Народ можно принудить к послушанию, но его нельзя принудить к знанию.

Четырнадцатого августа 2003 года в северной части Северной Америки, то есть в северных штатах США и ряде восточных провинций Канады, в 4 часа 20 минут пополудни пропало электричество. Одна из крупнейших энергетических систем мира вышла из строя. Остановилось все. Люди многие часы оставались под землей в поездах метро, в остановившихся лифтах, перестали работать банки и магазины, прервалась связь, и грозила прекратиться подача воды и газа.

Цивилизация, основанная на электрической энергии, лишилась основы своего существования.

К тому времени мы уже восемь лет жили в Канаде, а точнее в Торонто. За это время в эмиграции, которое мне казалось равным пятнадцати, а то и двадцати годам обычной жизни, мы отвыкли и даже успели забыть о том «беспросветном» периоде, который мы пережили после развала СССР. И вот теперь все вспомнилось вновь. По старой памяти у нас в доме всегда были свечи, а во дворе даже стоял «камин», в котором можно было развести костер. В гараже нашлись ненужные доски, которые можно было использовать как дрова. В общем, мы приготовились к худшему – к тому, что света может не быть долго. Мы тут же отсортировали продукты на скоропортящиеся и те, которые могут без холодильника продержаться несколько дней, а также расчехлили старый мангал с шампурами. То, что хоть раз пережито, вспоминается быстро. Мы даже ванны не забыли заполнить водой на случай отключения насосов. Жизнь в эмиграции приучает быстро реагировать на внешние события.

С интересом мы наблюдали за соседями, которые, конечно же, не имели столь богатого опыта жизни без света, тепла и воды. Первое, что бросилось в глаза, – полное отсутствие паники. По радио регулярно сообщали, как идет восстановление электроснабжения, но по всему чувствовалось, что ситуация безрадостная и на быстрые результаты рассчитывать не приходится. Когда стемнело, я обратил внимание, что нашу улицу «патрулируют» двое соседей с фонарями. Через пару часов их сменили другие соседи и так далее. Потом около часа «погуляли» по улице и мы с одним из соседей. Никто вроде бы и не координировал патрулирование – координация этих действий происходила как бы сама собой. На улицах города не было ни беспорядков, ни повышенного внимания полиции, которой обычно не видно вообще.

Пройдясь с фонарем вдоль нескольких улиц нашего района, я увидел ту же картину, которую лучше всего можно охарактеризовать как «доброжелательная настороженность». С другой стороны, почти всюду чувствовалась деятельная подготовка людей к долгому отсутствию электричества в домах. Никто ни на что не жаловался и никто не рассчитывал на помощь государственных или муниципальных структур, однако было совершенно очевидно: попроси помощь у соседей или даже у первого встречного – и ее немедленно и бескорыстно окажут. Люди сами справлялись с неожиданно возникшей проблемой, и при этом казалось, что какой-то невидимый координатор синхронизирует их деятельность. Я смотрел на все происходящее и никак не мог понять, где же располагается этот координатор. Что позволяет людям столь слаженно отрабатывать возникшие проблемы, не мешая друг другу, но грамотно взаимодействуя? Тем вечером ответа я не нашел.

Утром следующего дня люди поехали на работу, которую никто не отменял. Светофоры не работали, и мне было трудно представить, как в городе с четырехмиллионным населением, имеющим в своем распоряжении более двух миллионов автомобилей, можно без риска для жизни ездить, не используя средства регулировки уличного движения. Однако то, что я увидел, потрясло меня до глубины души. Возможно, на людей, родившихся или долго живущих в Северной Америке, картина эта не произвела ни малейшего впечатления как нечто обыденное и совершенно естественное, но меня увиденное поразило так же, как, наверное, американских индейцев поразили пушки первых европейцев.

Подъехав к перекрестку, я увидел, что несколько машин двинулись и проехали мимо меня в поперечном направлении. При этом все остальные автомобили стояли на перекрестке. А все машины, подъехавшие к перекрестку вслед за только что проехавшими, остановились, в свою очередь пропуская поперечный поток. И так далее. Работало правило «первый подъехал – первый проехал», причем работало оно в голове у каждого водителя. Никто даже и не помышлял его нарушить. Никто, видимо, не думал: «Я спешу и поэтому проеду первым». Во всяком случае, я полдня провел в разъездах по городу в тот день и всюду наблюдал одно и то же.

Правда, бывали исключения. Например, на одном из перекрестков две машины двинулись почти одновременно, не поняв, кто из них первым подъехал к перекрестку. Увидев это, оба водителя немедленно затормозили, чтобы пропустить друг друга, и водитель того автомобиля, который после приглашающих жестов все же проехал первым, жестом же поблагодарил не только пропустившего его человека, но и водителей машин, подъехавших следом, за дополнительную минуту ожидания. Меня поразило, что на протяжении многих часов люди, находившиеся в столь непривычных условиях, не проявляли раздражения, грубости и тем более хамства по отношению друг к другу. Я видел только взаимное уважение, если не сказать чуткость.

И тут я вспомнил, что точно по такому же принципу работает система разрешения конфликтов в компьютерных сетях общего доступа, например в интернете.

В свое время, когда концепция интернета еще только разрабатывалась (не без помощи специального научно-исследовательского фонда военного ведомства США, именуемого DARPA), вопрос «арбитража» конфликтов доступа в сеть был изучен тщательнейшим образом. Рассматривались централизованные арбитры и децентрализованные с приоритетным характером доступа и без оного, и в конце концов выяснилось следующее. Оказалось, что наилучшим в смысле соотношения «стоимость – эффективность» является принцип организации сети, основанный на «вежливости» компонентов сети друг к другу. Этот принцип получил название «распределенный арбитраж с самоопределением конфликтов».

Работает он следующим образом: каждый из компьютеров в интернете, прежде чем послать сообщение, «снимает трубку» и слушает состояние сети. Если она не занята, то компьютер посылает сообщение, а если занята, то ждет. Но возможен случай, когда несколько компьютеров одновременно «снимают трубку», слышат, что сеть не занята, и начинают передачу. Тогда каждый из компьютеров сам прерывает свое сообщение, предоставляя право передачи остальным. Но, поскольку таким образом поступает каждый из этих компьютеров, передача сообщений всеми прекращается на какое-то время. Через некоторое время, случайное для каждого из компьютеров, передача одним из них возобновляется. Если конфликт повторяется, то и правило самоарбитража конфликта срабатывает вновь.

Может сложиться впечатление, что подобные конфликты в сети будут возникать часто и правильнее всего, если некий внешний судья будет их разрешать. Однако это только так кажется. В действительности же оказалось, что такой судья-арбитр эффективно работает, лишь когда сложность системы невелика, точек обмена информацией мало, а следовательно, мало и конфликтов доступа в сеть. Если же сложность системы возрастает и количество компьютеров различных систем исчисляется сотнями и тысячами, то центральный арбитр становится очень сложным, а значит, дорогим и медлительным. При этом гораздо более эффективным становится подход, когда вместо центрального арбитра в каждом компьютере устанавливается локальный арбитр, работающий по единым для всей сети законам – на основе «вежливости» по отношению ко всем остальным ее компонентам. Так вот, после многолетних исследований и тестирования выяснилось, что этот принцип оказался самым эффективным. На его основе и возник интернет, объединивший людей всего мира в одно информационное сообщество.

Я ехал по городу, лишенному электроэнергии, и, казалось бы, наконец понял: люди действуют так, а не иначе, поскольку по опыту знают, что такое взаимодействие наиболее эффективно для их же собственного блага. И все же… Население Торонто ведь очень разнородное и включает представителей разных народов, культур и религий. И тем не менее все они обладали этим знанием, которое, получается, возникло в них ранее, до этой энергетической катастрофы. Точно так же вели себя люди на улицах Нью-Йорка 11 сентября 2001 года, когда громадные здания Всемирного торгового центра рухнули после удара авиалайнеров. Но ведь та страшная трагедия произошла впервые за всю многовековую историю Нью-Йорка. Он никогда не подвергался ни бомбардировкам, ни артиллерийским обстрелам. Его никогда не осаждали, в нем не вводили военное положение. И все же на обесточенных улицах города не было ни беспорядков, ни мародерства, ни жажды решить свои проблемы за счет других людей. Было нечто совершенно противоположное. Владельцы небольших магазинов раздавали воду и пакеты с едой, люди несли теплые вещи и одеяла для пострадавших, сдавали кровь для раненых. В городе не было паники, а была как центрально координируемая, так и самостоятельная работа людей, столкнувшихся с бедой.

Так что же научило людей подобному поведению? Откуда возникло это спасительное знание во всех без исключения людях, приехавших из самых разных уголков земного шара в разное время и при разных обстоятельствах? Я не мог объяснить себе этот феномен, потому что излюбленное объяснение – национальные особенности характера, культура или воспитание – здесь не подходило. Люди, действовавшие в этих критических условиях, относились к разным народам, расам и культурам. Мне даже начало казаться, что именно этот феномен и привел к тому, что никакие войны, революции и иные социальные катаклизмы не происходили в США и Канаде за последние полтора столетия. Однако это были те самые полтора столетия, когда Европу и Азию сотрясали наиболее страшные войны и революции, повлекшие за собой человеческие и материальные потери, которые во много раз превысили все потери этих же стран за предыдущие тысячелетия их нелегкой истории.

Я не находил ответа. Я видел вокруг себя тех же англичан, французов, немцев, русских и украинцев, иранцев, индусов, пакистанцев и китайцев – и все они вели себя совсем иначе, чем их соотечественники у себя на родине. Так что же произошло? Почему те же люди в этой части Земли вдруг столь резко изменились?

Приехав на работу (а я к тому времени работал в Университете Райерсона), я поделился своими впечатлениями с одним из профессоров, который родился и всю жизнь прожил в Канаде. Все звали его Даг, хотя полное имя его звучало как Даглас. Это был пожилой, подтянутый, очень хорошо и широко образованный человек. Вообще-то, он уже года два как вышел на пенсию, но время от времени заглядывал к нам на кафедру, чтобы поговорить со старыми коллегами, так как жил недалеко. Зная его любовь к истории и способность к анализу, я задал ему вопрос, возникший на основе моих дневных наблюдений. Вначале Даг не понял, в чем, собственно, состоит вопрос, и переспросил меня. После повторного объяснения того, что меня так сильно поразило, он вдруг громко засмеялся и произнес фразу, которую в свою очередь не понял уже я.

– О да, – сказал он. – Это все океан! Это все влияние океана. У нас тут Гольфстрим проходит в Атлантике, и это его эффект. Мы все тут под сильным его влиянием. Окей?!

Удивление мое после подобного ответа лишь усилилось. Я было подумал даже, что, возможно, неясно изложил вопрос, поскольку заподозрить Дага в том, что он хотел подшутить надо мной, я не мог никак.

– Даг, прошу прощения, – продолжил я, – но я не совсем понимаю, при чем тут Гольфстрим и Атлантика. То есть я понимаю: ураганы бывают, тайфуны – да, это Атлантика. Но как это влияет на поведение людей? Причем столь синхронно и эффективно?

– Нет, тайфуны здесь ни при чем, – произнес Даг. – Океан – это фильтр. Кстати, теперь уже не только Атлантика, но и Тихий океан последние двадцать-тридцать лет работает для Северной Америки как фильтр. Я имею в виду социальный фильтр. Вот скажи, зачем ты покинул свою страну, взял свою семью и переехал в Канаду?

– Как зачем? – ответил я. – Война у нас там была гражданская. Не хотел и не мог я участвовать в этом грехе страшном и не хотел, чтобы дети мои были вовлечены в нее и тем более пострадали или погибли. Перспектив не видел я ни для себя, ни для детей. Да что говорить, вы же и так все знаете – типичные причины эмиграции. Почти весь Торонто, если не вся Канада, из таких эмигрантов и состоит.

– Подожди минуту, – продолжил расспросы Даг. – Что, война так не понравилась только тебе и твоей семье? Или она не понравилась большинству людей в твоей стране? Окей, я знаю, что ты скажешь. Ты скажешь: «Разве может понравиться людям, когда пара сумасшедших политиков устроили бойню в родной стране ради власти или наживы?» Не так ли? Так вот, не понравилось всем, но сюда приехал ты со своей семьей и еще пара таких же ребят вроде тебя. Но что-то я не слышал о повальной эмиграции в Канаду из Грузии.

– Ну конечно, – возразил я, – канадское иммиграционное ведомство такие критерии на въезд установило, что, по-моему, надо было быть Эйнштейном, чтобы сюда прорваться. Кстати, и финансовый порог почти непреодолим для людей из стран, в которых, как вы верно выразились, пара политиков устраивает свои бойни за власть. Потому что, когда в доме разгорается пожар, дом немногого стоит. Потому вот вы и не слышите о повальной иммиграции ни из Грузии, ни из Боснии и Сербии, ни из Африки. А при чем тут Атлантика с Тихим океаном, я все же не пойму.

– Окей, подожди минуту, – прервал меня собеседник. – Мы не это обсуждаем. При чем тут критерии Министерства иммиграции? Там парни тоже достаточно веселые, но я не о них говорю. Я тебя спрашиваю: когда ты в Канаду ехать захотел, там, в Грузии, многие хотели вместе с тобой в Канаду ехать? Ты в канадском посольстве много видел людей из Грузии с заявлениями на визу в Канаду? Я тебя спрашиваю только об этом.

– Нет, не много. Я вообще из Грузии там никого не видел, хотя почти месяц ежедневно бывал в посольстве.

– Почему?

– Что почему? – переспросил я

– Почему ты никого, кроме себя, из Грузии не видел в нашем посольстве? – уточнил свой вопрос Даг. – Ты был единственным доктором наук в Грузии, который немного знал английский и смог продать квартиру, чтобы преодолеть непреодолимый финансовый барьер на пути в Канаду? Других не нашлось?

До меня стало доходить, куда клонит Даг и что он имеет в виду, когда говорит о социальном фильтре. Нет, это не посольство Канады – это я сам решил, что мне надо ехать в страну, где мои профессиональные возможности будут востребованы, где моя семья будет жить в мире и покое. И я выбрал не самый легкий вариант. Возможно, один из самых трудных. Выбрал совершенно сознательно, заведомо зная, что мне предстоит. Нет, у меня не было иллюзий ни относительно моего знания английского, ни относительно того, насколько я отстал как специалист за годы вынужденного профессионального простоя. Нет, я не рассчитывал на помощь со стороны тех или иных государственных структур в Канаде. Я надеялся только на себя и поддержку своей семьи – и больше ни на кого. Вот о чем, видимо, говорил мой собеседник, которого я никак не мог понять.

– Я понимаю, – начал я, – что вы хотите сказать. Вы полагаете, что сюда едут люди, сами выбравшие эту страну, а не вообще все люди, которых принудили к тому внешние обстоятельства. И в этом плане океан, как вы выразились, выполняет функцию социального фильтра.

– Ты уловил мою идею, – широко улыбнулся Даг. – Это я и пытаюсь донести до тебя. Я ведь не говорю, что из Грузии вообще никто не эмигрировал. Я уверен, что уехали многие. Но суть в том, что большинство эмигрировало не в Северную Америку. Не так ли?

Перед моими глазами возникла вдруг картина огромных очередей в посольства России и Израиля, которые по иронии судьбы располагались в одном здании на бывшей улице Плеханова, переименованной в проспект Давида Строителя.

– Да, это так, – ответил я. – Эмиграция была многомиллионной, но уезжали в основном в Россию и в Израиль. В США могли уехать лишь те немногие, у кого там были родственники. А в Россию и в Израиль двери были широко открыты. И, по-моему, именно поэтому туда отправлялось большинство.

– Ну и почему ты не поехал в Россию, несмотря на столь широко открытые двери? Ты свободно говоришь по-русски, ты получил там образование, у тебя там родственники. Тебе там могли помочь, ты бы там сразу нашел работу. Ты бы жил в своей культурной среде. Что тебя остановило?

– Я не был уверен, что там не произойдет того же, что и в Грузии, и в Армении, и в Азербайджане, и в Чечне, и в Таджикистане. Испытав однажды безумие гражданской войны, я больше не хотел этого видеть нигде.

– Вот ты и ответил на свой вопрос! – воскликнул Даг. – Я повторю. Ты сказал: «Я не хотел воевать! Я не хотел насилия. Я готов был все бросить и начать жить на чужбине только ради того, чтобы не видеть этого насилия. Я хотел спасти свою семью от насилия и жизни в обществе, основанном на насилии, и я готов был много трудиться, чтобы достичь этого!» Это так?

– Да это так, – подтвердил я.

– Слушай, но ведь так думало и большинство из тех, кто мигрировал сюда в течение двух столетий. Население этой страны состоит из тех или потомков тех, кто жил за океаном. И там за океаном они подвергались насилию из-за войн и деспотий, или унижению, или грабежу со стороны разных паразитов, называвшихся аристократией. Именно там за океаном они поняли, что больше так жить не хотят и не могут. Однако, будучи энергичными, но не агрессивными людьми, они не хотели поднимать восстаний, убивать и умирать. Они нашли для себя более приемлемый выход – «проголосовать ногами» и уехать на другую сторону планеты, где своим трудом, а не чужой кровью можно добиться для себя и своих детей лучшей доли. И они уехали, оставив на родине свой дом, в котором жило не одно поколение их предков. Они оставили друзей и родных, оставили привычный уклад жизни и отправились в полную неизвестность. Ну и что, ты думаешь, многие из англичан, французов, немцев или итальянцев решились на это?

– Да нет, наверное, – предположил я. – Думаю, большинство осталось на родине и продолжило служить своим королям и аристократам. Если бы было иначе, то в Европе не было бы национальных государств типа Франции или Италии…

– Ты прав, – кивнул Даг. – А следовательно, те, кто уехал, были по натуре своей несколько иными людьми, с иным типом характера, готовыми упорно работать и рассчитывать только на себя. Именно таких людей и именно с такими чертами характера и отфильтровал океан для Нового Света.

Даг задумался и помолчал минуту, как бы собираясь с мыслями.

– Да, вот еще на что я хотел бы обратить твое внимание, – добавил он. – Интересно, что, приехав сюда, эти переселенцы основали на другой стороне Земли Нью-Йорк, Нью-Орлеан, Нью-Порт и еще много других «новых» городов. Потому что хотели построить совершенно иной, новый мир – без королей и аристократий, национализма и религиозной розни, мир, построенный на личной инициативе, а не на коллективном подчинении, мир, где успех человека пропорционален вложенным им усилиям, а не приложенному им насилию. И ты с семьей приехал сюда, в этот мир, ты живешь здесь уже восемь лет. И вот ты едешь на автомобиле на работу. И теперь я спрашиваю тебя: хочешь ли ты нарушать мир, установленный людьми, психологически подобными тебе?

– Да нет, – ответил я. – Зачем мне нарушать установленные правила, и не только в езде по дороге?

– Все правильно, не хочешь, – повторил Даг за мной. – Я тебе скажу больше: ты не хочешь нарушать эти правила так же, как и большинство тех, кто тебя окружает. А ведь эти люди привозят сюда своих детей, а с ними вместе и соответствующий генофонд. Дети их детей уже не видят иерархов власти, не видят войн и насилия, поэтому вырастают спокойными, свободными людьми и пополняют собой это общество. Дети китайцев и англичан, родившиеся на этой земле, уже канадцы или американцы. С первых же лет жизни они приучаются к взаимоуважению.

Тут Даг еще раз замолчал на минуту, открыл свой видавший виды термос и налил в его крышку кофе.

– Более того, – продолжил он, отпив пару глотков, – родители, подвергающие детей домашнему насилию, могут лишиться родительских прав, а в особых случаях и самих детей. Итак, дети не подвергаются насилию в семье и привыкают разрешать все конфликты ненасильственным путем, на основе определенных правил. Так их воспитали, а потому в дальнейшем они не будут ездить по боковой полосе хайвея. Во всяком случае, мы этого нигде не видим. И мы знаем, что люди поступают так не из страха наказания, а из того самого чувства уважения к порядку, друг к другу и из понимания чужих интересов, которое ты назвал словом «вежливость». Короче говоря, все потому, что люди с детства были воспитаны строго определенным образом. А других воспитывает специальная система адаптации, созданная для поддержки новых эмигрантов.

– А «другие» – это кто конкретно? – поинтересовался я. – И что вы имеете в виду под воспитанием? Вопрос, вообще-то, сложный. В Советском Союзе тоже ведь была очень мощная система воспитания «других». Но едва СССР прекратил свое существование, как «другие» немедленно вернулись в исходное хищно-животное состояние, невзирая на десятилетия «социалистического воспитания трудящихся». И этих «других» оказалось так много, что даже трудно было представить. Знаете, как сказал кто-то из великих римлян: «Варварство всегда вырывается наружу сквозь щели цивилизации». И варварство, как пожар, может в одночасье погубить все, что создано цивилизацией за столетия. Я это видел сам и, в частности, от этого и уехал.

– Хорошо, я постараюсь объяснить тебе мою, возможно субъективную, точку зрения. – сказал Даг. – Раньше Канада входила в состав Британской империи, которая потом превратилась в Содружество наций… ну примерно как Советский Союз превратился в Содружество Независимых Государств. Когда семья распадается, а общих интересов еще много, разумные люди стараются сохранить хотя бы дружеские отношения. Так вот, в странах Содружества наций нет взаимных виз и люди, скажем, с Карибских островов могут легко приехать в Канаду. В США же исторически сложились огромные латиноамериканские и афроамериканские диаспоры. Для них океан тоже был социальным фильтром, правда, совершенно иного, если не сказать противоположного рода. Колонизация Карибских островов, Мексики, Перу и так далее происходила прежде всего с целью грабежа, а не освоения. Не строили испанские конкистадоры ничего нового, а с крестом и мечом прошлись по беззащитной территории древних цивилизаций, чтобы перенести свою Испанию в Америку…

Даг, снова ненадолго прервавшись, выпил еще несколько глотков ароматного кофе.

– Да, они тоже были весьма энергичными людьми, – продолжил он свою мысль, – только очень агрессивными и не очень трудолюбивыми. Как и все профессиональные солдаты тех времен, они не умели и не хотели работать, считая это ниже своего достоинства, но с легкостью готовы были убивать и жечь ради собственного обогащения. Ну и какой генофонд они оставили в той части Америки, где закрепились?.. Потому-то в этом регионе на протяжении четырех веков и не утихали войны и восстания, один диктаторский режим сменялся другим. Да и сейчас там царит нищета в той или иной степени. Почему? Что, природные условия плохи, или нефти и ископаемых нет, или предприятия строить под ласковым солнцем труднее, чем в Канаде или на севере США? Нет, просто у населения несколько иной генофонд!

– Даг, – сказал я, – этому вашему утверждению можно найти очень много возражений. Прежде всего, генофонд там сложился не только от конкистадоров, коих было в целом немного в процентном отношении. Немалый вклад в генофонд на Карибских островах, по-моему, внесли привезенные рабы, которых здесь называют черными. Не так ли? Если посмотреть на сегодняшнее население Ямайки или восточной части Кубы, можно легко увидеть именно этот генофонд.

– Я с тобой полностью согласен. Только это никак не противоречит тому, что я сказал. Посмотри: конкистадоры действительно сами решили приехать в Новый Свет из Испании, например. Но мотивация у них была агрессивная и хищническая. Остальных же, то есть рабов, туда переселили насильно, так как большинство коренного населения той же Ямайки или Кубы умерло от гриппа, которого эти островитяне раньше не знали. А чтобы их заменить, многих других, повторюсь, переселили насильно, часто и не считая людьми. Более того, этих вынужденных переселенцев отбирали прежде всего по физическим, а не по каким-либо иным данным. Они должны были быть сильными и выносливыми – и все. Так что социальный фильтр океана работал совсем не так, как для Северной Америки. Ты понимаешь мою мысль?

– Да, понимаю. Но все же… По-моему, более пяти миллионов представителей народов майя до сих пор живут в Мексике. Думаю, что в Перу и других странах Латинской Америки тоже далеко не всех погубил грипп, однако бедность царит и там. Как это объяснить?

– Конечно, в чем-то ты прав, но далеко не во всем, – возразил Даг. – Все эти народы уже жили на своей земле десятки тысяч лет, но так и не ушли от рабовладельческого строя. Никто там не рвался ни к какой свободе. А если и вырывался, то быстро становился таким же рабовладельцем. Ведь люди не знали другого общественного уклада. Поэтому они были ничуть не менее агрессивными, чем те же конкистадоры, их поработившие и ограбившие. Но в северной части Северной Америки ситуация была принципиально иная. Знаешь ли ты, что первые европейские переселенцы купили у индейцев территорию сегодняшнего штата Нью-Йорк? То же самое было и в Канаде, где переселенцы с индейскими племенами не воевали, а, как правило, договаривались. Можешь ли ты представить на минуту, чтобы Кортес купил у ацтеков или майя какие-нибудь территории?! Этим и отличается океанский фильтр для Северной и не очень северной Америки.

Даг допил кофе из крышки термоса и налил новую порцию.

– Нет, не поставили конкистадоры в Колумбии или Гватемале статуи Свободы, – развивал он свою мысль дальше. – И ни один свой город не назвали именем «новый», а только «святой»: Сан-Сальвадор, Сан-Диего, Сан-Хосе… По-моему, испанская колонизация Центральной Америки была продолжением крестовых походов, в то время как голландско-англо-французская колонизация Северной Америки носила характер освоения, а не покорения. И это большая разница, ведь у покорения есть предел, а у освоения – нет. Покорение основано на грехе насилия в его христианском понимании, а освоение – на труде, который безгрешен.

– Кажется, понимаю. Примерно так же происходило освоение Сибири в течение веков. Геноцида или порабощения народов, населявших эти земли, не было. Равно как никто не порабощал и эскимосов Аляски.

– Именно. Но мы сейчас говорим о Северной Америке, давай не будем уходить от темы. Итак, по-моему, в этом и есть главная причина разницы в историях этих обществ и, соответственно, в характерах их представителей. Однако сегодня между этими обществами наблюдается взаимопроникновение. Мексиканцы все больше бегут в южные штаты США, а уроженцы некоторых Карибских островов рвутся в Канаду за «лучшей жизнью». Но лучшая в материальном плане жизнь дорого им обходится: здесь нет ласкового солнца круглый год и бесконечных карнавалов. Здесь надо много учиться и работать, а «генофонд» часто тормозит развитие этих людей.

Я собрался было ответить, но не успел.

– Я знаю: ты возразишь, что генофонд генофондом, но все зависит от самих людей, – продолжил Даг. – И будешь абсолютно прав. Но здесь я видел и вижу ту же самую мотивацию, что и у первых европейских переселенцев. Люди, которые сюда рвутся из «карибских» стран, имеют такое же стремление своим трудом заработать себе и своим детям светлое будущее, оторваться от общества, где царят криминал и насилие.

– Да, конечно, – согласился я. – У меня не раз были студенты-дипломники, чьи родители приехали из стран Латинской Америки. И они буквально дневали и ночевали в лаборатории, чтобы проект, над которым они трудились, работал как надо.

– Да и у меня было немало таких студентов. Впрочем, все сложилось не само собой. Видишь ли, к настоящему времени организована весьма эффективная система не то чтобы воспитания, а скорее адаптации. Она, конечно, рассчитана не на представителей отдельных этнических групп, а на всех новых иммигрантов, но она учитывает большую разницу в ментальности людей, приезжающих в Канаду. Я бы не хотел сейчас останавливаться на принципах работы этой системы. Скажу лишь, что основана она не на страхе наказания, а на «цепной реакции» добра.

Вероятно, заметив мой удивленный взгляд, Даг пояснил:

– Представь, что тебе причинили зло. Что ты хочешь сделать в ответ? Что-то доброе и полезное? Маловероятно. Зло порождает зло, и насилие, как инструмент зла, порождает насилие. Таким образом, очевидна «цепная реакция» зла. А что насчет добра? Если нормальному человеку бескорыстно помогли в том, что ему крайне необходимо, какова будет его реакция? Правильно – бескорыстно помочь другому человеку, который нуждается в помощи на первых порах. Добро ведь тоже порождает добро. Те, кто приезжает сюда, имеют дело с системой, которая совершенно бескорыстно помогает им осваивать язык, проходить курсы профессиональной переподготовки, жить за счет специальных фондов социальной поддержки и так далее. Люди отдают приехавшим мебель – пусть не новую, но вполне приличную, не со свалки, а из своих домов. Люди помогают советом и делом, помня, как было трудно им в первые годы и какую помощь оказали им соседи, да и просто малознакомые люди. Когда все вокруг ведут себя по-человечески – разве это не воспитывает лучше всякой пропаганды?

– Вот вы прямо мои мысли прочитали, – сказал я. – Когда мы приехали в Торонто, нам по просьбе коменданта дома соседи чуть не всю квартиру мебелью обставили. Им эту мебель тоже когда-то подарили предыдущие жильцы, а теперь, приобретя новую мебель, они свою старую нам подарили. Так же в дальнейшем поступили и мы. А что? Чем вполне пригодные вещи выбрасывать, лучше новоприбывшим передать – на душе при этом как-то теплее. А ведь просто выбросить на свалку жалко!

– И это не только твоя история. Торонто – город эмигрантов, и я такие истории слышу очень часто. А вот противоположных историй что-то не слышу. Кстати, может, именно поэтому в домах зачастую незапертые двери, в почтовых ящиках нет замков, а на стоянках половина автомобилей с открытыми окнами летом стоит. Ну и часто ли крадут что-либо из этих почтовых ящиков, машин и домов, вокруг которых нет ни заборов, ни решеток?

Я не смог припомнить ни одного подобного случая.

– Не знаю, помнишь ли ты, какой в Торонто шум поднялся из-за того, что на ящиках для продажи газет поставили замки, – продолжал Даг. – Раньше человек подходил к газетному ящику и брал газету, а потом опускал монеты в небольшой ящичек с прорезью для монет. Все было просто и понятно. Так же как сейчас ты сначала заправляешь машину на бензоколонке, а потом платишь, хотя мог бы сесть и уехать. Наверное, такие случаи есть и их немало. Но владелец бензоколонки все равно изначально доверяет своим клиентам. И что, при таком отношении к себе новоприбывший будет вести себя как свинья? Понимаешь, наверное, это нетрудно – плюнуть при всех на землю, когда ты на мусорной свалке, но это очень трудно сделать в мраморном зале дворца. Что-то не позволяет человеку любой культуры поступить так. Это я и называю «цепной реакцией» добра.

– В целом это очевидная неочевидность, – заметил я. – Добро добром возвращается, равно как и зло – злом. Есть такая русская поговорка: «Что посеешь, то и пожнешь».

– Абсолютно верно. Именно очевидная неочевидность. Ведь в целом не накопилось на этой земле большого греха. Не было здесь, по существу, ни больших войн, ни террора – а было только освоение этой не очень благодатной земли, оплаченное тяжелым трудом. И отсутствие греховности как-то отражается в том, что люди здесь добры и уважительны друг к другу.

– Да, – улыбнулся я, – я уже слышал определение канадца как человека, который говорит «спасибо» банкомату, когда тот выдает ему деньги.

– Именно, – улыбнулся Даг в ответ. – Только ты забыл, что этот канадец еще и выданную ему сумму не пересчитывает, потому что перед банкоматом неудобно как-то.

– Ну шутки шутками, – вернулся Даг к теме разговора, – а ведь именно Европа с ее бесконечными войнами, революциями и национализмом много веков питает США и Канаду своими самыми творческими, инициативными и работоспособными, а значит, и свободолюбивыми людьми, не желающими находиться в услужении у своих государей. И неудивительно, что ЮНЕСКО вот уже десять лет подряд называет Канаду одной из лучших стран для проживания, хотя и не самой богатой. Из множества проблем, возникавших в прошлом, эти свободолюбивые люди извлекли выводы и нашли выходы благодаря труду, совести и человеческому отношению друг к другу.

Даг допил кофе и закрыл термос. Видно было, что ему пора уходить.

– Знаешь, – подвел он черту под нашей беседой, – в начале пятидесятых годов прошлого столетия основатель кибернетики Норберт Винер написал очень интересную книгу под названием «Человечное использование человеческих существ», где проанализировал последствия широкой автоматизации промышленности и четко показал, что человека в мире информационных технологий можно оценивать только как человека, и никак иначе. Машина сможет сделать все остальное. Вопрос лишь в том, в чьих руках она окажется. Так что все от людей: и добро и зло, и разрушение и созидание. И пока люди в душе несвободны, им трудно научиться самоуправлению и ответственности за то, что они делают в этом мире, ведь именно эти качества человеческого сознания и определяют то, насколько человек свободен! А до тех пор, пока этих черт самоконтроля в сознании людей нет, они всегда будут получать какого-нибудь короля, царя или другого деспота на свою голову. Но нам повезло с людьми! Наверное, потому, что нам повезло с океаном. Его течение занесло сюда дух свободы, а с ним заодно и свободных людей!

Даг улыбнулся, сказал свое вечное «береги себя», схватил видавший виды велосипед и вышел из здания. А я еще долго обдумывал нашу беседу и размышлял, сколь разными путями развивается человек на пути к истинной свободе своей души и как далек еще человек от понимания своего предназначения в этом жестком, но все же столь многогранном и интересном мире.