Глава 11

Встреча с банкирами была назначена на четверг, двадцать шестого, в отдельном кабинете ресторана «Бык» на Уолл-стрит. И едва я туда заявился вошёл, как понял: спокойного, размеренного разговора не будет. Сидни Вайнберг весел на телефон, отставив прочь остывший стейк. Генри Морган — внук старика Моргана — мрачно курил трубку, весь погруженный клубы табачного дыма. Не паниковали в открытую, нет, порода не позволяла, но я видел это по мелочам: по тому, как один поминутно поправлял манжеты, как другой выбивал трубку.

Выяснилось все быстро. Наше дело таки потекло — и потекло куда серьёзнее, чем я опасался. Накануне вечером в банк Морганов пошли звонки. Какой-то ушлый репортёр — не то из «Уолл-стрит Джорнал», не то из «Джорнал оф Коммерс» — обзванивал крупных игроков и задавал слишком точные вопросы. Ходят, дескать, слухи, что некая группа который месяц по-тихому скупает долговые бумаги Херста, сгребает векселя и облигации по всему рынку. А вы, господа, как известно, входите в число главных кредиторов корпорации, — так что вы об этом знаете? Не готовится ли враждебное поглощение? Стоит ли бояться мелким покупателям векселей?

Вот оно. То самое, чего я боялся всю дорогу. Круг посвящённых распух, кто-то где-то сболтнул — брокер ли из подставной конторы, клерк ли, а может и Дитрих. Пока это только слухи, только вопросы репортёра без ответов. Но слухи на Уолл-стрит распространяются быстрее гриппа. День, два — и Херст всё поймёт.

Банкиры выложили это мне и замолчали, глядя выжидательно. И тогда я сказал то, что уже решил ещё вчера, глядя на осоловевшего Хьюза и клокочущего Дитриха.

Начинаем завтра. С утра. Двадцать седьмого.

Они замялись — заговорили про план, про то, что бить условились после закрытия торгов, в пятницу вечером, чтобы выходные погасили панику, чтобы рынок не успел среагировать в тот же день. Всё верно. Всё правильно. Мы это и планировали — тихо, чисто, по-снайперски, ударить в закрытый рынок и получить два дня форы при мёртвой бирже. Красивый был план.

Но красивого плана больше не существовало. Я это понимал ясно, как никогда, и втолковал им это в трёх фразах.

Если мы будем ждать до вечера пятницы, объяснил я, у Херста будет ещё почти двое суток. А ему теперь хватит и часа. Стоит слуху обрести форму — стоит завтрашней газете выйти с заметкой «кто-то скупает долги Херста», — и старый лис Кросетти забегает, засуетится и кинется искать деньги. А деньги для такого имени найдутся. Другой банк, инвестиционный синдикат, богатый частник, готовый войти в акционеры за живые деньги.

Да, сказал я, ударив утром при открытой бирже, мы поднимем панику среди бела дня. Да, рынок дёрнется, кто-то потеряет, поднимется вой. Ну и чёрт с ней, с биржей. Один день паники — не конец света. В Белом доме утрутся и переживут нервный день, невелика беда. А к понедельнику всё уже будет решено — Херст ко дну, холдинг наш, — и биржа спокойно отыграет своё падение назад. Обвал на выходных зарастёт к началу недели, как царапина. Зато Херст к понедельнику будет мёртв и закопан.

Выбор простой, закончил я. Либо мы бьём завтра утром — грязно, шумно, с потерями, но наверняка. Либо мы ждём идеального часа в пятницу вечером — и рискуем не ударить вообще никогда. Я выбираю завтра с утра.

Банкиры переглянулись ещё раз — и сдались. Против этой логики возразить было нечего. Порешили: удар прямо в восемь, с открытием бухгалтерии Херст корп. Предъявляем векселя к досрочному погашению разом, всем пакетом; Херст не платит; срабатывают перекрёстные ковенанты, обваливая следом облигации и банковские кредиты; кредиторы захлопывают линии. Собственно, эти кредиторы сидели передо мной прямо сейчас. От них зависело, пойдет ли лавина вниз по склону. К вечеру пятницы Херст в дефолте, выходные он проведёт в агонии, а в понедельник мы придём принимать наследство.

— А где Говард? — поинтересовался Морган — Такие вопросы решать без него…

— Он… приболел — соврал я.

Банкиры переглянулись. Все еще сомневаются. Надо их дожимать, от них, а не от Хьюза, все зависит.

— У меня в Херст корп. свой шпион. Буду держать руку на пульсе и сразу вам все сообщать курьерами.

А вот это банкирам понравилось. Серьезный подход.

— Хорошо, завтра с утра начинаем.

Договорившись, я вышел на Уолл-стрит, поднял воротник от сырого февральского ветра — и, не садясь пока в машину, отыскал телефонную будку на углу. Была ещё одна мысль, которая пришла мне в голову ещё в переговорной, пока банкиры мямлили про испорченный план. Мысль сугубо личная, приятная и до неприличия циничная.

Я позвонил Китти, в Лос-Анджелес.

Объяснил ей — коротко, без лишнего, — что завтра рынок ждёт нехорошее. Тряхнёт, и крепко. И что нам с этого грех не поживиться. Пусть, распорядился я, прямо сегодня, во-первых, открыть брокерский счет в нашем банке. Во-вторых, тихо запилить на доступный кэш короткие позиции. Не по самому Херсту — тут я усмехнулся про себя, — по Херсту играть нельзя, его корпорация закрытая, семейный траст, никаких акций на бирже, шортить нечего. А вот по тем, кто с ним связан. Продать без покрытия корзину — акции банков, что кредитуют Херста, бумаги крупных газетных домов, рекламных агентств, всего медийного сектора, который дёрнется вниз от одной новости, что газетный гигант рушится. Поставить, короче, на завтрашний обвал. Панику устраиваю я — так почему бы мне на ней же и не заработать?

Китти, умница, всё поняла с полуслова, только уточнила пару цифр и обещала всё устроить тихо и получить максимальное плечо от брокера. Дело то верняк!

Я повесил трубку, чувствуя себя превосходно. Где-то на краю сознания шевельнулась ленивая мысль, что лет через двадцать-тридцать за такие фокусы — самому устроить крах и на нём же сыграть на понижение — будут сажать, и надолго. Появятся строгие комиссии, злые прокуроры, слово «инсайдер» станет ругательным. Но это будет потом. А сейчас, в благословенном пятьдесят третьем, за это ещё не сажают. Рынок дикий, вольный, без узды. Грех не воспользоваться.

Я сел в машину. Всё было готово. Фитиль подожжён и тлеет.

Завтра с утра — рванёт.

* * *

Двадцать седьмого февраля рвануло с самого утра.

Я сидел в штабе на снятом этаже, и отсюда, из этой прокуренной комнаты с меловой доской, дирижировал всем. А работало всё как отлаженная машина, которую мы так долго собирали по винтику. Ровно к открытию рынка юристы, нанятые в Нью-Йорке, двинулись в путь — курьеры с плотными пакетами официальных требований расходились по адресам: в финансовую дирекцию Херста, в банк-платёжный агент, попечителям семейного траста. Каждый пакет — это предъявление наших векселей к немедленному досрочному погашению. Всех двенадцати миллионов, разом, до последней бумажки. А следом, вторым эшелоном, пошли требования по облигациям. По тем, по которым должен был быть выплачен купон.

В штабе стоял гвалт. Восемь телефонов звонили не смолкая, брокеры Дрейка сидели на линиях, Мардж диктовала, сверяясь с реестром, бэк-офис в соседних комнатах щёлкал арифмометрами, подбивая суммы. На доске росли галочки — предъявлено, вручено, подтверждено. Электричество в воздухе было такое, что, кажется, чиркни спичкой — и вспыхнет.

А к полудню на лентах информ. агентств появилась новость — неназванная группа инвесторов сосредоточила в своих руках контрольный пакет долговых обязательств медиакорпорации Херста и, по слухам, предъявила их к погашению разом; над одной из старейших газетных империй страны нависла угроза враждебного поглощения. Всё. Этого хватило. Фитиль догорел до бочки.

И тут началось самое интересное — то, что я наблюдал не своими глазами, а через Полли, а Полли через свою перепуганную секретаршу в приёмной Кросетти. Информация текла ко мне почти в реальном времени, обрывками, звонками, записочками, — и складывалась в картину чужой агонии, которую я смаковал, как хороший коньяк.

На верхних этажах небоскрёба Херста творился ад. Экстренное совещание, потом второе, потом третье. Финансовый директор Липман, та самая серая мышь, проморгавшая ловушку, метался с бумагами и, по словам секретарши, был бел как полотно, ему уже вызывали скорую. Сам Кросетти заперся с юристами. Они быстро поняли механику: предъявлены векселя, платить нечем, а следом по перекрёстным оговоркам просыпаются все остальные долги — облигации, а главное, банковские кредиты на двадцать восемь миллионов. Вся конструкция рушилась разом, как и было задумано.

Дальше пошли звонки в банки. И вот тут я слушал доклады с особым наслаждением. Херст кинулся к своим кредиторам — тем самым, что годами давали ему деньги, — умолять о срочной ликвидности, о перекредитовании, хоть о какой-то отсрочке. И получал отказ. За отказом отказ. «Чейз Манхэттен» — нет. Следующий банк — нет. Третий — сожалеем, не сейчас. Один за другим, как костяшки домино, ложащиеся в ряд. Двери захлопывались перед носом Херста одна за другой, и он метался в сужающемся кольце.

А потом — апофеоз. Они кинулись в Вашингтон. Кросетти, по докладу секретарши, лично поднял свои старые связи, звонил в Белый дом — империя Херста десятилетиями обслуживала власть, поддерживала кандидатов, дружила с президентами, и теперь пришёл час предъявить эту дружбу к оплате. И знаете, что им ответили? Мне передали почти дословно, и я хохотал в голос. Им ответили вежливо и холодно: администрация подобными делами не занимается, это сугубо рыночный спор хозяйствующих субъектов, решайте сами. Умыли руки. Вся многолетняя дружба Херста с властью в решающую минуту обернулась пустотой. Ещё бы — ведь настоящее вашингтонское «Добро» был выдан нам.

Загнанный в угол, Херст заметался по рынку в поисках хоть какого-то кэша, чтобы наскрести на покрытие предъявленных векселей. И начал сбрасывать бумаги, что были на балансе корпорации — что-то продавать в спешке, по бросовым ценам, лишь бы выручить наличность. А это, в свою очередь, только подлило масла в огонь: рынок увидел, что гигант в панике распродаётся, и просел ещё сильнее. Паника кормила сама себя.

И вот тут я потирал руки уже в самом буквальном смысле.

Потому что вчерашняя моя задумка сыграла безупречно. Короткие позиции, которые Китти тихо открыла накануне через наших брокеров, — корзина акций банков-кредиторов Херста и всего медийного да рекламного сектора, — к середине дня двадцать седьмого принесли отличные плоды. Связанные бумаги валились на восемь, десять, двенадцать процентов от одной новости о крахе газетного колосса. Я прикинул в уме: при той позиции, что мы держали, чистыми за один этот день набегало где-то тысяч триста, может и полмиллиона поднимем. Если Китти удалось взять большое плечо. За день. Из воздуха — точнее, из паники, которую я сам же и устроил. Панику устраиваю я, на панике я же и наживаюсь.

К концу дня, когда биржа закрылась десятипроцентным падением, оставив Херста истекать кровью, в штабе зазвонил телефон. Приглашение. Нас ждали в небоскрёбе Херста. На переговоры.

Началось.

* * *

Пошли втроём: я, Хьюз и Мардж. Говард к вечеру немного очухался от своего кодеинового тумана, отослал куда-то подальше Ноа, подобрался, нацепил маску — на людях он ещё умел собираться. Мардж, застёгнутая на все пуговицы, с папкой реестра под мышкой, — мой финансовый снайпер. И я.

Небоскрёб Херста встретил нас гулким мрамором вестибюля, бронзой, тяжёлыми люстрами — той старой, имперской роскошью, какую строили магнаты золотого века, когда денег было немерено, а вкус был к монументальности. Нас молча провели к лифту и подняли на самый верх — в пентхаус-офис, венчавший здание. И пока лифт полз вверх, а потом пока мы шли по устланному коврами коридору мимо портретов покойного старика Херста, его родственников в тяжёлых золочёных рамах, я смотрел по сторонам и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее и хмельное.

Кабинет наверху был великолепен. Огромные окна во всю стену, а за ними — весь Манхэттен, раскинувшийся внизу в вечерней синеве, залитый миллионом огней, с торчащими шпилями небоскрёбов, с лентой реки, с бесконечной сеткой улиц, уходящей за горизонт. Захватывающий вид. Вид властелина.

И я шёл по этому кабинету и думал одну простую, пьянящую мысль: скоро вся эта потрясающая красота — и этот кабинет, и этот вид, и этот небоскрёб, и вся империя под ним — будет моей. Останется только дожать.

За длинным столом нас ждали. Знакомый мне Херст-младший — все также холёный, породистый, но с той рыхлостью в лице, что выдаёт слабость. Один раз я его осадил, сломаю и второй. Рядом — Кросетти, генеральный: сухой, жилистый, с цепким тяжёлым взглядом, тот самый работяга, что выгрыз себе путь наверх и теперь готовился драться за своё детище насмерть. Этого сломать вряд ли получится. И чернявый Липман с папками, глаза бегают, этот уже сдался.

И началась бойня.

Херст-младший сорвался почти сразу. Он не выдержал и пяти минут для приличий и расшаркиваний — вскочил, побагровел, сорвался на крик. Негодовал, что это разбой, пиратство, что мы бандиты в костюмах, что его отец в гробу переворачивается, что он не отдаст семейное дело каким-то выскочкам-порнографам и авиационным параноикам. Брызгал слюной, тыкал пальцем. Я смотрел на него спокойно, почти с сочувствием. Истерика — это не сила. Это капитуляция, которая ещё не признала себя капитуляцией.

Кросетти был другим. Он не кричал. Он давил — холодно, профессионально, по существу. Мы найдём деньги, чеканил он, глядя мне в глаза. К понедельнику найдём. Вы блефуете, вы не потянете банкротство такого масштаба, это годы тяжб. А главное — вы скупали наши облигации по дисконту, за шестьдесят центов с доллара. Если мы упрёмся и выкрутимся, если реструктурируем долг, вы застрянете с этими бумагами и потеряете миллионы на разнице. Вы рискуете больше нашего, мистер Миллер.

— Не найдёте, — отбрил я коротко. — Все двери, в которые вы сегодня стучались, я закрыл ещё вчера. И в Вашингтоне вам, я слышал, уже объяснили, что помощи не будет. Так что денег вы не найдёте, мистер Кросетти. Ни к понедельнику, ни после.

Он открыл было рот, но я поднял руку.

— Впрочем, спорить с вами сейчас смысла нет. Вам ещё предстоит провести выходные — покорчиться, обзвонить последних знакомых, убедиться самим, что спасения нет. Не буду мешать. — Я обвёл их всех взглядом. — А в понедельник у вас будет очень простой выбор. Ровно два варианта.

Я говорил спокойно, и от этого спокойствия, я видел, им становилось хуже, чем от любого крика.

— Вариант первый. В понедельник, в десять утра, мы снова собираемся здесь, в этом кабинете. И вы подписываете продажу «Hearst Corporation». Сумму в договоре мы поставим скромную. Символическую. Скажем… два доллара.

Хьюз рядом коротко, сухо рассмеялся.

— Два доллара, — с удовольствием повторил я, еще раз всаживая этот нож им в тело и проворачивая его. — И тогда всё проходит тихо, культурно, без скандала. Вы сохраняете лицо, мы получаем корпорацию.

— А второй? — сквозь зубы процедил Кросетти.

— А второй вариант — мы в понедельник утром несём заявление в суд по банкротствам. Ваши счета арестуют в тот же день. Десять тысяч ваших сотрудников по всей стране в одночасье окажутся на улице — наборщики, репортёры, редакторы, все. А мы по итогам банкротства всё равно заберём нужное — недвижимость по всем городам, типографии, товарные знаки, архивы. Только заберём через суд, с молотка. Распродадим за бесценок — и с лихвой отобьём всё, что вложили в скупку ваших долгов, включая ваш хвалёный дисконт. Вы проиграете в любом случае, Кросетти. Разница лишь в том, проиграете вы тихо и с достоинством — или громко, с треском, пустив по миру десять тысяч семей. Выбирайте.

Тут уж и Кросетти на миг потерял своё каменное самообладание, а Херст-младший разразился новой порцией угроз и ругани — что засудит, что поднимет прессу, что дойдёт до Верховного суда, что мы ещё пожалеем. Пустое. Слова загнанного зверя, который скребёт когтями по стенкам захлопнувшейся клетки.

Мы поднялись. Разговаривать больше было не о чем — всё, что нужно, я сказал.

— До понедельника, господа, — кивнул я. — Десять утра. Подумайте на досуге. И посоветуйтесь с женами.

Я внимательно посмотрел на Кросетти. От него все будет зависеть.

И мы вышли, оставив их там, наверху, наедине с их прекрасным видом на Манхэттен и с их погибающей империей.

В лифте, когда двери сомкнулись, Хьюз впервые за весь день ухмыльнулся почти по-человечески.

— К понедельнику, — проговорил он негромко, глядя на бегущие цифры этажей, — они попросят оставить им долю. Маленькую. Процентов пять, десять — чтоб сохранить лицо. А остальное отдадут. За твои два доллара. — Он хмыкнул. — Вот увидишь. Так всегда кончается. Гордятся, кричат, грозят — а потом торгуются за клочок.

Я молча смотрел на закрытые двери лифта и думал, что он, скорее всего, прав.