Глава 24

Полли придвинулась ближе, понизила голос, хотя мы и так были заперты одни.

— Ты слушай. Только я, значит, отсняла Хьюза с Кристи, сижу в потайном ходе, собираюсь уже сматывать удочки — и вдруг слышу: в соседнюю спальню кто-то входит. В греческую. Ну, думаю, дай гляну, кто там. Прильнула к глазку — и чуть с табуретки не свалилась. — Она выдержала театральную паузу. — Губернатор.

— Уоррен⁈ — я подался вперёд.

— Он самый. Собственной персоной. И с ним — Шэрил.

— Близняшка⁈

— Она. — Полли уже раскрывала второй конверт. — Вот, полюбуйся. Только держись за стул.

Она выложила передо мной вторую пачку снимков. Я взял их — и почувствовал, как у меня медленно по второму кругу отваливается челюсть.

Губернатор штата Калифорния Эрл Уоррен, будущий председатель Верховного суда Соединённых Штатов, трахал девушку раком… одетый в женское бельё! Кружевной лифчик, натянутый на мужскую грудь, атласные трусики, сдвинутые в районе паха. И в этом наряде, багровый, сосредоточенный, он занимался любовью с хохочущей Шэрил, которая повернулась к нему лицом. Обоих видно отлично, опознать можно легко.

— Это… — я не сразу нашёл слова. — Это её бельё? Шэрил?

— Её, — с наслаждением подтвердила Полли. — Он ей, представляешь, пятьсот долларов посулил, чтоб она ему своё бельишко одолжила и, так сказать, поучаствовала. Пять сотен! Шэрил, дурёха, как про деньги услышала — сразу согласилась. Ну а я всё и засняла. Потом оштрафую ее, заберу деньги в бюджет поместья.

— Он же женат, — только и выговорил я, пропустив мимо ушей про штраф.

— Женат, — Полли расплылась в улыбке. — Примерный семьянин. Столп общества. Вот жёнушке-то будет сюрприз, если такие карточки к ней в почтовый ящик залетят.

— Или журналистам какой-нибудь желтой газеты

— Нет, нет, такое напечатать не разрешат!

— А я вот думаю, что кто-то да рискнет. Мне насчет голых заек тоже говорили — такое нельзя, не пропустят. Пропустили, скушали и еще добавки попросили.

Мы помолчали.

— Это, — медленно сказал я, не отрывая глаз от снимков, — надо закопать. Глубоко.

— Убойный компромат, — согласилась она, любовно собирая снимки обратно в конверт.

Я сидел, оглушённый, и до меня медленно доходил весь масштаб того, что лежало сейчас на моём кухонном столе, между кофейником и вазочкой с печеньем.

— Полли, — тихо сказал я. — А ты знаешь, что этому губернатору пообещали?

— Ну?

— Пост председателя Верховного суда. Соединённых Штатов. Он мне вчера сам, по пьяни, разболтал. Дело решённое. Летом назначат.

Полли замерла с конвертом в руках. Медленно поставила чашку. И мы посмотрели друг на друга — долго, молча, поверх стола, заваленного влажными фотографиями.

Будущий верховный судья страны. Самый главный толкователь Конституции. Человек, чья подпись будет решать судьбы миллионов на десятилетия вперёд. В кружевном лифчике Шэрил.

И его карточки — у меня на столе.

— Мать честная, — прошептала Полли — Москва тебе орден Ленина даст!

— Да нет, Звезду или Знамя — покачал головой я, поднося палец к губам. И правильно сделал. В дверь кухни постучали. Аккуратно так, деликатно даже.

Это была прислуга.

— Мистер Миллер, миссис Адлер — первым возник Уоллес — Пора готовить завтрак.

— Раз пора, то приступайте.

Появилась заспанная кухарка, повар, горничная. Дом просыпался. Полли сгребла конверты обратно в сумку, щёлкнула замком, и мы с ней перебрались в гостиную, подальше от лишних глаз и ушей. Но глаза, да уши и тут были в достатке.

А в гостиную уже стекались гости — вернее, то, что от них осталось после вчерашнего. Помятые, серые, с опухшими лицами, они вползали один за другим и падали в кресла, страдальчески щурясь на утренний свет. Первыми приплелись друзья Хьюза — грузный Барни, скользкий Фрэнк. Потом пришел и Дик с зеленоватым лицом, — и все они хором, едва ворочая языками, требовали одного: опохмелиться. Уоллес, не моргнув глазом, распорядился подать «Кровавую Мэри» и холодного пива, и страдальцы вцепились в бокалы, как утопающие в спасательный круг.

И вот тут-то они меня разглядели и мигом возненавидели.

Потому что я стоял перед ними — свежий, отдохнувший, розовый после пробежки и душа, бодрый, как майский день, — и они не могли на меня смотреть без муки.

— Миллер, — простонал Барни, держась за голову. — Это просто неприлично. Мы тут все подыхаем, а ты… ты как огурчик. Ты же вчера пил наравне со всеми! И плясал, и с горки катался, и вообще… Как⁈ В чём секрет? Ты что, эликсир какой знаешь?

— Каратэ, — сказал я.

— Что за…?

— Каратэ. Японское единоборство. — Я усмехнулся, глядя на их страдающие физиономии. — Утром была отличная тренировка, поделали с Хэнком ката — это такие упражнения. Тело в тонусе — и никакое похмелье не берёт. Организм всё сам перерабатывает. Вот, смотрите.

И, чтоб не быть голословным, я вышел на середину гостиной и с ходу крутанул пару вертушек — нога свистнула в воздухе в паре дюймов над столиком с бокалами, — легко, чётко, красиво. Приземлился мягко, без единого сбоя дыхания.

Страдальцы охнули и зауважали.

— Вот это да…

— Ловко!

— Прямо как в цирке!

А сильнее всех впечатлился Хьюз. Он, оказывается, стоял на лестнице — спустился минутой раньше, тоже помятый, но собранный, — и всё видел. И теперь смотрел на меня с неподдельным, живым интересом, каким давно уже ни на что не смотрел сквозь свою кодеиновую пелену. Он спустился в гостиную и принялся расспрашивать меня про каратэ — дотошно, азартно, как умел, когда его что-то по-настоящему захватывало.

Я коротко рассказал ему, что знал. Про то, что это древнее боевое искусство, пришедшее с Окинавы, где крестьянам когда-то запретили носить оружие, и они научились превращать в оружие собственное тело — руки, ноги, локти. Про то, что удар голой рукой, поставленный годами тренировок, может ломать доски и кирпичи. Про философию, про дисциплину духа, про то, что настоящий мастер побеждает ещё до боя. Хьюз слушал жадно, кивал, задавал вопросы — про то, где этому учат, можно ли выписать наставника из Японии, реально ли поставить такой удар в его возрасте. Я видел, что зацепило по-настоящему: новая игрушка, новая одержимость для человека, живущего одержимостями. Пусть. Мне это только на руку — расположенный, увлечённый Хьюз лучше, чем настороженный.

Дав ему выговориться, я сменил тему. Пора было поговорить о главном.

— Говард, всё это интересно, и мы к каратэ ещё вернёмся. Но сейчас нам с тобой надо обсудить другой вопрос. Куда более важный.

— Какой? — он ещё улыбался, разгорячённый разговором.

— Кристи. — Я выдержал паузу. — Девушка, с которой ты провёл эту ночь. И с которой ты целую неделю покувыркался в Аспене. Так вот… Она сказала мне, что беременна. От тебя.

И я положил на стол справку.

В гостиной повисла мёртвая тишина. Помятые гости разом перестали страдать и в облалдении уставились на Хьюза. Барни замер с бокалом у рта. Фрэнк подался вперёд. Дик встал, взял справку, прочитал ее. Все взгляды сошлись на Говарде.

Тот сначала побледнел — резко, до синевы, так что кодеиновая серость лица сменилась мертвенной белизной. А потом почти сразу побагровел, налился дурной кровью.

— Это… — прохрипел он. — Это что такое? Это что, шутка? Ты меня разыгрываешь, Миллер?

— Вовсе нет, — спокойно ответил я. — Никаких шуток, Полли, — я повернулся к Адлер, — позови Кристи. Пусть сама всё подтвердит.

Полли поднялась и пошла к дверям.

И тут Хьюза прорвало.

— Да с этой шлюхой полгорода перебывало! — заорал он, вскакивая. — Мало ли от кого она понесла! А вешают на меня! Это подстава, ясно вам⁈ Дешёвая подстава!

— Не смей так выражаться, — я шагнул к нему, и голос мой стал жёстким. — В моём доме. Про мать твоего ребёнка!

— Никакой это не мой ребёнок! — он рванулся к столу, схватил справку и попытался её разорвать.

Барни и Фрэнк подскочили, вцепились в него с двух сторон, перехватили руки.

— Говард, тише, тише…

— Успокойся, слышишь…

Он вырывался, брызгал слюной, ругался — грязно, площадно, забыв всякое приличие, — и справку у него всё-таки отняли, помятую, но целую. В этот самый момент в дверях появилась Кристи. Заспанная, растрёпанная, испуганная — и первое, что она услышала, войдя, был мат Хьюза в свой адрес: шлюха, подстилка, дрянь…

Лицо её сморщилось, губы задрожали, и она заплакала — горько, беспомощно, закрыв лицо руками.

— Уведите его, — бросил я Барни и Фрэнку, приобнимая Кристи и успокаивая ее.

Они потащили упирающегося Хьюза к выходу. Кто-то из слуг метнулся во двор, водитель Хьюза подал к крыльцу длинный чёрный автомобиль. Говарда выволокли на крыльцо — и там, обернувшись, вырываясь из рук приятелей, он выдал напоследок всё, что накипело.

— Ты пожалеешь, Миллер! — хрипел он, тыча в меня трясущимся пальцем. — Ты об этом горько пожалеешь, сопляк! Я тебя уничтожу! Слышишь⁈ У меня друзья в Пентагоне, у меня друзья в комиссиях, я тебя по миру пущу! Я вспомню про твою бронь — поедешь у меня в Корею, в окопы, пули ловить руками! Я закрою тебе кредитную линию, я задушу твоё телевидение, я тебя из этой корпорации вышвырну на помойку, откуда ты вылез! Ты ещё приползёшь ко мне на коленях! Все приползают!

Я стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молчал. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как его, брыкающегося и орущего, заталкивают в машину, как хлопает дверца, как автомобиль срывается с места и уносится прочь по подъездной аллее, оставляя за собой облачко пыли и звенящую тишину.

Кристи за моей спиной всхлипывала, и кто-то из заек уже уводил её, утешая.

А я стоял и думал.

Значит, лайт-вариант не выгорел. Я ведь как хотел — по-хорошему, можно сказать, по-семейному. Предъявить ребёнка, надеть на Говарда мягкую узду, привязать его кровью, без грязи, без крайностей. Дать ему шанс. Он этот шанс только что, брызжа слюной, разорвал в клочья вместе со справкой — вернее, попытался разорвать.

Ну что ж, Говард. Сам виноват. Ты не захотел по-лёгкому.

Придётся по харду.

— Что будешь делать?

Я резко обернулся.

Оказывается Дик не уехал с Говардом, стоял рядом, скрестив руки на груди. Прямо как я сам.

— Еще не знаю. Что посоветуешь?

— Херсты уже объявляли крестовый поход Говарду, публиковали его грязное белье, медицинские карты… — Дик пожал плечами — Сам знаешь, чем это все кончилось для них.

— Даже поучаствовал в этой концовке.

— Вот-вот!

— Но и спускать такое тоже нельзя.

— Ты уверен, что ребенок его?

— Девушка была только с ним. В этом могу поручиться. Потом, зайки не шлюхи — с кем попало за деньги не спят. Зря он так.

Я вспомнил про ночные развлечения Шерил, осекся. Дик это заметил, хмыкнул:

— Восточная мудрость гласит: невозможно обнаружить три вещи — след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине. Как-нибудь все решится, дай Говарду время.

Даст ли Хьюз время мне? Вот в чем вопрос…