажу, охреневал.

Скорость. Вот что меня добило. Скорость, с которой этот благообразный старичок с трубкой не просто узнал мою самую свежую и тайную проблему — а тут же, походя, на первой лунке, вписался в неё, предложил решение и, по сути, взял мою партию с Хьюзом в свои руки. То, над чем я ломал голову, что раскладывал по вариантам от «лайта» до «харда», он сейчас, между двумя ударами, брался решить одним движением. Играючи.

И это значило одно: я ему зачем-то нужен. Очень нужен. Настолько, что директор ЦРУ готов лично улаживать постельные скандалы, лишь бы привязать меня к себе. Оставалось понять — зачем.

Даллес наблюдал за мной поверх очков, посмеиваясь, довольный произведённым эффектом. Потом протянул мне клюшку-драйвер.

— Ну что ж, мистер Миллер, — сказал он благодушно. — Хватит разминаться. Сыграем по-настоящему? Ставлю на то, что вы все еще полны сюрпризов.

Я взял драйвер, встал к мячу, примерился — и, вспомнив тысячу ударов, отбитых на лос-анджелесском поле до кровавых мозолей, вложился в замах.

Мяч со свистом ушёл вдаль — далеко и почти прямо.

Матч начался.

* * *

Даллес зашёл издалека.

Мы медленно шли по фервею к следующей лунке, клюшки нёс подошедший кэдди, который держался далеко от нас и директор ЦРУ, попыхивая трубкой, рассуждал будто бы ни о чём.

— Вы ведь в журналистике уже с полгода, мистер Миллер, — говорил он. — Владеете газетами, телесетью. Стало быть, должны внимательно следить за нашими отношениями с Советами. Не так ли?

— Слежу, — осторожно кивнул я.

— Тогда вы знаете, что там сейчас происходит. После кончины дядюшки Джо, — он усмехнулся в усы, — в Москве установилось любопытное равновесие. Триумвират. Хрущёв контролирует коммунистическую партию. Маленков — во главе правительства, формально первый. А самый сильный из них — Берия. Под ним все спецслужбы разом, всё МВД, и вдобавок атомный проект. Реальная сила там сейчас у него.

— И что же?

— А то, — Даллес остановился, посмотрел вдаль, на зелёные холмы, — что мы с ним негласно пообщались. Через каналы. И, знаете, похоже, намечается потепление. Берия, как ни странно, готов договариваться. И по Берлину, и по Корее. Он человек прагматичный, без сталинской ха-ха стали. С таким можно иметь дело.

Ага, подумал я. Вот она, та самая недолгая «бериевская оттепель». Короткое окно разрядки, которое захлопнется уже летом, когда Берию арестуют и расстреляют. Потом правда, начнется «хрущевская оттепель», но она будет внутренней, в отношении со Штатами у нас все дойдет до карибского кризиса.

Я изобразил заинтересованное внимание.

— Занятно, — сказал я. — Но причём тут я, мистер Даллес?

— А вот при чём. — Он снова раскурил трубку. — В рамках этого потепления мы договорились обменяться делегациями журналистов. Наши поедут к ним, посмотреть на новую Москву. Их привезут к нам. Может, и о культурных обменах сговоримся — Большой театр на гастроли, что-нибудь по спорту, шахматисты там… Наведение мостов.

И тут я понял. Всё понял разом.

Я огляделся, мы были одни, Хауге остался на 1 лунке, кэдди, что нес наши сумки, был далеко.

— Понял, — сказал я. — Вы хотите отправить в этой делегации своих людей. Под видом журналистов. Ваших сотрудников.

Даллес посмотрел на меня поверх очков — с явным, неподдельным удовольствием.

— Вы очень умны и проницательны, мистер Миллер, — проговорил он, ничего, впрочем, прямо не подтверждая. — С вами приятно иметь дело. Не приходится разжёвывать.

— Но зачем вам именно я? — я всё ещё не видел своей роли. — Журналистов в стране тысячи.

— А вот тут, — Даллес улыбнулся шире, — начинается самое интересное. Вы, мистер Миллер, — фигура эпатажная. Скандальная. Куда бы вы ни явились, к вам приковано всё внимание. Все камеры, все взгляды, все пересуды. Особенно, — он хохотнул, — особенно если вы прихватите с собой парочку ваших журналов. Скажем, тот январский номер. С близняшками, а? Представляете, какой фурор в пуританской Москве произведёт американский издатель, привёзший в подарок русским товарищам глянец с голыми красотками? Скандал! Газеты обеих стран будут писать только о вас. О вашем возмутительном журнале, о вашем поведении, о том, кого вы там шокировали.

— А пока все смотрят на меня…

— А пока все, и наши, и их, увлечённо смотрят на вас, — мягко закончил Даллес, — прочие члены делегации спокойно занимаются своими делами. Вы, мистер Миллер, — идеальный громоотвод. Живая дымовая завеса. Это именно то, что нам нужно.

Что ж. По крайней мере, честно. Меня звали не шпионить — меня звали быть ярким пятном, отвлекающим манёвром, ходячим скандалом, за спиной которого работают тихие незаметные люди. Роль, признаться, была вполне в моём вкусе. Да и отказать директору ЦРУ, который только что взялся уладить мою проблему с Хьюзом… нет, отказывать было бы и глупо, и опасно.

К тому же — Москва. Меня тянуло туда с той самой минуты, как я услышал о смерти Сталина. Вернуться домой на семьдесят лет раньше срока. Увидеть всё своими глазами. Разве от такого отказываются?

— Когда надо вылетать? — коротко спросил я.

Даллес просиял. По-настоящему, довольно, будто выиграл лунку.

— Я в вас не ошибся, мистер Миллер, — сказал он с чувством. — Ни на минуту не ошибся. Люблю людей, которые не тянут кота за хвост. — Он выбил трубку о каблук. — Вылет первого апреля.

— Первого апреля? — я усмехнулся. — В День дурака?

Даллес посмотрел на меня, и в холодных его глазах за стёклами очков блеснуло что-то стальное.

— В День дурака, мистер Миллер, — подтвердил он. — В День дурака.