Глава 22

В день новоселья с погодой повезло. Ни облачка, воздух прогрелся по-летнему, и к полудню над Холмби-Хиллз висело то самое золотое калифорнийское марево, ради которого сюда едут со всей Америки.

Гости начали собираться после трёх. Подъездную аллею запрудили автомобили — «кадиллаки», «линкольны», «роллс-ройсы», — и парковщики в белых куртках, нанятые Рейчел, едва успевали отгонять их на дальнюю стоянку возле бывшей конюшни. По дорожкам, обсаженным цветущими камелиями, к дому текла публика — голливудские актеры и режиссеры, деловые тузы, чиновники, нужные люди — все, кого мы звали, и добрая половина тех, кто напросился сам.

Я встречал их на террасе у главного входа, в белом льняном костюме, с бокалом в руке, и жал, жал, жал руки — пока ладонь не онемела. Позади меня, в рядок стояли зайки в корсетах, с ушками и тоже улыбались гостям, приветствовали их.

Первыми из важных прикатили губернатор с мэром — и оба уже подшофе, весёлые, размякшие. Сразу взяли по шампанскому, поразглядывали девушек, уделив особое внимание ногам в чулках.

Губернатор Эрл Уоррен — крупный, представительный, с широким открытым лицом и седеющей шевелюрой, из тех политиков, которым избиратель верит с первого взгляда, — облапил меня, как родного.

— Кит Миллер! — прогудел он, дыша на меня хорошим бурбоном. — Видел, по телевизору как ты Маккарти уделал. Молодчина. Давно пора было кому-нибудь щёлкнуть по носу этого выскочку. Совсем зарвался.

— Мы уже помирились с ним, — улыбнулся я.

Я вопросительно посмотрел на мэра. С Флетчером Боуроном мы были уже знакомы по вечеринке в отеле «Маджестик», когда я познакомился со всей верхушкой города. А еще с агентом ФБР, который охотился на меня. И мне стало любопытно, что они такое отмечают, что приехали к нам уже подпитые.

— Празднуем одно важное событие — на ухо прокомментировал мне Флетчер состояние губернатора, когда тот отошел к зайкам знакомиться — Эрлу Эйзенхауэр твердо пообещал выдвинуть его на пост председателя Верховного суда. Ты понимаешь, что это значит?

— Пожизненная синекура, высшая должность в стране после президентской

— Не только. Либеральные взгляды Эрла известны. Если вопрос сегрегации дойдет до Верховного суда… а он дойдет! Уже сейчас закладываются новые правила в отношении к цветным. Понимаешь, куда ветер дует? А мы тут, в Калифорнии — на передовом крае.

— Да… Высокая политика.

— Именно.

Губер тем временем взял уже Рейчел под ручку ручку, та вела его показывать наше поместье. Мэр тоже не хотел оставаться в стороне. Приобнял обеих близняшек за талии, повел вслед за Уорреном. Те хихикали, похоже Флетчер умудрялся их щекотать через корсеты пальцами.

* * *

К пяти часам поместье уже гудело, кипело, звенело смехом и музыкой. Открытый бассейн голубым зеркалом сиял под солнцем, и вокруг него бурлила самая гуща веселья. У дальнего края, на свежесколоченной сцене под навесом, гремел мой «Рок-н-ролл Экспресс» — Литл Ричард лупил по клавишам, скалясь во все зубы, гитары надрывались, барабаны выбивали тот самый бешеный, заводной ритм, к которому Америке ещё только предстоит привыкнуть. Публика — солидная, взрослая — не устояла: у сцены уже отплясывали твист, вихляя бёдрами, хохоча, теряя важность продюсеры, чиновники…. Молодая актриска в цветастом платье крутилась так, что подол взлетал выше приличий, и никто её не осуждал — все были уже в том градусе, когда скоро начнутся разные безобразия.

По глади бассейна плавали зайки. И вот тут-то мой праздник обретал ту особую атмосферу, ради которой я, в сущности, всё это и затеял.

Девочки резвились в воде — загорелые, смеющиеся, сверкающие брызгами, — и многие из них, разгорячённые солнцем, шампанским и всеобщим весельем, давно уже избавились от верхней части купальников, плавая топлес без всякого стеснения, как нимфы в райском пруду. Гости — почтенные продюсеры, банкиры, чиновники — сидели по краю бассейна, потягивали коктейли и любовались этим зрелищем с блаженными, помолодевшими лицами. Кто-то из заек, выбравшись из воды, присаживался к гостю на подлокотник, что-то шептала ему на ухо, хохотала, и гость таял, как масло на калифорнийском солнце. Камилла, мокрая, блестящая брызглала водой в таких же счастливых близняшек, те отвечали. Официанты тем временем сновали с подносами, и шампанское лилось рекой — «Дом Периньон» открывали ящиками, пробки хлопали, как выстрелы на празднике.

А главным аттракционом стала, конечно, вода.

К вечеринке успели-таки запустить ленивую речку — ту самую, что вилась теперь от крытого бассейна, огибая сад, с перекатами, водопадиками и укромными гротами. По её неспешному течению плыли надувные круги, и на каждом возлежала хохочущая красотка из актрис или разомлевший гость с бокалом в руке, и все были в полном восторге от этой затеи — плыть по собственной реке через тропический сад, ничего не делая, отдаваясь течению.

А горки! Их я показывал лично, избавившись от костюма и переодевшись в плавки.

— Господа! — я вскарабкался на верхнюю площадку водной горки, извивающейся спиралью к бассейну, и махнул рукой гостям. — Смотрите, как это делается!

И, под общий хохот и улюлюканье, съехал вниз — взметнув фонтан брызг под аплодисменты всей террасы. Погода к этому часу стояла уже не тёплая, а откровенно жаркая, и в воду тянуло всех.

Вот тут-то и подкатил очередной автомобиль, и по толпе пробежал электрический ток узнавания: приехала Мэрилин.

Она появилась в белом платье, в тёмных очках, ослепительная, и весь праздник на мгновение замер, повернувшись к ней, как подсолнухи к солнцу. А Мэрилин, оценив обстановку одним взглядом — бассейн, горки, речку, — тут же, не чинясь, упорхнула в дом и через пять минут вернулась в купальнике, от которого у мэра Боурона запотели очки.

— Кит! — крикнула она, подбегая. — Я хочу на горку! С тобой!

И мы полезли наверх вдвоём.

Но прежде чем съехать, я вскинул свободную руку, призывая к тишине. Музыка смолкла, Литл Ричард замер над клавишами, гости повернулись к горке, и триста лиц уставились на меня снизу вверх — я стоял над ними на верхней площадке, мокрый, в одних плавках, держа за руку взвизгивающую Мэрилин, и лучшей трибуны для речи нельзя было и придумать.

— Друзья! — крикнул я, и голос разнёсся над притихшим бассейном. — Минуту внимания, всего минуту, а потом гуляем дальше до утра!

По толпе прокатился смешок.

— Я собрал вас сегодня по случаю новоселья. Вот этот дом, этот сад, эта — не побоюсь громкого слова — река, — я обвёл рукой свои владения, и гости захохотали, — теперь мой дом. Наш дом. И я хочу, чтобы вы знали: двери его для вас всегда открыты. Здесь вам всегда нальют, здесь вам всегда будут рады, и здесь, — я подмигнул, — с вами всегда случится что-нибудь, о чём наутро неловко будет рассказывать жене.

Новый взрыв хохота, аплодисменты, кто-то у бассейна одобрительно засвистел.

И я вскинул руку Мэрилин вверх, как рефери вскидывает руку чемпиона. Мэрилин просияла, послала толпе воздушный поцелуй, и триста человек взорвались овацией, свистом, криками.

— Добро пожаловать в мой дом, друзья! — крикнул я, перекрывая рёв. — Добро пожаловать в «Ловелас»!

И под общий восторженный вопль мы с Монро уселись на горку, она обхватила меня руками сзади, прижалась — и мы понеслись вниз по спирали, набирая скорость, и рухнули в бассейн в туче брызг под визг, хохот и гром аплодисментов всей вечеринки. Мэрилин вынырнула, отфыркиваясь, хохоча, платиновые волосы облепили лицо.

— Ещё! — закричала она. — Кит, это восхитительно! Это лучше, чем у кого бы то ни было в этом городе!

И это, я чувствовал, было общим приговором.

Потому что ко мне весь вечер подходили — один за другим, вереницей — и все говорили одно и то же. Восхищались. Домом, поместьем, речкой, размахом. Победой над Маккарти в Сенате — «мы всей семьёй смотрели, Кит, вы были великолепны!». Поглощением Херста — «гениально, дерзко, Уолл-стрит до сих пор в шоке». Меня хлопали по спине, жали руку, заглядывали в глаза, и в этих глазах читалось то, чего ещё полгода назад не было и в помине: уважение. Признание. Я стал своим. Больше того — я стал тем, к кому теперь тянутся, чьей близости ищут.

И слаще всего было смотреть на тех, кто ещё недавно задирал передо мной нос.

Даррил Занук, всесильный хозяин «Фокса», просто не отлипал:

— Кит, дружище! Мы с вами обязательно должны сотрудничать. Плотно. У меня к вам масса идей. Ваше телевидение, мои студийные новинки, архивы — представляете, какие горизонты? Давайте пообедаем на неделе, а? Я угощаю.

Старый лис чуял, что вот-вот ящик съест часть кинопроката, а у меня готовится запуск собственной телесети по всем штатам. Как же тут не посотрудничать… Джек Уорнер тоже лебезил ничуть не меньше, а Сэмюэл Голдвин, мой сосед через два дома, явился по-соседски, с бутылкой марочного вина, и намекал, что был бы рад видеть меня на своих вечеринках. Те самые магнаты, для которых я был пацаном, за которого Хьюзу требовалось замолвить словечко, теперь искали моего расположения. Сладко. До чего же сладко.

Я плавал в этом всеобщем обожании, как зайки в моей ленивой речке, — отдавшись течению, с бокалом в руке.

А потом веселье на секунду сбилось с ритма.

У крыльца остановился длинный чёрный автомобиль, и из него, щурясь на солнце и на всё это буйство, выбрался Говард Хьюз. И не один!

Я накинул халат, двинулся навстречу. Он выглядел получше, чем в Нью-Йорке, — видно, привёл себя в порядок ради выхода в свет, — но всё та же нездоровая бледность, всё тот же дёрганый, настороженный взгляд. А следом за ним шли трое знакомых мне друзей Говарда — Барни, Фрэнк И Дик Вандербильт. Последнего я был рад видеть больше всех, он мне очень здорово помог с компьютерной расшифровкой послания контрабасов, да и человек был хорошим.

— Говард! — я раскинул руки и обнял его — осторожно, как обнимают больного. — Рад тебя видеть! Правда рад. Хорошо, что приехал.

Пожал руки всей хьюзовской стае.

— Обещал же. — буркнул он, но я почувствовал, что напряжение чуть отпустило. — Ты помнишь моих друзей?

«Боулинг» в Майями забыть было невозможно.

— Конечно, помню!. — я повернулся к его спутникам, широко улыбаясь. — Добро пожаловать. Чувствуйте себя как дома. Можете остаться у меня, переночевать. Спален полно!

Они переглянулись, польщённые.

— Ну, Хьюз, ты не соврал, — прогудел Барни, озираясь на бассейн, на речку, на музыку. — Говорил, будет весело, — и правда весело.

А в этот момент мимо, смеясь, пробежали к воде две зайки — мокрые, полуодетые, в одних плавках купальника, тряся грудями — и Дик с Фрэнком проводили их долгими взглядами и снова переглянулись. На этот раз молча. И красноречиво.

— Оставайтесь, — тут же поймал я момент, усилил натиск. — Места на всех хватит. Я распоряжусь, вам всё приготовят — отдохнёте, переночуете, спешить некуда!

— Да нет, мы, пожалуй… — начал было Хьюз, в котором проснулась его вечная подозрительность.

— Говард, брось, — перебил я мягко. — Кристи будет рады скрасить твой сон!

— Давай останемся, Хьюз, чего ты, — поддержал Барни, уже не отрывая глаз от бассейна и развязывая галстук. — Тут, я гляжу, есть на что посмотреть. И с кем.

— И правда, — подхватил Фрэнк, облизнув губы. — Грех уезжать. Тут такие… девчонки. А вот эти близняшки… Это они были на январской обложке Ловеласа?

— Они — я подмигнул пунцовому Вандербильту. Хотел пошутить про оставленную в Нью-Йорке молодую жену, но не стал.

Хьюз перевёл взгляд с приятелей на бассейн, где резвились полуобнажённые нимфы, потом на меня — и что-то в его дёрганом лице дрогнуло, размякло.

— Ну ладно, — сдался он наконец. — Уговорили. Останемся.

— Вот и славно, — я хлопнул в ладоши и подозвал Уоллеса, маячившего неподалёку. — Джон! Приготовь мистеру Хьюзу и его друзьям лучшие гостевые спальни. Дайте плавки — Я обернулся к ним и улыбнулся своей самой радушной улыбкой. — У нас есть все размеры. Добро пожаловать в мой дом, господа. Обещаю, эту ночь вы запомните надолго!

Эту ночь ты и правда запомнишь, Говард. Я об этом позабочусь.