Кто уезжал, тот знает непреложно —

Уехать из Тбилиси невозможно.

Тбилиси из тебя не уезжает,

Когда тебя в дорогу провожает.

Есть города, которые стараются угнаться за убегающим временем. Таких городов в XX веке стало на удивление много. Это новые большие города, в которых люди постоянно куда-то спешат и у них редко бывает даже минута, чтобы присесть и подумать: а зачем? Зачем они так быстро перемещаются в пространстве и во времени, да и вообще по жизни? Нет, они просто бегут, и все. Потому что все так делают! Ведь город должен расти, богатеть, превращаться в мегаполис и даже в Мегаполис и уже этим фактом привлекать новых людей, чтобы и они бежали в нем все быстрее и быстрее, не замечая ничего вокруг себя, не успевая увидеть ничего, кроме своих вечных проблем, и называя этот бесконечный бег словом «жизнь».

Но в мире все еще существуют города, которые не поддались этому соблазну, – города, которые живут по старинке, потому что это старые города. Потому что тысячелетия их истории оставили столь глубокий отпечаток в душах их жителей, что разные новомодные веяния не в состоянии изменить их внутреннего облика. Как поседевшие мудрецы, спокойно смотрят такие города на энергию и неудержимый бег молодых собратьев, но для них это уже пройденный этап. История оставила свой след во всем – и в небольших тихих улицах этих городов, и в старинных церквях и памятниках, и, самое главное, в сердцах и душах их коренных жителей.

Тбилиси, потом Тифлис, потом снова Тбилиси… Проходили столетия и тысячелетия его нелегкой истории: нашествия, пожары, возрождения из пепла, периоды расцвета и снова нашествия и разрушения, и снова возрождение – все повидал этот старый город. Город, удивляющий приезжего какой-то странной красотой. Нет в нем небоскребов, хотя их и пытались строить, нет в нем грандиозных хайвеев, которые и строить никто не пытался, а есть в нем Душа, которая живет в этом городе, несмотря ни на что. Живет она среди маленьких улочек Майдана и Авлабара, живет на шумных базарах, живет в потрескавшихся от времени и землетрясений домах, потому что живет она в сердцах родившихся в этом городе людей, где бы они ни находились.

Есть в Тбилиси очень старый район, который называется Авлабар. Вообще-то говоря, как только его не называли: был он даже районом двадцати шести, причем бакинских, комиссаров. Правда, комиссары в нем не жили, а лишь некоторые из них стали частью монументального памятника. Видимо, все двадцать шесть на нем не поместились. Впрочем, как ни называли этот район, а в народе он все равно оставался Авлабаром. Так в конце концов и оставили ему народом данное имя. Только надолго ли?

* * *

Интересная вещь время – главный преобразователь облика всего сущего в мире. Наверное, главная задача времени – все менять. Где-то это удается легко, а где-то с трудом, но все равно удается. В Авлабаре времени пришлось совсем туго: публика попалась та еще. Что только оно не придумывало: и автомобили, и фастфуд, и электронные будильники – а по улицам Авлабара все так же ходили по утрам разносчики всяческой «небыстрой» еды и будили жителей криками «Мацуни – Мацуни – Мацо-ни», или «Яй-цы – Яй-ца», или еще чем-нибудь в этом роде. Но кое-что времени все же удалось.

Когда-то в Тбилиси вообще и в Авлабаре в частности было полно шарманщиков и всяких бродячих артистов, которые ходили по колоритным тбилисским дворам и развлекали не избалованную вниманием публику. А публика платила им небольшими деньгами и большой любовью. И тогда Душа города решила поселиться в сердцах этих людей, потому что без любви она жить не может.

Однако время изобрело сначала радио, потом телевизор, потом магнитофон, а потом еще и еще. И все это стало кричать на людей джазом, роком, попом и совсем отвлекло достопочтенную тбилисскую публику от тех, кого она так любила и ждала.

И вот куда-то исчезли бродячие артисты, состарились шарманщики, а новое поколение взяло и выбрало «пепси», как утверждалось в новомодной рекламе.

И стало Душе города трудно жить без любви. Не осталось тех, в ком она жила столько лет, а в радио и телевизоре Душа жить не смогла, потому что в них не оказалось сердца!

И тогда она нашла последнего шарманщика Авлабара и поселилась в нем. А звали этого шарманщика Вано, или Ваник, или Ованес… да разве это важно? У дяди Ваника были две главные ценности в жизни: старая шарманка и здоровенный разноцветный попугай Дондур. Кто старше – дядя Ваник или Дондур, было неразрешимой загадкой для всего Авлабара. Когда об этом спрашивали дядю Вано, он говорил: «Откуда я знаю?», когда спрашивали Дондура, в ответ он высказывался нехорошо – в основном посылал подальше. Зачем дяде Ванику была нужна шарманка, вопросов не вызывало, ведь он шарманщик. А как может жить шарманщик без шарманки? Но вот зачем сдался ему этот попугай, никто толком не понимал. Во-первых, дядю Ваника любили в Авлабаре и без всяких попугаев. Во-вторых, Дондур ругал дядю Ваника при всех на чем свет стоит. В-третьих, он все время сидел у дяди Ваника именно на том плече, которое помогало соответствующей руке крутить ручку шарманки. Видимо, мерное покачивание плеча напоминало Дондуру лиану или пальму – или на чем там в джунглях сидят попугаи. Короче говоря, Дондур делал все возможное, чтобы омрачить и без того нелегкую участь шарманщика.

Дядю Ваника любили все – попугая не любил никто. Но так как попугай жил с Ваником (точнее, на Ванике) много лет, его терпели из уважения к хозяину. Особой нелюбовью пользовался Дондур у авлабарских мальчишек. Они проявляли чудеса изобретательности исключительно для того, чтобы сделать Дондуру какую-нибудь очередную гадость. Но самые тяжелые времена наступили для Дондура, когда в Тбилиси появились гибкие пластмассовые трубочки для коктейлей. Что такое «коктейль», авлабарское пацанье еще не успело узнать, зато успело обнаружить, что трубочки эти можно использовать не только для засасывания несуществующих коктейлей, но и для выдувания чего-нибудь. Уж и неведомо, кому первому из этих хулиганов пришла в голову нетривиальная мысль дунуть через трубочку Дондуру в задницу, но идея охватила энтузиазмом такое количество сторонников этого отвратительного занятия, что уже трудно было установить первооткрывателя метода. Правда, исполнение процесса требовало определенного навыка: во-первых, не такое и простое это дело – среди пушистых попугайских перьев отыскать желанную цель, да еще с некоторой дистанции, а во-вторых, для достижения максимального эффекта необходимо было развить достаточное давление на квадратный миллиметр. Зато какой был эффект!

Спрос, как известно, рождает предложение – постепенно появились мастера-исполнители и даже виртуозы, которые подкрадывались сзади к Дондуру с широко раздутыми щеками и с такой физиономией, что уже сам их вид приводил наблюдавшую за этим процессом публику в состояние полнейшего экстаза.

Несчастного Дондура довели буквально до отчаяния, и он было собрался лететь обратно в джунгли, но так и не улетел: может, испугался, что собьют на границе, а скорее всего, не захотел оставлять дядю Ваника одного, да и привык уже здесь.

Вообще-то, дядя Ваник жил не один: была у него жена, которую все звали тетя Мариам. Только она, в отличие от сволочей-мальчишек, Дондура жалела, как старость жалеет старость.

После каждого очередного издевательства тетя Мариам гладила Дондуру перья, приносила ему воду, чтобы он успокоился, и пела ему что-нибудь, пока он не переставал хорохориться. Надо сказать, что Дондур при тете Мариам никогда не ругался, потому что он был мужчина, а настоящему мужчине ругаться при женщине никак нельзя.

Тетя Мариам и положила конец авлабарским шалостям, сказав как-то несносным мальчишкам: «Как вам не стыдно? Он же гость в наших краях, как можете вы, тбилисские ребята, нашего гостя так обижать? Гость от Бога, разве вы не знаете?»

То ли издеваться над Дондуром надоело, то ли слова тети Мариам подействовали, но после этого попугай стал жить на плече дяди Ваника спокойно. А дядя Вано так и продолжал ходить по старым авлабарским дворам со своей шарманкой и с неразлучным попугаем.

Тот, кто не видел настоящего шарманщика в своей суетливой жизни, может подумать, что крутить шарманку – нехитрое ремесло. Всего-то делов – взять ручку да крутить! Все равно что ходить с магнитофоном по дворам и кнопки нажимать. Но это совсем не так. Быть настоящим шарманщиком – это не ремесло. Это призвание. Люди не просто слушают звуки старого механизма, они смотрят шарманщику в лицо, слушают его, шарманщика, голос. Именно через его лицо смотрит на людей Душа города, его голосом она говорит с жителями. А люди этого и не замечают, как не замечают своего сердца, пока оно не заболит, пока не попросит о помощи…

Когда дядя Ваник заболел и не смог пройти по дворам со своей шарманкой, в районе стало тихо. То есть внешне как будто ничего и не изменилось: так же ездили машины, так же люди ходили на работу. Но что-то исчезло из их жизни!

Как часто бывает, это «что-то» заметили не сразу, а когда заметили, решили не обращать внимания. Но постепенно люди стали спрашивать себя и друг друга: «Почему так тихо?» И почти сразу нашли ответ: не слышно шарманщика Вано, не видно его попугая. Может, случилось что?

Дядя Ваник болел неделю, никуда не ходил, лежал на кушетке. В дом к нему часто приходили соседи, спрашивали: «Может, чем помочь?» А что нужно старому человеку? А ничего и не нужно, кроме человеческого внимания, кроме простых человеческих слов. Да и потом, рядом были Мариам и Дондур, так что вниманием дядя Ваник не был обделен.

В один из вечеров Ваник почувствовал себя лучше – даже встал, взял в руки шарманку, на улицу хотел выйти, только тетя Мариам его никуда не пустила. Тогда он сел во дворе своего дома вместе с Дондуром и, наверное, впервые сам себе спел свою любимую песню, которую и не помнил, когда и где впервые услышал. Стемнело, похолодало, пора и домой.

Утром следующего дня дядя Ваник не проснулся. Тетя Мариам, что-то делая по хозяйству, сначала не обратила на это внимания, подумала: «Пусть поспит», а потом как-то вдруг поняла, что это не сон – это Душа покинула уставшее сердце Ваника.

Ничего как будто и не изменилось в мире: сколько жизней видел этот мир, столько и смертей – никто не остался на Земле навечно. Только пусто стало в доме у дяди Ваника.

Пришли соседи, принялись хлопотать в его доме, готовясь к панихиде. Тетя Мариам сидела рядом с телом своего мужа, тихо плакала и все причитала: «Адэ, Вано, адэ[6]. На кого ты меня оставил, как я буду жить без тебя? Вставай, дорогой. Адэ, Вано-джан».

На панихиду пришел, наверное, весь Авлабар, только весь он не поместился в маленьком небогатом домике Вано. Ведь там, где живет Душа, богатства не бывает. А люди все шли и шли, обходя тело шарманщика по кругу, как принято в Тбилиси. На стуле у стены сидела тетя Мариам и все повторяла и повторяла как будто специально заученную фразу «Адэ, Вано-джан, адэ», «Вставай, Вано, дорогой, вставай». Среди обрушившегося на Авлабар горя никто и не спросил, куда девался Дондур. И вдруг траурную тишину разорвал громкий, хриплый крик «Адэ, Вано, адэ». Он неожиданности люди, находившиеся в комнате, испуганно вздрогнули. А попугай слетел со шкафа на холодное плечо дяди Ваника и продолжил кричать все ту же фразу «Адэ, Вано».

* * *

Как часто в жизни трагичное и смешное разделяет шаг, порой совсем маленький! Все смешалось на панихиде: кое-кто рассмеялся, женщины, наоборот, заплакали – одни от горя, а другие от стыда, что и после смерти не дает покоя Ванику эта проклятая птица. Кто-то бросился на Дондура, чтобы отогнать его от тела хозяина. А попугай вцепился когтями в родное плечо и только еще громче закричал своим хриплым голосом: «Адэ, Вано! Адэ, Вано!», как будто понимал, что это значит. И вдруг в наступившем хаосе люди услышали голос тети Мариам:

– Постойте люди, оставьте его в покое. Дондур ведь тоже живое существо, он ведь прожил с Ваником всю жизнь, как вы не понимаете! Ему же тоже тяжело на душе! А как он может выразить свое горе? Он, наверное, смотрел, смотрел на меня, слушал, слушал – вот и кричит! Он же по-другому не умеет! Над чем смеетесь вы, как не стыдно? Ведь Дондур – это часть Ваникиной жизни! Оставьте его в покое!

Так и остался Дондур сидеть на плече Ваника, иногда оглашая тишину комнаты своим криком. Два дня панихиды Дондур не оставлял любимого плеча. Сначала его крик еще вызывал у людей какое-то подобие усмешки, а потом уже ничего, кроме сострадания.

Дондур менялся на глазах: он осунулся, сгорбился и как-то постарел, если это слово применимо к облику попугая. Он ничего не ел и не пил, а потом и кричать перестал. Только вечером второго дня панихиды, когда тетя Мариам принесла ему блюдечко с водой, он немного выпил и даже не крикнул, а прошептал: «Адэ, Вано».

Попугай не человек: то, что может выдержать человеческое сердце, не дано никому другому. Вот и не выдержало у Дондура сердце от свалившегося на него горя. Не смог он пережить своего хозяина и друга. Так и похоронили их вместе на старом Кукийском кладбище – последнего авлабарского шарманщика и его попугая.

* * *

Много времени прошло после этого. И вот как-то к тете Мариам пришли в дом два хорошо одетых гражданина и представились работниками музея. Потом они спросили, не сохранилась ли у уважаемой Мариам шарманка и не могла бы она продать ее музею, где шарманка будет демонстрироваться как экспонат. Но уважаемая тетя Мариам от сделки отказалась:

– Зачем мне ваши деньги? А шарманку я не отдам – в ней ведь Ваникина душа, а может быть, и Душа Авлабара. Как я могу продавать душу?! Душа не экспонат! Когда я умру, приходите и забирайте, а пока и говорить не о чем.

А когда хорошо одетые представители музея ушли, тетя Мариам взяла Ваникину шарманку и пошла в соседний двор. Поставила шарманку посередине и запела песню, которую так любил дядя Вано:

А когда тетя Мариам кончила петь, вокруг нее стояли люди и улыбались.

Значит, жива Душа, значит, не покинула она пока старый город, значит, есть еще надежда на то, что люди в этом городе будут оставаться Людьми!