Глава 3

В поместье я вернулся уже под вечер, прямо из аэропорта, ещё пропахший табачным дымом. Хотелось горячего душа, тишины и стакана чего-нибудь крепкого. Не вышло ни того, ни другого, ни третьего.

Едва я переступил порог гостиной, как понял: в доме буря.

На диване, поджав ноги и размазывая по щекам чёрные потёки туши, навзрыд рыдала Кристи. Вокруг неё хлопотали все 4 зайки — одна совала ей платок, другая гладила по плечу, третья несла стакан с водой, Рейчел ходила туда-сюда прямо перед подругой и пыталась ей что-то втолковать. Чуть в стороне, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, стояла Полли — мрачная, собранная, как генерал перед боем. Она-то и обернулась ко мне первой.

— Наконец-то, — бросила она вместо приветствия. — А мы тебя заждались. Ездили сегодня к гинекологу. — Она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза. — Похоже, задержка у нашей Кристи не от нервов. Беременность.

Я остановился посреди гостиной с дорожной сумкой в руке.

— Беременность? — переспросил я. — Но… как? От кого?

И тут Кристи подняла зарёванное лицо и выкрикнула — звонко, отчаянно, на всю гостиную:

— Твой Говард меня без резинки драл! Вот как! Хьюз! Это он!

Я медленно опустил сумку на пол.

— Он… кончал в тебя? — спросил я осторожно.

— Да-а-а! — она снова разрыдалась. — Каждый раз! Говорил, ему так приятнее, он же великий Говард Хьюз, ему всё можно!

Вот это поворот.

Я, честно говоря, на секунду просто опешил — стоял и хлопал глазами, как мальчишка.

А потом меня пронзило… У Говарда Хьюза нет наследника.

Ни жены, ни детей, ни родни, на которую он бы хоть цента завещал. Миллиарды, заводы, киностудия, авиалинии — и пустота вокруг. А тут, рыдая на моём диване, сидит девчонка, в животе у которой, возможно, единственная на свете кровь Хьюза.

Так. Спокойно. Очень, очень аккуратно. Тут одно неверное слово — и всё развалится.

Я отбросил всякую расчётливость с лица, подошёл, отогнал заек, сел рядом с Кристи на диван и взял её за руку. Достал из нагрудного кармана свой платок — чистый, белый — и сам, осторожно, вытер ей подтёки под глазами.

— Послушай меня, — сказал я тихо и твёрдо. — Ты не одна. Слышишь? Ты с нами. Мы команда. И что бы ты ни решила — какое угодно решение, — мы тебя не бросим. Ни я, ни девочки. Никто.

Кристи всхлипнула, посмотрела на меня снизу вверх, мокрыми глазами.

— А… а как же мой контракт? С «Ловеласом»? Меня же выгонят…

— Давай по порядку, — я сжал её ладонь. — У тебя есть два пути. И, врать не буду, оба тяжёлые. Первый. Ты прерываешь беременность и продолжаешь работать моделью, как работала. И — слушай меня внимательно — никто, ни один человек тебя за это не осудит и слова дурного не скажет. — Я медленно обвёл взглядом притихших заек. Они дружно закивали. — Денег на хорошего, надёжного врача мы тебе дадим. Поддержим, проводим, будем рядом. Это первый путь.

— А второй? — прошептала она.

— Второй — ты оставляешь ребёнка. Рожаешь. — Я говорил мягко, не давя. — Тут я тоже честен с тобой до конца: в зайках тебе тогда больше не работать, сама понимаешь, фигура, график, всё это. Но без работы и без крыши ты не останешься. В издательстве я найду тебе место — спокойное, на полдня. Сниму и оплачу квартиру. И лично буду тебе помогать деньгами, сколько понадобится. Мы ведь не чужие люди, Кристи.

Я улыбнулся ей — и в этот самый миг что-то кольнуло меня изнутри. Я ведь и сам с этой Кристи когда-то был на волосок. Еле успел тогда, в последний момент. Мог бы сейчас в её животе сидеть и мой собственный сынок — поди разбери. Я невольно скользнул взглядом по её ещё плоскому животу и тут же отвёл глаза.

— Сейчас тебе ничего решать не надо, — добавил я, поднимаясь. — Совсем ничего. Не торопись. Думай спокойно, сколько потребуется. А пока — иди-ка прогуляйся с девочками. Погода чудесная, солнце, не то что в этом поганом, дождливом Вашингтоне. — Я повернулся к Рейчел и легонько подмигнул ей: займись ею, мол, развей. Рейчел поняла без слов, подхватила Кристи под локоть, что-то ласково зашептала ей на ухо, и зайки повели подругу к выходу в сад.

Дождавшись, пока за ними закроется дверь, я мотнул головой Полли:

— Пойдём.

Мы прошли на кухню. Полли, не говоря ни слова, открыла холодильник, достала бутылку белого, привычным, отработанным движением вонзила штопор, крутанула — пробка вышла с тихим, мягким хлопком — и разлила вино по двум бокалам. Чисто, профессионально, ни капли мимо.

— Ну ты и мастерица, — усмехнулся я, принимая бокал. — И вино открыла, как сомелье

— Ты тоже спец! Я думала эта дура до утра прорыдает — отозвалась Полли, отпивая. — Лучше скажи, что теперь делать будем?

— Обрабатывать, — сказал я тихо. — Она должна оставить ребёнка. Полли, ты вообще понимаешь, что это? — Я понизил голос почти до шёпота. — Это же единственный наследник Хьюза. Единственный. Авиационные заводы. Киностудия. Авиакомпания. Военные заказы Пентагона…

Полли смотрела на меня долго, не мигая. А потом её губы дрогнули и беззвучно, одними губами, без единого звука, сложили слово:

Москва.

Я медленно кивнул.

— Но погоди, — она нахмурилась, поставила бокал. — Разве он признает ребёнка? С чего бы? Доказать-то ведь ничего нельзя. Я узнавала — этим их новым анализом крови по группам можно только исключить отца, отвести подозрение. А подтвердить, что отец именно он, — нельзя. Никакой суд её не поддержит. Слово девчонки против слова миллиардера. Засмеют.

— А доказывать и не придётся, — я качнул бокалом. — Хьюз испугается не суда. Он испугается огласки. — Я придвинулся ближе. — Я ему намекну вот что. Сейчас мы с ним повязаны делом Херста, в любой момент кто-нибудь может потянуть нас свидетелями — насчёт того, что было в Аспене. Насчёт сделки, насчёт всех договорённостей. И если девочка решит подать иск об отцовстве и дело дойдёт до показаний под присягой — я врать не стану. Слышишь? Не стану. И зайки мои тоже не станут. Все как одна подтвердят, кто, с кем и сколько раз. А Хьюз панически боится любого публичного копания в его постели и в его делах. Для него огласка страшнее потери денег.

Полли присвистнула.

— А это сильно, — медленно проговорила она. — Это очень сильно.

— Вот именно. И тогда он не станет упираться. Он подпишет аффидевит об отцовстве — тихо, у нотариуса, лишь бы замять. — Я улыбнулся. — И будущий ребёнок Кристи в один день станет официальным наследником Говарда Хьюза.

Полли поставила бокал на стол очень осторожно, будто боялась расплескать не вино, а саму мысль. Я видел, как у неё в голове, щёлкая, складываются шестерёнки — одна за другой.

— Подожди, — произнесла она тихо. — Мы контролируем Кристи… а Кристи будет контролировать ребёнка…

— А ребёнок, — закончил я за неё всё тем же ровным голосом, — однажды будет контролировать империю Хьюза!

— Ой… — выдохнула Полли, и глаза у неё расширились. — Ой, Кит…

Мы помолчали, Адлер встала из-за стола, достала из холодильника сыр с голубой плесенью. Нарезала. Мы закусили вино, Полли закурила.

— И когда ты ему скажешь?

— Устроим вечеринку. Новоселье Ловеласа.

— Housewarming party?

— Да. Позовем голливудскую богему, соседей. И Хьюза! Там и поговорим.

— Разумно.

— А еще разумнее их будет с Кристи тайно заснять в японской или китайской комнате!

Адлер внимательно на меня посмотрела:

— Уверен?

— Да

— Ну тогда пойдем, посмотришь, как я там все устроила.

* * *

Полли поставила бокал, затушила сигарету и поманила меня за собой.

— Идём. Покажу, что у нас получилось с тематическими комнатами. Сам потом скажешь, зря я на них десять тысяч ухлопала или нет. Пришлось с ремонтниками делать перепланировку.

Мы прошли через гостиную в гостевое крыло — то самое, которое я отдал ей под обустройство, доверившись чутью. И чутьё, надо признать, её не подвело. Коридор был оформлен сдержанно и дорого, с приглушённым тёплым светом, а четыре двери вели в комнаты, каждая из которых была отдельным маленьким миром. Ребята из реквизитного отдела «Фокса» знали своё дело — это была не бутафория, а настоящая киношная роскошь, тот случай, когда декорация убедительнее реальности.

— Вот это — Китайская спальня, — Полли распахнула первую дверь.

Внутри было пышно, красно и золото: лаковая мебель, резные драконы по изголовью широкого ложа, фарфоровые вазы чуть не в человеческий рост, расписные шёлковые веера по стенам и круглый медальон-панно с большим золочёным иероглифом над кроватью.

— Дальше — Японская.

Эта дышала покоем: татами, низкое ложе под лёгким балдахином, раздвижные перегородки-сёдзи из рисовой бумаги, бумажные фонари с медовым светом, ветка сакуры в узкой вазе и большая шёлковая ширма с журавлями в углу. На стене фактурная картина-гравюра в японском стиле, с самураями, горой Фудзи. Пахло сандалом.

— Потом Египетская, — она вела меня дальше. — Тут наши киношники развернулись от души. Большой опыт после этих фильмов-пеплумов про Марка Антония, Клеопатру…

Древний Египет был роскошен и мрачноват: стены расписаны под иероглифы и тростниковые заросли, ложе на золочёных львиных лапах, у изголовья, встроенные в стену — две статуи: кошка Бастет и золотая погребальная маска фараона с глазами, подведёнными чёрным. В углу — высокая ваза-канопа, светильники в форме лотосов. Не хватало только мумий в саркофагах…

— И последняя — Греческая. Античность.

Эта была светлой и благородной: белые колонны-полуколонны вдоль стен, драпировки, ложе в виде римского клиния, у стены — мраморный бюст какого-то бога с пустыми белыми глазами, амфоры, роспись с меандром по карнизу.

— Богато, — оценил я искренне. — Молодец, Полли. Тут прямо съёмочный павильон какой-то.

— Это всё не главное, — она усмехнулась, и в глазах зажёгся профессиональный огонёк. — Главное покажу сейчас. Ради чего всё, собственно, и затевалось.

Она подошла к торцу коридора, к большому, во всю стену гобелену, отвела его край — и за ним обнаружилась стена. Я с удивлением посмотрел на Адлер. Та лишь подмигнула, нажала скрытую защёлку и в стене обнаружилась тайная дверь. Она подалась внутрь, и мы оказались в узком, тёмном проходе, тянувшемся вдоль всех четырёх комнат, — что-то вроде потайного коридора между фальшивой и настоящей стеной.

— И сколько народу знает про этот тайный коридор? — поинтересовался я.

— Лишь один ремонтник, из мексов. Я заплатила ему столько, что он счастливый, тут же уехал обратно на родину.

Проход был тесный, но продуманный: пол застелен мягким, чтобы глушить шаги, по стене шла электрическая разводка с лампочками. И через равные промежутки — напротив каждой комнаты — оборудованные посты. У каждого на треноге стоял фотоаппарат, нацеленный в стену, а в самой стене на уровне глаз был проделан крохотный глазок.

— С той стороны его не видно, — пояснила Полли вполголоса. — В каждой комнате зрачок объектива замаскирован под своё. В Китайской — это середина иероглифа над кроватью, точка в узоре. В Японской — картина-гравюра. В Египетской — глаз кошки Бастет у изголовья. И так далее.

Я наклонился к глазку Китайской комнаты, заглянул. Открывался полный, во всё ложе обзор — как на ладони. Объектив фотокамеры легко входил в глазок.

— А щелчок затвора? — спросил я. — Не выдаст? В комнате же тишина, любой звук слышен.

— Об этом я подумала первым делом, — Полли любовно похлопала аппарат по корпусу. — Тут не обычная камера. Это «Минокс». Слыхал? Шпионская штучка, ещё довоенная — их все разведки мира обожают. Взвод и затвор беззвучные. И при свечах снимает прекрасно, я проверяла.

Я мысленно присвистнул. Молодец, Адлер. Всё продумала. Прямо чувствуется отечественная школа разведки.

И тут же, по вечной своей привычке заглядывать за горизонт, поймал себя на сожалении. Эх, жаль, что киноаппаратура нынче ещё несовершенна — громоздкая, шумная, прожорливая до света, в такой глазок не спрячешь. А будь у меня сейчас компактная тихая кинокамера — мы бы снимали не карточки, а живое движущееся видео. Да ещё со звуком. Вот это был бы материал так материал. Но ничего. Прогресс не стоит на месте — а я-то, в отличие от прочих, знаю, куда он идёт.

— Давай проверим, как работает, — предложил я. — В боевых условиях.

— Давай. Иди в Китайскую, ложись, изображай клиента. А я отсюда щёлкну.

Я вышел из потайного хода, обогнул коридором, вошёл в Китайскую комнату. Сел на ложе под драконами, потом прилёг, закинул руки за голову. Прислушался. Тишина. Полная. Я в упор смотрел на золочёный иероглиф над кроватью, на ту самую точку в узоре — и не видел ровным счётом ничего. Ни блика стекла, ни движения. Напряг слух до предела, ловя щелчок затвора.

Ничего. Тишина.

Через минуту дверь открылась, и Полли заглянула, довольная, как кошка.

— Ну как? Слышал что-нибудь?

— Идеально, — признал я, садясь. — Ни черта не видно и не слышно. Я аж заслушался — всё ждал щелчка, так и не дождался.

— А я тебя три раза сфотографировала, — она помахала крохотным аппаратиком. — Лежишь тут под драконами как китайский император.

Мы вернулись в тайный проход, и я ещё раз обвёл его хозяйским взглядом, прикидывая.

— Так. Теперь о деле. Понимаешь, какая штука: ждать нужной сцены с клиентом у глазка можно долго. Пока разговоры, то, да се, — ты тут часами будешь сидеть. Значит, человека надо по-человечески обустроить. Поставь сюда удобное кресло. Запас воды. Что-нибудь перекусить. И… — я замялся, подбирая слово поделикатнее, — ну, на случай совсем уж долгого дежурства — ведро. С плотной крышкой. Сам понимаешь, отлучаться нельзя.

Полли фыркнула.

— В железное ведро журчать — через стенку слышно будет, хорош конспиратор.

— Логично, — рассмеялся я. — Ну так придумай что-нибудь. Это уже твоя епархия.

— Придумаю, — отмахнулась она. — Не впервой.

— Отлично. — Я хлопнул в ладоши, переходя к главному. — А теперь слушай вторую часть. Прямо сейчас собирайся в дорогу — бери Хэнка и езжай в Нью-Йорк.

Полли вскинула бровь.

— В Нью-Йорк? Зачем? У нас сделка по дому для Китти завтра!

— Аарон проведет, у него есть все доверенности. У нас впереди очень важное дело.

— Какое?

— Зафиналить Херста. Сними нам целый этаж в хорошей гостинице. Где-нибудь рядом с небоскрёбом Херста, чтоб всё под боком. И покрутись возле их главного офиса. Походи, приглядись, поошивайся в барах и кафе, куда их сотрудники бегают на обед. Нам, Полли, позарез нужен свой человек внутри. Информатор. Кто-нибудь, кто сидит близко к телу и всё слышит. Идеально — личная секретарша Херста или кого-то из его директоров: такие знают всё, а получают мало, и обиды копят годами. Прощупай, кого можно подвести, кого купить, кого взять на чём-нибудь. Ты это умеешь как никто.

— Это я могу, — она прищурилась, уже примериваясь к задаче.

— И ещё, — добавил я. — Заодно собери мне досье на самых важных людей в его корпорации. На ключевых директоров. Кто чем дышит, у кого долги, у кого любовница, у кого зуб на хозяина. Всё, что нароешь. Китти даст тебе денег, найми частных детективов. Пусть походят за нужными людьми. Через неделю мы начинаем атаку — и я хочу идти в бой, зная про их штаб больше, чем они сами про себя знают.

Полли медленно кивнула, и на губах заиграла та самая хищная, профессиональная улыбка, по которой я её когда-то и выбрал.

— Через неделю, значит, — проговорила она, пряча «Минокс» в карман. — Ну что ж. Тогда выезжаю завтра с утра. Так, стоп. А Хэнк мне там зачем?

— Он сгоняет в Вашингтон, перегонит мою новую машину.

— Ты купил еще один автомобиль? — удивилась Адлер

— Да. Лимузин Дипломат. Его должны будут покрасить в золотой цвет.

— Но зачем такой эпатаж⁈

— Корпорация Херста больше тысячи человек! Я сразу должен произвести неизгладимое впечатление.

— Ты делаешь культ самого себя…

Полли скептически покачала головой.

— Хоть убей не понимаю, зачем эта клоунада!

— Загибай пальцы. Во-первых, мгновенная узнаваемость. Если человек руководит компанией с сотнями или тысячами сотрудниками, он уже становится публичным лицом бренда. Яркая прическа, необычная одежда или характерный аксессуар делают его легко узнаваемым. Это почти как ходячий логотип. Как понимаешь, в высококонкурентном медиабизнесе — это серьезное преимущество. Во-вторых, бесплатный маркетинг. Необычный внешний вид сам по себе становится инфоповодом. И золотой лимузин тут только в струю.

— Реклама без затрат? Как с Ловеласом?

— Именно! В третьих. Демонстрация власти. Я своим видом показываю — «Кит Миллер не обязан соответствовать корпоративному дресс-коду». Тут я задаю правила, а не следую им.

— Есть и четвертое?

— Есть. Люди любят истории. «Эксцентричный гений» продается гораздо лучше, чем «очень компетентный менеджер в сером костюме». Я конструирую корпоративный миф. Который намертво привязан ко мне лично, а не к будущему Хьюз-Ньюс. Уйду я, уйдет и миф со мной.

— Да… Это может сработать!