Глава 12

Эстер приехала в субботу, без звонка.

Хэнк сообщил, что внизу, в вестибюле «Плазы», меня спрашивает какая-то мисс Херст, и я, признаться, не сразу поверил. А потом велел пропустить.

Она вошла — и я не сразу её узнал. Прежней Эстер, холёной, породистой, сияющей, будто сошедшей с глянцевой обложки, не было. Точнее, была, но другая. Она коротко подстриглась — совсем коротко, по последней итальянской моде, что как раз входила в силу, открыв шею и уши, и от этой стрижки лицо её стало резче, взрослее, беззащитнее. Одета была скромнее прежнего — простое тёмное пальто, никаких фамильных мехов, минимум украшений. Будто нарочно сняла с себя все знаки принадлежности к клану Херстов. Только глаза остались прежними — большие, выразительные, те самые, «оленёнка Бэмби». И сейчас в них стояли слёзы.

— Кит, — сказала она, и губы у неё задрожали. — Пожалуйста. Прошу тебя. Не топи отца! Он не переживет этого…

Я молчал. Этот холеный Херст переживет всех нас. Семейка нарубила столько денег за последние лет пятьдесят, что там даже без корпорации хватит всем следующим поколениям. Внукам Эстер бояться нечего.

— Папа в панике, — она сделала шаг ко мне, комкая перчатки. — Я его таким никогда не видела. Он не спит, он почернел за два дня. Кит, я… я знаю, что это во многом из-за меня. Та статья. Я вас стравила, я подлила масла, я сделала тебя знаменем, я так виновата. Если бы я тогда промолчала…

— Эстер, — мягко перебил я. — Сядь. И послушай меня.

Она села на краешек кресла, напряжённая, готовая к худшему.

— Ты уже ничего не спасёшь, — сказал я без злобы, просто как есть. — И статья твоя тут ни при чём, не бери на себя лишнего. Механизм запущен. Машина работает, и остановить её не может уже никто — ни ты, ни я. — Я развёл руками. — И вот что ты пойми главное. Твоего отца топлю не я. Его топит Уолл-стрит. Понимаешь? Падающего толкни. Я всего лишь принёс туда бумаги. Даже не я, а Хьюз, которого репортеры твоего папаши прикладывали через день. А там, в этой воде, плавают такие акулы, что чуют миллиграмм крови за версту. А твой отец со своими векселями и облигациями налил в эту воду целые тонны крови — годами, по неосторожности, по самонадеянности. Акулы просто пришли на запах.

Эстер опустила голову. Плечи её вздрагивали.

Мне стало её жаль — по-настоящему. И, глядя на эту коротко стриженную, разом повзрослевшую девочку, оплакивающую крах своего мира, я вдруг решил, что незачем ей сидеть тут и захлёбываться слезами в гостиничном номере.

— Знаешь что, — сказал я, поднимаясь. — Хватит реветь. Поехали покатаемся. Развеемся. Погода дрянь, но у моря в такую погоду даже красиво. Идём.

Она посмотрела на меня непонимающе, но встала и пошла. Я сделал звонок, быстро оделся.

Внизу, под навесом «Плазы», Хэнк уже подал машину — мой золотой восьмиколёсный «Адлер», сверкающий даже под серым небом, с чёрными зайцами по бортам. Эстер, несмотря на всё своё горе, невольно ахнула, а Олсен с непроницаемым лицом распахнул перед нами тяжёлую дверь.

Мы выехали из города и покатили на восток, на Лонг-Айленд, к океану. Февральский день выдался промозглым и ветреным, небо висело низкое, свинцовое, срывался не то дождь, не то мокрый снег, и дворники размеренно возили все это по стеклу. Но чем дальше от города, тем пустыннее и чище становилось вокруг. Мы ехали мимо голых зимних дюн, мимо заколоченных на зиму летних коттеджей и закрытых купален, и наконец добрались до Монтока — самой оконечности острова, где земля обрывается в серый бушующий Атлантический океан.

Пляж был пуст и великолепен в своём зимнем запустении. Ветер гнал по свинцовой воде белые барашки, волны с грохотом разбивались о берег, чайки с криками носились над прибоем, распластав крылья на ветру. Мы вышли, и холодный солёный воздух ударил в лицо, разом выдув из головы всю духоту гостиничных разговоров о миллионах и векселях. Эстер запрокинула лицо к ветру, и я увидел, как ей это нужно — этот простор, эта стихия, это очищение.

Потом мы отогревались в маленькой рыбацкой таверне неподалёку — одной из тех, что работают круглый год для местных. Внутри было тепло, пахло дровами и морем, в очаге потрескивал огонь. Нам подали горячий молюсковый суп-чаудер, густой, обжигающий, и свежих устриц на льду, и глинтвейна. Эстер, продрогшая и раскрасневшаяся, ела с аппетитом, и на щёки её понемногу возвращалась краска, а в глаза — жизнь. А наевшись, мы вышли и от души покормили наглых монтокских чаек остатками хлеба — они выхватывали куски прямо из рук, дрались, орали, и Эстер впервые за весь день рассмеялась, звонко, стрельнула в меня глазками. А я пошутил, что скоро побережье заполонят отдыхающие, будут страдать от чаек, из наглости, да и… помета. Обсудили, как защищаться. Сошлись на том, что надо сидеть под большим зонтиком и не возникать. А там дальше уже как вывезет…

И вот тут, на ветру, кутаясь в пальто, она разговорилась. По-настоящему.

Рассказала про своё детство — золотое, укутанное в вату, на всём готовом. Про особняки, про гувернанток, про то, как её с малолетства учили, что она Херст, наследница, что за ней стоит имя и деньги деда. И как ей с юности хотелось выбраться из-под этой тени. Доказать — себе, отцу, всему свету, — что она чего-то стоит сама по себе, без фамилии, без дедовых миллионов. Что она — не приложение к империи, а человек. Отсюда журналистика — не светская колонка, какую ей прочили, а настоящая, злая, левая. Отсюда «The Nation». Отсюда та статья.

— Я хотела доказать, что справлюсь без денег деда, — говорила она, глядя на океан. — Что я сама по себе чего-то стою. А получилось… — она горько усмехнулась, — получилось, что я своим протестом чуть не пустила по миру всю семью. Зашла слишком далеко. Это, наверное, глупо звучит. Затянувшийся подростковый бунт, да? Девочка из богатой семьи протестует против богатства, а расплачиваются все вокруг.

— Ага, — не удержался я. — Елена Троянская. Из-за одной прекрасной женщины пали целые царства.

Она вскинула на меня глаза — не поняла, шучу я или всерьёз, — и я смягчил, улыбнувшись:

— Да ладно, не казнись. Царства для того и стоят, чтобы иногда падать. — Я пожал плечами. — Падут старые — поднимутся новые. Более лучшие. Так всегда было. Это не конец света, Эстер. Это просто смена караула.

Мы помолчали, глядя на волны.

А потом я сказал ей то, что уже обдумал.

— Слушай. У меня к тебе есть предложение. Деловое. — Она обернулась. — Когда всё это закончится и на месте вашей старой империи встанет новая компания — «Хьюз-Ньюс», — я хочу, чтобы в ней осталась ниточка от Херстов. Преемственность. Так будет правильно — и для дела, и для истории. Дед то у тебя был и правда ого-ого. А ты — настоящая Херст. Кровь, имя, порода. У меня в новом Совете директоров три места. Одно из них — твоё. Если захочешь.

Эстер замерла.

— Зачем тебе это? Я же подставила тебя! Ходят слухи о повестке Маккарти…

Черт, черт… Все-таки протекло где-то. Лишь все это не дошло до Хьюза раньше времени!

— Ерунда, с этим я справлюсь.

— Но зачем тебе я в СД?

— Затем, что имя Херста в совете новой компании — это сигнал всей отрасли, что произошла не казнь, а обновление, — честно сказал я. — Мне это выгодно, не буду врать. Ты будешь тянуть много важной работы. Редакционная политика газет, назначение главных редакторов… И тебе, и твоему отцу так будет легче. Ему не так обидно терять всё, если он будет знать, что его дочь сидит в совете, что фамилия не выброшена на помойку, а протянута дальше. Что ниточка жива. Понимаешь? Тебе — большое и важное дело в жизни. В СД будет сложно, много противоречивых интересов, банкиры тянут свое, Хьюз свое… Важно сохранить то, что заложил в основы твой дед.

Эстер смотрела на меня долго, и в глазах у неё была сложная смесь — благодарность, горечь, удивление. Она понимала обе стороны этого предложения: и что это жест победителя, и что это единственный способ сохранить для семьи хоть каплю достоинства. А еще — придется много работать.

— Ты… — она сглотнула. — Ты настоящий друг, Кит. Правда. Спасибо тебе. Я всё передам отцу. Может, ему хоть немного станет легче.

— Передай, — кивнул я. — И скажи, чтоб в понедельник не глупил, иначе наследие деда будет разрушено.

Обратно ехали молча — но это было уже другое молчание, не тягостное, а усталое и почти умиротворённое. Эстер задремала было под шум мотора, положив голову мне на плечо. Коротко стриженная, беззащитная, она была совсем не похожа на прежнюю глянцевую наследницу.

Я высадил её в центре Манхэттена. Она вышла, наклонилась к окну, хотела что-то сказать — и не сказала. Только посмотрела на меня своими большими глазами, кивнула и пошла прочь.

А я откинулся на кожаное сиденье и велел Хэнку трогать. Впереди нас ждали большие дела.

* * *

В выходные Херст не сдался — младший огрызался.

В субботу и воскресенье его газеты вышли по всей стране с передовицами, от которых веяло неподдельным отчаянием. «Остановить нападение на столп американского общества!» — кричали заголовки. Империя, которую годами строил великий Уильям Рэндольф Херст, писали они, подвергается подлой атаке беспринципных финансовых пиратов; под угрозой не просто компания — под угрозой сама свобода печати, само американское наследие. А следом шло грязное бельё. Всё, целиком, вываленное на страницы с той злобой, на какую способна только загнанная в угол медиа-империя.

По мне прошлись от души. Порнограф, растлитель, авантюрист, сидевший в тюрьме, окруживший себя полуголыми девицами и чёрными музыкантами, человек без роду и племени, невесть откуда взявшийся и невесть на какие деньги скупивший честный американский бизнес. По Хьюзу — ещё жёстче: сумасшедший наркоман, параноик, чьи военные заводы держатся на подачках Пентагона, а сам он давно не в себе. Особенно больно ударили по «Гусю» — вавилонская башня, мега-самолет, который взлетел всего один раз и теперь стоит на приколе, гниет.

Я читал это в воскресенье, за кофе, и, честно скажу, почти восхищался. Красиво тонут. С музыкой, с оркестром, с последним залпом всех орудий. Прямо Титаник. Только вот залп этот был холостой. Газетными передовицами долги не гасят и векселя не оплачивают. Можно исписать хоть все первые полосы страны — но если у тебя нет сорока шести миллионов наличными, ты банкрот, и никакая риторика про «столпы общества» тебя не спасёт. Херст-младший этого не понимал — он всё ещё воевал словами, потому что кроме слов у него ничего не осталось.

А вот Кросетти — понимал.

В понедельник, рано утром, ещё задолго до назначенных десяти, мне позвонили в номер. Самый крепкий орешек Херстов позвонил сдаваться.

Он раскололся первым — потому что был умнее и потому что был наёмником. Вот в чём вся штука. Херст-младший — наследник, у него за спиной семейное состояние, личные особняки, трасты, он даже разорившись останется очень богатым человеком. Ему есть чем рисковать, есть за что цепляться до последнего, из гордости, из фамильной спеси. А Кросетти — служащий. Пусть с долей, пусть выслужившийся с самых низов, но наёмник. Пойдёт корпорация ко дну через банкротство — и он останется ни с чем: без места, без выходного пособия, без кабинета, вышвырнутый на улицу в свои шестьдесят, с клеймом директора, угробившего Херста. А при тихой, управляемой продаже он мог кое-что для себя выторговать, какую-нибудь почетную и ничего не значимую должность. И он, будучи человеком трезвым, выбрал второе.

Говорил он сухо, по-деловому, без недавнего надрыва. Оговаривал условия капитуляции — для себя лично. Большое выходное пособие, прописанное в договоре, — «золотой парашют», как это назовут позже. За ним на год остаётся его кабинет, его секретарша, его служебная машина — чтобы уйти достойно, не хлопнув дверью, а плавно сойдя с корабля. Просьбы разумные, для проигравшего почти скромные. Я согласился на всё, не торгуясь, — что мне эти крохи против целой империи.

— Тогда я беру на себя младшего, — сказал Кросетти в трубку. — К десяти уговорю его подписать. Он покричит ещё, но подпишет. Деваться некуда, я ему это объясню на цифрах.

Не прошло и получаса — второй звонок. На этот раз сам Херст-младший. Голос напряжённый, злой, сломанный, но уже без вчерашнего крика. Голос человека, который смирился, но хочет сохранить лицо.

— Мистер Миллер, — процедил он. — Мне передали ваше… предложение. Про Совет директоров. Про Эстер.

— Передали верно, я готов взять вашу дочь в руководящий орган, делегировать ей функции новостной политике корпорации. Она будет назначать главных редакторов, займётся темой телевидения. Это главное направление, в котором я вижу большую перспективу. Создание круглосуточного федерального телеканала, наподобие CBS, NBC, ABC.

Он помолчал.

— Если моя дочь получит место в совете новой компании, как вы обещали, — если фамилия Херст останется в деле, — тогда я согласен. Я все подпишу.

Вот оно. Сработало. Та самая ниточка, которую я протянул через Эстер на промозглом монтокском пляже, оказалась той соломинкой, за которую ухватилась фамильная гордость Херстов. Не деньги — денег уже было не спасти. А достоинство. Возможность сказать себе и свету: мы не выброшены на помойку, наша кровь, наша дочь — в совете директоров, преемственность соблюдена. Иногда честь стоит дороже миллионов — по крайней мере, когда миллионов уже нет.

— Даю слово, — сказал я. — Место Эстер в совете. Фамилия Херст остаётся в деле. Встречаемся в десять у вас в офисе.

Я повесил трубку. Потом тут же ее поднял обратно — надо было сообщить все Хьюзу и банкирам.