Глава 23

Проснулся я рано, солнце начало взбираться на небосклон, но уже вовсю било сквозь щель между шторами. Сладко потянулся всем телом, до хруста в суставах. Хорошо. До чего же хорошо.

Рядом, поперёк огромной кровати, раскинувшись на животе и утопив лицо в подушке, спала Мэрилин. Совершенно голая, разметавшаяся, безмятежная. Простыня сползла, и в утреннем золотом свете передо мной открывался вид, ради которого мужчины теряют головы, состояния и остатки совести: безупречная линия спины, изгиб талии, крутые, идеальные полушария, на которые я и залюбовался, лениво припоминая нашу ночную акробатику. А поакробатили мы знатно — главная звезда Голливуда соскучилась и проявила весь свой темперамент.

Не удержавшись, я звонко шлёпнул её пониже спины.

— Ай! — Мэрилин, не открывая глаз, замычала, дёрнулась и уползла под одеяло, замотавшись в него коконом. — Отстань… я спать хочу… изверг…

— Спи, — рассмеялся я, поднимаясь. — Спящая красавица.

Из-под одеяла донеслось что-то невнятно-возмущённое, и я, посмеиваясь, натянул спортивное и вышел из спальни. Дом ещё тоже дрых — после такой ночи все спали без задних ног, — а меня, наоборот, распирала энергия. Молодое тело требовало движения. Я бы и Мэрилин полюбил бы по второму кругу, но обычно она с утра никакая. Это я помнил еще по Багамам.

Внизу, у террасы, меня уже ждал Хэнк — свежий, бодрый, будто и не было вчерашнего загула. Впрочем, он в нем и не участвовал, наблюдал вместе с людьми Гвидо за тем, чтобы гости вели себя минимально прилично. Мы кивнули друг другу и потрусили по дорожке к дальнему краю участка, вдоль ограды, разминая мышцы на утренней прохладе. Приставной шаг, бег спиной…

Хэнк какое-то время бежал молча, а потом хмыкнул, качая головой.

— Ну и нравы тут, босс.

— А что такое?

— Да я вчера у грота такое наблюдал…

— Трахались?

— Если бы только! Двое парней, я их в кино видел, актёришки. И девка между ними. И вот они её, значит, вдвоем, с двух сторон, одновременно… Она между ними как котлета в бургере. Я аж челюсть уронил. И ведь даже не скрываются!

— Зайку? — деловито уточнил я.

— Не, — Хэнк мотнул головой. — Наши зайки на такое не согласятся. А это какая-то актриска, я её в эпизоде видел, в фильме одном. Сама, по доброй воле. Тьфу.

— Голливуд, Хэнк, — я пожал плечами на бегу. — Фабрика долбанных грёз. Тут за роль и не такое делают — видел у Занука в банях и покруче сцены. А уж по пьяни, на моей вечеринке…

— Да я не осуждаю, — он хмыкнул. — Я удивляюсь. У нас в глубинке за такое бы… а тут — норма.

Мы обогнули угол дома, и Хэнк продолжил:

— Хотя, знаешь, чего уж мне удивляться. Я ж на Окинаве стоял, после войны. Насмотрелся.

— И как там?

— По-разному, — он пожал плечами. — Разруха была страшная. Голод. Мы-то, американцы, при пайке, при долларах, а вокруг — нищета, каких свет не видел. Сорок пятый, сорок шестой, сорок седьмой — самые голодные годы. Люди последнее продавали, лишь бы с голоду не помереть. — Он помолчал. — И вокруг каждой нашей базы, понимаешь, сразу вырастали эти… чайные домики. Заведения. Целыми улицами. Японцы сами их устраивали для нас, оккупантов, — власти ихние сперва даже организовали всё официально, чтоб, значит, солдатня своих девок не портила, а ходила куда положено.

— А потом?

— А потом начальство наше спохватилось, болезней испугалось, прикрыли официальные. Так они просто в подполье ушли, никуда не делись. Голод же. Девчонке что — либо с голоду пухни, либо иди к американцам ноги раздвигать. Многие шли. Не от хорошей жизни, Кит, ты не думай. От отчаяния. — Он вздохнул. — А устраивали они там… мастерицы. Чего только не умели. Целая наука у них, восточная, древняя. Такое парню покажут, что он потом полжизни забыть не может, никакая наша девчонка такое не умеет, да и не будет делать.

— Игрушки какие?

— Игрушки разные, связывание, чего только у них там нет. А подается все так, культурно, искусство, многовековой ритуал прямо.

— Понятно, — усмехнулся я. — Восток — дело тонкое.

— Во-во. Тонкое. — Хэнк покачал головой каким-то своим воспоминаниям. — Голодное только очень было время. Красивое и голодное разом. Так и стоит перед глазами.

Мы добежали до дальнего угла поместья, где за поворотом дорожки пряталась небольшая роща — старые дубы, тень, тишина. И тут я увидел, что Хэнк, оказывается, обустроил себе целый тренировочный уголок: на стволах деревьев были закреплены макивары — плотные, туго обмотанные верёвкой подушки для набивки кулаков.

— Зал твой? — оценил я.

— Ага. Сам навязал. — Он подошёл к припрятанному в дупле свёртку, развернул тряпицу. — А вот, гляди!

На ладони у него лежали утяжелители — тяжёлые, потемневшие от времени железные браслеты, на руки и на ноги. Древние, судя по виду, с выбитыми на металле позеленевшим иероглифами.

— Из Японии привёз, — с гордостью сказал Хэнк. — Старинные. Мастер один отдал, настоящий, каратэка с Окинавы. Надеваешь — и работаешь. Мышцы качаются, скорость потом бешеная, как снимешь.

Мы надели утяжелители и встали к макиварам. И началась работа. Хэнк гонял меня безжалостно — удары, снова удары, ката с отягощением, набивка кулаков о жёсткую верёвку. Железо тянуло руки к земле, каждый удар давался вдвое тяжелее, пот заливал глаза, майка на спине промокла насквозь.

— Всё, — выдохнул я минут через сорок, оперевшись руками о колени. — Хватит. Сворачиваемся, а то я тут лягу под этим дубом и не встану.

Хэнк, довольный, принялся собирать снаряжение, а я, отдуваясь, оглядел его хозяйство — макивары, самодельные утяжелители, — и в голове привычно, сама собой, щёлкнула деловая жилка.

— Слушай, Хэнк. А ведь эти твои штуки — макивары, железки, — их же можно в продажу пустить. Наладить производство, продавать. Опять же спортивные кимоно шить, пояса к ним.

— Да кому они нужны? — Хэнк расхохотался, наматывая тряпицу. — Два калеки на всю Америку, что этим балуются. Кто это купит? Где рынок?

— А вот тут ты, ошибаешься! — сказал я, распрямляясь. И я-то знал, что неправ, — знал наверняка, из своего будущего, где каратэ, кунг-фу, дзюдо гремели с экранов, где в каждом городке был свой додзё, где Брюс Ли ещё даже не родился как звезда, а миллионы мальчишек уже махали ногами перед зеркалом. — Смотри. Война кончилась, американские парни возвращаются из Японии, с Окинавы, из Кореи — десятками тысяч. И многие, как ты, привезли оттуда каратэ, дзюдо, тхэквондо, все эти восточные штуки. Сейчас это диковинка, а пройдёт год-другой — и попрёт. Мода будет, Хэнк, большая мода. Начнут открываться залы, секции по всем Штатам, от Калифорнии до Мэна. И всем этим залам понадобится снаряжение — макивары, утяжелители, кимоно, маты. А где их взять? Никто ж не производит. Вот тут мы и зайдём. Первыми.

Хэнк слушал, приоткрыв рот, — он не привык, что его дворовое увлечение кто-то считает за золотую жилу.

— Сделаем так, — я уже загорелся. — Поговори с Аароном, пусть оформит нам ассоциацию. Как это назвать… Американская ассоциация японского каратэ, что-нибудь такое, солидное. Будем стандарты задавать, пояса, сертификаты — всё как положено. А я тебя сведу с Солом, помнишь, я говорил, у нас во Фриско есть спортивное производство? Доски для серфинга, сопутка всякая. Вот его и расширим под это дело. Начнём клепать твои макивары пока никто не чухнулся. Ты будешь лицом. Мастер, привёзший каратэ в Америку. А? Еще и в кино снимем.

— Ну ты даёшь, босс, — Хэнк ошалело покрутил головой. — А правда можно в кино сняться?

Крепкий орешек еще не запущен, дадим в террористы какого-нибудь каратэка. Как был в Пиратах 20-го века. Кто там прыгал и кричал кийя? Нигматулин?

— Правда. Набьешь морду самому Марлону Брандо, — я хлопнул его по мокрому плечу. — А то сильно задаваться стал. Идём. Умираю, хочу под душ и кофе.

Мы потрусили обратно к дому. Утро было ясное, свежее, поместье ещё спало после вчерашнего — тишина, только птицы да журчание моей ленивой речки. Я вошёл через террасу, предвкушая горячий душ и завтрак.

Все ещё спали.

Все — но не Полли.

Она сидела на кухне за столом, одна, в светлом офисном платье, обхватив обеими руками чашку кофе, и смотрела в окно. А когда я вошёл — медленно повернулась ко мне. И улыбнулась. Странно так улыбнулась — таинственно, уголками губ, с каким-то тёмным, довольным блеском в глазах.

Так улыбается кошка, которая ночью поймала очень крупную мышь.

— Доброе утро, Кит, — промурлыкала она. — Хорошо спалось?

И я сразу понял: у нас улов.

* * *

— Богатый улов, Кит, — подтвердила Полли, и глаза её нехорошо блеснули. — Ох, богатый. Пока ты там ногами махал в роще, я, между прочим, не бездельничала.

— Не тяни!

Я налил себе кофе, разбавил сливками.

— А я и не тяну. Слушай. У нас горячие снимочки. Отсняла ночью, и ещё до рассвета смоталась в издательство. У меня ключ от фотолаборатории. Пока сотрудники не пришли, заперлась и сама всё проявила. Чтоб ни одна живая душа, кроме нас с тобой, этого не видела. — Она усмехнулась. — Ремесло не пропьёшь, молодость вспомнила.

Адлер встала, подошла к двери, приоткрыла её, зыркнула в коридор — пусто, все спали, — плотно затворила и повернула ключ в замке. Потом вернулась к столу, раскрыла свою дамскую сумку и принялась выкладывать передо мной конверты. Из первого достала пачку снимков — глянцевых, ещё чуть влажных, пахнущих проявителем.

— Начнём с главного блюда, — она подвинула их ко мне. — Первая спальня. Китайская. Твой дорогой партнёр.

Я взял снимки. И присвистнул.

Хьюз. Говард Хьюз собственной персоной, во всей красе, голый, в постели под резными драконами, — и обнаженная Кристи. Занимались они, судя по всему, ровно тем, ради чего эти спальни и строились. Лица — оба лица — вышли отчётливо, ясно, ни с кем не спутаешь. Освещения ночного «Миноксу» хватило с лихвой.

— Смотри, смотри дальше, — Полли ткнула пальцем в один из снимков. — Вот тут вот.

На кадре Хьюз, отвернувшись, закидывал в рот из ладони горсть таблеток.

— Прямо в процессе, представляешь? — фыркнула Полли. — У него ж от кодеина-то не больно то стоит. Кристи, бедняжка, ой как старалась, чтоб его расшевелить. Намучилась девочка. Заслужила премию.

Там премия будет, если все срастется, ого-ого! Многим следующим поколениям такая рента выйдет пожизненная…

— А она ему сказала? — спросил я, перебирая снимки. — Про беременность?

— Что ты! — Полли аж руками всплеснула. — Я ей строго-настрого запретила. Ни слова. Это, Кит, не бабское дело такими козырями бросаться. Это ты должен провести. Сам. В нужный момент и с нужным лицом. — Она порылась в сумке и выложила на стол сложенный вдвое листок. — Вот, держи. Пока ты в Нью-Йорке геройствовал, Кристи сходила и сделала тест. На кроликах. Официальная справка. Беременна, никаких сомнений.

Я развернул справку, пробежал глазами и не удержался от улыбки. «The rabbit died»! Шутка понятная почти всем сейчас. Женскую мочу вводят крольчихе, та дохнет, ее вскрывают, смотрят изменения в яичниках животного. Если они есть — выдают справку о беременности. Соответственно, «Кролик сдох» — это на слэнге молодежи — залететь.

— Тест на кроликах, значит. — Я хмыкнул. — Ну надо же. У нас полон дом заек — и одна из них таки залетела и убила кролика. По всем правилам жанра.

Полли засмеялась.

— Вот-вот. Наши зайки — они такие.

Я полистал фотографии, вздохнул:

— Прямо с утра, как проснётся, поговорю с Хьюзом. По-хорошему. А фотографии показывать не буду — прибережём. Не тот случай, чтоб выкладывать все козыри на стол. Достаточно, чтоб он знал про ребёнка. И потихоньку созрел подписать у нотариуса аффидевит об отцовстве.

— Вот это правильно, — одобрительно кивнула Полли. — Умно. Узда будет мягкая, а держать будет крепко. Не станешь размахивать фотками — он и не озвереет.

— Именно. — Я откинулся на стуле, довольный. Наконец-то у меня появился на Говарда настоящий, надёжный рычаг — не грубый компромат, от которого он бы взбесился и полез в драку, а тихий, семейный, неотразимый.

— Так это ещё не всё, — вдруг сказала Полли, и в голосе её зазвенело торжество.

Я поднял на неё глаза.

— Серьезно?

— Да!