Глава 2
Хьюз бросил пару слов секретарю Хауге — тот молча снял трубку, набрал номер и распорядился подать машину к Северному подъезду. Собственный лимузин Говарда, который, оказывается, всё это время ждал где-то поблизости на территории Белого Дома. А мы вот не доросли до таких удобств.
— Едем, — коротко скомандовал он нам. — Дела на сегодня не кончились.
Мы спустились, вышли под дождь, и к крыльцу уже подкатывал длинный, как катафалк, и чёрный, как смоль, «Кадиллак» Хьюза — натёртый до зеркального блеска. Хэнк со нашей арендованной машиной остался ждать где-то на 17-й улице; я кинул ему мысленное «извини, брат» — придётся посидеть ещё. Мы нырнули в салон, дверь мягко чмокнула, отрезая нас от мокрого Вашингтона.
Хьюз был в превосходном настроении. Развалившись на кожаном сиденье, он мурлыкал себе под нос — и я не сразу узнал мотив, а узнав, чуть не рассмеялся: «I like Ike, I like Ike…» Тот самый бодрый предвыборный джингл, под который вся Америка прошлой осенью выбирала генерала в президенты. Хьюз напевал его с видом человека, который только что получил от этого самого Айка всё, что хотел, и теперь имел полное моральное право.
— Куда едем-то? — спросил я.
— К нотариусу. — Он перестал напевать, наклонился вперёд и тронул кнопку. Между нами и водителем бесшумно поползло вверх толстое стекло — звуконепроницаемая перегородка. Отгородившись, Хьюз понизил голос. — Надо подписать наконец акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс». И завещания. Всё, как требовали банкиры тогда, в Аспене. Помнишь условие? Нет бумаг — нет сделки. Сегодня закроем этот вопрос, раз уж мы все в одном городе.
— А по Херсту что? — Мардж подалась вперёд, деловой зверь в ней мгновенно проснулся. — Получили добро?
— Получили, — Хьюз растянул губы в резиновой улыбке. — Но с одним негласным условием — всё провернуть быстро и тихо. Молниеносно. Так, чтобы рынки не успели даже моргнуть. — Он постучал длинным пальцем по колену. — Идеально — начать в пятницу вечером, после закрытия торгов. Всю субботу и воскресенье давить Херста дефолтом, пока биржа спит. А к утру понедельника — чтобы всё уже было кончено. Сделка закрыта. Либо они продают нам холдинговый фонд, который владеет корпорацией, в погашение долгов, либо…
— Либо банкротство, — подсказала Мардж.
— Вот банкротства Белый дом как раз и не хочет, — Хьюз поморщился. — Публичная процедура для такого гиганта — это шторм. Паника на бирже, заголовки, разорённые держатели векселей, вой в Конгрессе. А у Айка сейчас и без того всё непросто — Корея, этот их Лысый холм, потери. Ему лишние потрясения в экономике не нужны. У него пока есть кредит доверия — выборы прошли ударно, первый месяц тоже бодрый. Медовый, так сказать. Всё, что не ладится, он пока валит на Трумэна — и публика верит, потому что хочет верить…
— Это, кстати, ненадолго, — заметил я. — Знаешь анекдот про старого тренера и нового?
— Ну-ка.
— Уходит из команды старый тренер, на его место приходит новый. Старый ему на прощание говорит: слушай, я тут в столе оставил три конверта. Будет совсем туго — открывай по очереди, по одному на каждый кризис, они тебя выручат. Ладно. Проходит время, команда продувает матч за матчем, трибуны свистят, начальство в ярости. Новый тренер вспоминает про конверты, открывает первый. А там записка: «Вали всё на меня». Он выходит к прессе — мол, прежний всё развалил, состав запущен, дайте время разгрести. Поверили, отстали. Проходит ещё время — снова поражения, снова буря. Открывает второй конверт. Там: «Обещай реформы». Он объявляет грандиозную перестройку — новая тактика, новые игроки, всё с нуля. Опять поверили, опять выдохнули, дали ему ещё времени. А команда всё равно проигрывает. И вот, уже в отчаянии, он лезет за последним, третьим конвертом. Открывает — а там написано: «Готовь три конверта».
Секунду в салоне было тихо — а потом Хьюз запрокинул голову и захохотал, дробно, сухо. Мардж тоже прыснула, прикрыв рот ладонью.
— «Готовь три конверта»! — повторил Хьюз, утирая глаз. — Хорошо. Очень хорошо. Вот и наш Айк сейчас вскрывает первый. Валит на Гарри. Ну ничего, годик-другой — и полезет за вторым. С комми то конца и края не видно. Не Корея, так еще где-нибудь полезут. Думаю у арабов. Уже больно те зачастили в Москву…
Какой прозорливый. Хрущев, действительно, целоваться взасос с арабами. Как будут шутить — полуфашист, полуэсер, Герой Советского Союза, Гамаль Абдель на-всех-Насер'….
— Кстати о сроках, — Мардж была в своей стихии. — У нас всё идёт быстрее, чем планировали. Дрейк закрывает последние пакеты на этой неделе. Думаю, через неделю мы будем полностью готовы. — Она помолчала, что-то прикидывая в уме. — Пятница, двадцать седьмое февраля, подойдёт?
— Чем хороша именно эта дата? — прищурился Хьюз.
— Тем, что на двадцать седьмое у Херста крупная купонная выплата по облигациям, — она говорила быстро, чётко, как метроном. — Если мы в этот самый день предъявим к оплате разом все собранные векселя, а банки откажутся его перекредитовать — ему конец. Мгновенный дефолт. А за ним — лавина: сработают ковенанты по остальным обязательствам, заемщики побегут предъявлять следом, в том числе банки по своим кредитным линиям. Эффект домино. К понедельнику от его ликвидности не останется ничего.
Хьюз медленно кивнул, и в глазах его заиграло то самое лихорадочное пламя.
— Пойдёт, — сказал он тихо. — Двадцать седьмое. — Он посмотрел в окно, на проплывающие мимо мокрые правительственные фасады, и добавил почти про себя: — Март будет либо наш… либо ничей. — Потом тряхнул головой, отгоняя нехорошую мысль. — Хотя — не будем о плохом. Не люблю.
Нотариальная контора располагалась в солидном здании неподалёку от Лафайет-сквер — мрамор, латунь, тишина, запах сургуча и старой бумаги. Нас уже ждали: документы, подготовленные заранее, лежали аккуратными стопками. Нотариус, сухонький старичок в пенсне, и двое свидетелей. Хьюз, видно, всё устроил загодя — он вообще ничего не оставлял на самотёк.
Подписывали долго. Акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс» — кто, сколько, на каких условиях, кто кого может заблокировать, кто кому что должен в случае выхода, как формируется совет директоров, его полномочия и прочее и прочее. Я ставил подпись за подписью, и Мардж, заглядывая в каждую страницу прежде меня, тихо комментировала суть — на всякий случай, чтобы я понимал, под чем подписываюсь. А потом дошло до завещаний.
И вот тут я задержал ручку.
Пункт был простой, ясный и оттого слегка отрезвляющий. В случае моей смерти — внезапной, по любой причине — вся моя доля в будущей «Хьюз-Ньюс» отходит Говарду Хьюзу. А в случае его смерти — его доля переходит ко мне. Перекрёстное наследование. Стандартная, в общем-то, штука для партнёров, связавших капиталы и не имеющих прямых наследников, — банкиры в Аспене на этом настаивали, чтобы в случае чего компания не повисла в воздухе и не досталась чёрт знает кому.
Я поставил подпись. Но мысль кольнула неприятно и холодно: вот теперь у нас с Говардом есть совершенно официальная, заверенная нотариусом причина желать друг другу долгих лет жизни. И ровно такая же официальная причина — на случай, если кому-то из нас вдруг станет тесно. Я покосился на Хьюза, склонившегося над своими бумагами, — на его худую спину, на длинные нервные пальцы. Нет. Этот человек ворочал миллиардами и эксцентричными идеями, но не ножами в спину. Пока, во всяком случае. А там — посмотрим. В этом мире я давно уже привык подписывать важные бумаги, держа в уме и то, что под ними написано, и то, что между строк.
Когда последняя печать была поставлена и нотариус, удовлетворённо кивнув, собрал экземпляры, мы вышли на крыльцо. Дождь наконец стих, оставив город мокрым, блестящим и продрогшим. Хьюз поднял воротник пальто, надел шляпу и обернулся к нам — высокий, нескладный, с этим своим горящим взглядом.
— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звенело торжество. — Дата назначена. Двадцать седьмое. — Он по очереди оглядел нас — меня, потом Мардж. — Дамы и господа. За дело.
И, не подавая руки, зашагал к своему чёрному лимузину, снова, кажется, замурлыкав под нос своё неизменное «I like Ike».
Пока подписывали бумаги, дождь над Вашингтоном наконец выдохся, тучи разошлись, и в просветах проступило бледное, умытое февральское солнце. Мостовые блестели, с карнизов капало, воздух стал свежим и звонким.
— Знаешь что, — сказала Мардж, останавливаясь на ступенях нотариальной конторы и щурясь на свет, — давай не будем брать такси до машины. Развиднелось. Пройдёмся пешком, а?
— Идём, — согласился я.
Она взяла меня под руку — естественно, без всякого жеманства, как берёт женщина, которой с мужчиной спокойно, — и мы пошли по влажным вашингтонским улицам, мимо строгих фасадов, голых платанов и витрин, в которых дробилось вернувшееся солнце.
— Скажи честно, — проговорила она через полквартала, глядя перед собой. — Эти завещания. Перекрёстное наследование. Ты ведь только что подписал бумагу, по которой, случись с тобой что, всё уходит Хьюзу. А Хьюз — человек… своеобразный. Тебя это не тревожит?
— Тревожит, — не стал я врать. — Но, видишь ли, к таким вещам я приучил себя относиться легко. С юмором. Иначе, Мардж, в моём деле можно очень быстро сойти с ума. Начнёшь всерьёз думать, кому ты сколько должен после смерти, — и уже не уснёшь никогда.
— С юмором, — усмехнулась она. — У тебя на всё шуточки…
— А как же. Вот, кстати, про завещания. Сидит нотариус, оглашает наследникам последнюю волю покойного. Читает: «Сыну своему оставляю чувство юмора. Дочери — терпение. А жене — всё остальное». Сын вскакивает: «Позвольте, это же несправедливо! Почему ей — всё, а мне — какое-то чувство юмора⁈» А нотариус снимает очки и говорит: «Вот поэтому, молодой человек, вам его и оставили».
Мардж рассмеялась — тем своим низким, грудным смехом, от которого мне делалось хорошо, — и крепче сжала мой локоть.
— Ужасный ты человек, Миллер.
Мы шли дальше, и я уже почти настроился на спокойную, ленивую прогулку до отеля, как вдруг встал. Встал как вкопанный, посреди тротуара, так что Мардж по инерции качнулась вперёд.
В витрине дорогого автосалона — за огромным зеркальным стеклом, на низком подиуме, под направленными софитами — стояло чудо.
Длинный, чёрный, лакированный лимузин. И у него было восемь колёс! По четыре с каждого борта — два сдвоенных моста спереди, два сзади. Машина выглядела так, будто сошла не с дороги, а со страниц фантастического журнала, — приземистая, основательная, диковинная, как бронепоезд, переодетый в лимузин.
— Зайдём-ка, — сказал я и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь в шоу-рум дилерского центра.
Внутри стояла куча разных автомобилей один другого дороже: длинный чёрный Cadillac Series 62 с хищными «клыками» на бампере, благородный тёмно-синий Lincoln Cosmopolitan, приземистый британский Jaguar Mark VII с округлыми боками, и — поодаль, на возвышении — сдержанно-величественный Rolls-Royce, прямо как мои в LA. Сплошь автомобильная аристократия.
К нам уже спешил менеджер — гладкий, в безупречном двубортном костюме, с пробором волосок к волоску и той профессионально-радушной улыбкой, что включается при виде хорошо одетого клиента.
— Добрый день! Чем могу служить? Что желаете — у нас лучший выбор на всём Восточном побережье…
— А вот это что у вас за чудо в витрине? — перебил я, кивая на восьмиколёсного монстра.
Лицо менеджера осветилось — было видно, что про эту машину он рассказывать обожает.
— О-о, сэр, 'то совершенно уникальная вещь. Единственная в мире, второй такой не существует. Adler Diplomat — немецкий, франкфуртской фирмы. Но не простой: эту версию построил в Берлине, ещё до войны, инженер по фамилии Риммек. Один-единственный экземпляр, прототип. Видите четыре передних колеса? Они поворачивают все вместе, разом, — Риммек придумал хитрую схему. Идея была дать небывалую плавность хода и проходимость: восемь колёс перекатываются через любую яму и колдобину так, что пассажир внутри и не почувствует.
— А как она вообще оказалась в Вашингтоне? — спросила Мардж, разглядывая чудовище.
— Её привёз из Германии один наш генерал, мэм. — Менеджер понизил голос, придавая рассказу веса. — Взял, так сказать, в качестве трофея. А недавно решил продать. Так она к нам и попала.
— И она на ходу? — спросил я.
— Безусловно, сэр! В полном порядке. И, что немаловажно, — он поднял палец, — обслуживать её несложно. Ведь в основе — обычный серийный Adler Diplomat, так что мотор, коробка, многие узлы — стандартные. Запчасти вполне можно достать. Уникален только кузов и эта восьмиколёсная ходовая.
— Прокатиться можно?
Мардж посмотрела на меня как на сумасшедшего.
— Кит, ну что ты задумал? Зачем тебе эта… эта махина?
— Мардж, — я повернулся к ней, и внутри уже разгорался знакомый азарт. — Ты не понимаешь. Это же не машина. Это реклама. Гениальная, бесплатная, ходячая реклама — мне и «Ловеласу». Единственная в мире! Я этот Дипломат перекрашу в золотистый цвет, фирменный логотип на двери — и эта штука будет останавливать движение на Сансет-Стрипе. Её будут узнавать за полкилометра. Про неё напишут все газеты. Да за такую рекламу любой делец удавится.
Менеджер, мигом смекнув, что клиент серьёзный, уже махал сотрудникам — выкатывайте, мол.
Спустя четверть часа я уселся за руль, сотрудник шоу-рума устроился рядом — и я заметил, что он нервничает: то ли за машину, то ли за меня.
— Простите, сэр… — он замялся. — Вы, кажется… я вас узнал. Вы ведь мистер Миллер? Из «Ловеласа»? — Я кивнул. Он сглотнул. — Сэр, должен предупредить: вести её непросто. Восемь колёс, четыре из них поворотные — руль тяжёлый. Радиус поворота большой, машина длинная. И тормозить надо загодя — масса большая, так сразу не остановишь. Это вам не «Кадиллак».
— Ничего, — успокоил я его. — Я потихоньку. Помолясь.
Я тронулся. И тут же понял, о чём он толковал: руль был неподъёмный, тяжеленный, баранку приходилось ворочать обеими руками, упираясь, а машина отзывалась с ленивой, многотонной важностью. Мы выползли со двора и неспешно покатили вокруг квартала.
И все-равно это был восторг.
Будто едешь не на автомобиле, а на лёгком танке — такая под тобой мощь, такая основательность. Прохожие на тротуарах оборачивались, замирали, тыкали пальцами, провожали нас открытыми ртами. Восьмиколёсное чёрное чудо плыло по вашингтонской улице, как линкор по рейду, и каждый встречный взгляд стоил, на мой вкус, по сотне долларов рекламного бюджета.
Объехав квартал, я закатил её обратно во двор, и мы как следует осмотрели салон. Внутри было ещё лучше, чем снаружи. Простор — нечеловеческий: благодаря удлинённой базе места внутри оказалось куда больше, чем в любом обычном лимузине, ноги вытягивай — не дотянешься до переднего дивана. Кожа, полированное дерево, толстые ковры. И — что меня окончательно добило — уже встроенный радиотелефон и маленький бар с гранёными графинчиками и хрустальными стаканами. Как у Роллс-Ройса.
— А можно сюда втиснуть боковые сидения — я кивнул на салон — И перекрасить машину в золотистый цвет.
— Думаю можно — осторожно ответил менеджер.
— Боже, тут можно жить, — пробормотала Мардж, проводя ладонью по кожаному подлокотнику. Потом подняла глаза спросила деловито, как и положено брокеру: — И сколько же вы хотите за это произведение искусства?
— Шестнадцать тысяч долларов, мэм, — с достоинством ответил сотрудник.
— Шестнадцать⁈ — Мардж даже отступила на шаг. — Это грабёж. За шестнадцать тысяч можно купить Rolls-Royce и ещё на «Шевроле» останется.
— Это — единственная в мире машина, мэм, — менеджер развёл руками с мягкой улыбкой. — А Роллсов сделаны тысячи. А такая — одна.
— Беру, — коротко сказал я.
Мардж осеклась на полуслове и посмотрела на меня. Потом покрутила пальцем у виска. Менеджер просиял. А я уже доставал чековую книжку, пристроил её на сверкающем чёрном крыле и неторопливо выписывал чек, наслаждаясь произведённым эффектом.
— Прекрасный выбор, сэр, безупречный! — рассыпался менеджер, принимая чек обеими руками, как святыню. — Мы можем организовать доставку в Лос-Анджелес — грузовой железнодорожной платформой, в лучшем виде, застрахуем…
— Не надо, — отмахнулся я, пряча книжку во внутренний карман. — Пусть пока постоит у вас. За ней приедет мой человек — с доверенностью. Он её и заберёт. А пока… покрасьте ее в золотистый цвет!
Я подумывал, что сначала надо показать этого монстра в Нью-Йорке. Пусть враги испугаются, друзья впечатлятся.
— Как вам будет угодно, мистер Миллер, — менеджер согнулся в полупоклоне.
Мы вышли из салона на умытую солнцем улицу. Мардж снова взяла меня под руку, покачала головой и засмеялась.
— Ты неисправим, — сказала она. — Прилетели захватывать газетную империю, а ты купил восьмиколёсный танк, чтобы катать на нём своих «кроликов».
— Одно другому не мешает, — улыбнулся я. — Великие дела, Мардж, надо обставлять красиво.