Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Когда-то Пабло Пикассо сказал: «Я пишу вещи, как мыслю, а не как вижу». Вопрос лишь в понимании и восприятии смысла, переданного художником через холст. Ведь не все, что передает генератор смысла, способен принять приемник. Требуется большой труд самонастройки. И не каждый на это способен, ибо это труд проницательной души! Но порой бывает, что художник проникает в суть вещей столь глубоко, что от него требуется большая смелость в выражении этой сути тому, для кого она может быть опасна своей обнаженностью. Однако судьба в крайне редких случаях предлагает человеку, стоящему на краю пропасти, такую «шоковую терапию» как последнее средство излечения его души. Самое последнее средство!

Рассказ этот написан на основе воспоминаний Льва Баяхчева, народного художника Грузии, столь рано ушедшего из жизни и столь многое успевшего создать.

* * *

В Тбилиси есть место, которое в народе называют Сухим мостом. Ничего особенного в нем нет – ну мост и мост и действительно сухой. Когда-то он был «мокрым», так как строили его над рукавом реки Куры, но потом этот рукав то ли осушили, то ли он сам высох. На его месте проложили дорогу вдоль набережной, а мост в итоге «высох».

Потом, уже в восьмидесятых годах, в парке у Сухого моста стали собираться художники и выставлять свои картины. Большинство из них были, конечно, самоучки. Но ведь настоящий художник всегда самоучка, если говорить не о технике, а о душе. Только сама душа и может научиться видеть суть вещей, и учится она этому всю жизнь.

Гурген Аветисян был человеком «без определенных занятий», потому что как можно назвать занятия живописью определенным занятием, если у человека нет академического образования, а следовательно, и определенной работы.

Но что же делать, если человек пишет картины не потому, что это его профессия, а потому, что не может не писать? Потому что эти картины рвутся у человека из сердца, и он не может с этим ничего поделать.

Такой человек превращается, в конце концов, в Художника! Причем именно в Художника, а не в художника: ни во что другое он превратиться уже не может.

Дядю Гургена так и звали – Художник. Был он человеком очень пожилым, с мудрыми и грустными глазами. Дядя Гурген мог рисовать и писать чем угодно и на чем угодно.

Картины его получались некрасивые и не совсем похожие на оригинал, точнее совсем непохожие. Улица получалась у него кривая, и дома кривые, и даже старые резные тбилисские балконы кривые. Но это и был самый настоящий Тбилиси – город, чью атмосферу не передашь ничем иным, кроме таких вот картин.

Чем, какой краской передавал он дух старого города, дух тбилисских дворов и, главное, дух тех людей, которых изображал? Гурген и сам не знал. Писал он свои картины, как сердце подсказывало, и все!

Наверное, именно благодаря этому работы Художника пользовались большим и шумным успехом. Шум этот в основном создавали соседи дяди Гургена, точнее по большей части соседские дети. Со всей улицы приходили люди к дяде Гургену и просили что-нибудь нарисовать ко дню рождения кого-то из близких, или даже к свадьбе, или еще по какому-то поводу. Так что Гурген, можно сказать, работал на заказ.

Правда, соседи Гургена были люди небогатые и редко платили ему деньгами, а чаще едой или вином, которое сами же и делали в деревне из своего винограда. Да и заходили они к Гургену в основном, чтобы просто поговорить с этим добрым человеком.

А как же картины? Никто их, собственно, и не заказывал. Люди просто говорили:

– Гурген-джан[3], дорогой, видишь, какое у нас событие намечается? Нарисуй что-нибудь, что тебе душа подскажет, ты ведь художник, тебе виднее.

И дядя Гурген рисовал. Он и так бы рисовал, потому что был человеком «без определенных занятий» и времени у него было хоть отбавляй.

Гурген жил один в странной полуподвальной комнате. Этот полуподвал считался в доме первым этажом и, видимо, когда-то им действительно был. Но потом то ли асфальт много раз на улице клали, то ли дом сам просел, только окно комнаты дяди Гургена наполовину оказалось под землей. Гурген же будто и не замечал этого «погружения», как не замечал и иных бытовых проблем. Его мысли всегда были обращены к очередной картине, которую он писал в этот момент.

Однажды в комнату к Гургену заглянул его старый приятель.

– Здравствуй, дорогой Гурген! Что ты в такую хорошую погоду в своей норе сидишь? Выходи, слушай, пойдем на Воронцова[4], хинкали покушаем – я угощаю! Потом пойдем на Сухой мост: там, знаешь, целый вернисаж устроили. Может, и тебе там понравится писать – чистый воздух, светло, хорошо, а то ты здесь совсем зачах!

– Э, только меня там и ждали! – вздохнул Гурген.

– А кто тебя прогонит, там все такие же, как мы с тобой, и никто не гонит! Я сначала сам удивлялся, но вот уже третью неделю каждую субботу и воскресенье хожу смотрю – не гонят! Пойдем?

– Пойдем, раз так, – согласился Гурген.

С того дня Гурген как будто прописался на Сухом мосту. Писал свои любимые пейзажи старого города, а потом постепенно взялся и за портреты. Собственно, он писал портреты соседей и раньше, но со временем перестал – неинтересно стало.

Причина была проста: за многие годы Гурген изучил характеры соседей досконально, ведь он старался увидеть в лице прежде всего характер. Портреты, правда, так же как и городские пейзажи, получались непохожими внешне на лица тех людей, которых отображали.

Но впечатление это было обманчивое. Просто на портрет надо было смотреть долго и с определенного расстояния – и тогда как бы из глубины портрета начинали проступать черты изображенного человека.

Удивительным было и то, что сами люди, за очень редким исключением, себя на собственном портрете сразу не узнавали и всегда говорили что-то вроде:

– Хорошо, Гурген-джан, ну разве это я? Разве у меня такой нос? И вообще, я здесь как будто старше – нет?

Гурген никогда ни с кем не спорил, а просто говорил:

– Извини, дорогой, так получилось, я же не фотоаппарат! Слушай, я, когда к фотографу хожу, потом сам себя на карточке не узнаю. Что, не так?

С этим бесспорным доводом, конечно, все тут же соглашались, разговор плавно переходил на высокое искусство тбилисских фотографов, и в конце концов Гурген предлагал прийти к нему в гости еще раз, чтобы снова попробовать, как получится.

Постепенно у большинства соседей, а в особенности у их детей, собралась целая коллекция собственных портретов. Но потом Гургену писать соседские портреты надоело, да и сами объекты портретных экспериментов притомились…

Теперь же на Сухом мосту Гургена вдохновил опыт других художников. Дело в том, что многие художники за небольшую плату писали портреты всех тех, кто готов был ее заплатить. Для рекламы своего искусства они выставляли образцы портретов рядом с мольбертами, так что все желающие могли себе представить, как будет выглядеть их портрет.

Вскоре и Гурген последовал их примеру: принес из дома портреты соседей и поставил рядом с собой. Только при виде этих портретов ни у кого почему-то не возникало желания позировать дяде Гургену, что, впрочем, его совсем не огорчало.

Встречая интересные лица людей, позировавших другим художникам, Гурген садился и тоже писал их портреты, а потом дарил, хотя многие отказывались: не нравилось.

Однажды около того места, где сидел на своем ящике Гурген, остановился автомобиль, причем не простой, а черная «Волга». В таких машинах по городу обычно ездило начальство, может, не самого высокого ранга, но все же…

Остановилась машина около Гургена, конечно же, случайно. Хотя кто может с уверенностью сказать, что в действительности является случайностью на этом свете, а что нет?

Гурген, занятый работой, этого не заметил. Зато человек, сидевший в машине, заметил Гургена и даже не столько его самого, сколько портреты, выставленные рядом. Собственно, он обратил внимание именно на то, что портреты людей выглядели в лучшем случае странно, если не сказать уродливо. Однако машина стояла. В поле зрения были только эти странные портреты да спина художника, и человек, сидевший в автомобиле, продолжал смотреть на портреты.

Человек этот на своей руководящей работе привык смотреть в лица людей, привык оценивать характеры по мимике, привык читать по лицам скрытые эмоции и мысли, и потому, наверное, портреты эти его заинтересовали.

Вдруг он поймал себя на мысли, что ничего подобного здесь не видел. Вокруг были только самые разные, но в сущности одинаковые, пастельно-красивые портреты людей, не выражавшие ничего, кроме желания авторов заработать на них немного денег.

И человек продолжал смотреть и смотреть, пока не почувствовал, что и портреты смотрят на него – даже не просто смотрят, а вглядываются. «Что за черт, – подумал он, – что за дурацкие галлюцинации?»

Ощущение странности заставило его еще внимательнее вглядеться в лица, изображенные на портретах, – нет, что-то в них было! Ах да, конечно: лица людей на портретах были живые. Вот этот мальчик очень рад чему-то. Простое некрасивое, но чистое лицо, как будто ему только что подарили то, о чем он давно мечтал. А вот старуха с уставшими глазами, причем уставшими не от работы, которую она недавно делала, а уставшими вообще… от жизни. Какие интересные портреты!

Почему же рядом с этим художником никого нет? Ах да, чтобы это увидеть, надо уметь видеть и иметь время, чтобы видеть. А они все бегут и не видят ничего в жизни. Не только этот вернисаж, но и вся жизнь галопом.

– Здравствуйте, уважаемый, – раздалось за спиной Гургена.

Гурген вздрогнул от неожиданности и повернулся. Перед ним стоял человек весьма внушительной внешности. Погруженный в свои мысли Гурген не сразу нашелся что сказать, а просто смотрел на подошедшего.

– Здравствуйте, уважаемый, – еще раз с улыбкой произнес человек.

– Здравствуйте, – наконец ответил Гурген.

– Вы пишете портреты, как я вижу? И сколько просите за портрет?

– Ничего я не прошу. Да и никто мне здесь портреты не заказывает. А что, я что-то нарушил? – Гурген понял, что перед ним кто-то из начальства.

– Нет-нет, ничего вы не нарушили. Просто я хотел заказать вам мой портрет и потому спросил.

– Знаете, вы первый, кто просит написать свой портрет, – ответил Гурген. – Здесь мне портреты никто не заказывает, потому что я пишу плохие портреты – непохожие и некрасивые. Так мне все говорят. А я по-другому не могу!

– А мне ваши картины нравятся, – сказал Руководитель, подходя поближе к портрету мальчика. – Что этому мальчику подарили, что он так счастлив?

Ответа, однако, не последовало. Наконец Руководитель заметил изумленный взгляд художника и понял, что попал в самую точку.

– Ну, так что же подарили? – еще раз спросил он.

– Мяч! Мяч! Простой футбольный мяч ему подарили на день рождения, а я вот портрет его написал, – с волнением в голосе ответил Гурген. – Неужели ты увидел это, дорогой?!

– Видеть – это моя работа. Ваша работа – писать, а моя – видеть то, на что другие не обращают внимания, – все так же с улыбкой сказал Руководитель. – Так вы возьметесь писать мой портрет?

Опять воцарилась тишина, и вновь Руководитель поймал на себе пристальный взгляд Художника. «Пусть смотрит, – подумал он. – Пусть смотрит! Этот человек тоже умеет смотреть, но он смотрит в людей по-другому. Его цель не понять мысли, замыслы и желания, а что-то другое, даже трудно сказать что! Интересно, что он увидит во мне? Во мне, кого с лица мало кто видит, а уж вглубь не видит никто!»

– Да, я напишу ваш портрет, уважаемый, – вновь перейдя на «вы» и вновь спокойным голосом сказал Гурген. – Я его обязательно напишу, но не сейчас. Сейчас не смогу. Я сейчас должен подумать, я очень устал и пойду домой. А дома я напишу ваш портрет, и, когда он будет готов, я приду сюда и принесу его вам. Только вы обязательно приходите за портретом, я вас прошу!

Руководитель с удивлением глядел на Художника и видел, что тот смотрит не на его лицо, а только на руки. Он чувствовал какое-то страшное напряжение в душе этого человека. Казалось, тот весь превратился в комок нервов и все смотрел на руки и смотрел, как будто боялся поднять свой взор на его лицо.

Но потом Художник все же оторвался от его рук и прямо взглянул ему в глаза так, что всякое подобие улыбки слетело с начальственных уст. Будто скальпель резанул сердце Руководителя! Защитную броню надменного величия пробила некая неведомая сила, какой невозможно было ожидать в этом старом человеке.

– Хорошо, я обязательно приеду вот на это место на следующей неделе, – проговорил Руководитель, и улыбка вновь водрузилась на его бронированном лице.

Прошла неделя, и в то же самое время, как и было договорено, Руководитель приехал на набережную. Художника не было. Он попросил шофера медленно объехать всю выставку картин. Художника не было нигде.

Руководитель был почему-то абсолютно уверен, что художник обязательно должен быть здесь. Он вышел из машины и пешком обошел всю выставку, внимательно вглядываясь в лицо каждого из живописцев. Художника не было.

Прошла следующая неделя, и Руководитель снова отправился на Сухой мост.

«Этот человек не может не прийти, – думал он. – Я всегда хорошо чувствовал людей. Он должен, он обязан вернуться на то самое место, где мы условились встретиться».

Еще только подъезжая к выставке картин, издалека Руководитель заметил его. Художник сидел на том же ящике, только рядом с ним не было видно обычного антуража: ни мольберта, ни картин – ничего. Старый человек сидел, сгорбившись и глядя на мостовую. Вид у него был то ли угнетенный, то ли виноватый.

«Неужели не написал?» – подумал Руководитель.

Машина, медленно подъехав, остановилась рядом с художником.

– Здравствуйте, уважаемый, – со своей неизменной улыбкой поздоровался Руководитель, выходя из машины.

– Здравствуйте, – ответил Гурген, оторвав взгляд от асфальта.

– Что же вы сегодня без картин? Как поживает мой портрет? Я, кстати, приезжал сюда на прошлой неделе, как мы и договаривались, но вас так и не застал, – с некоторой укоризной в голосе спросил Руководитель.

– Я не смог прийти. Я уже старый человек, мне было нехорошо всю неделю. Вы уж простите. А портрет ваш я написал, – тихим голосом сказал Гурген. – Только он у меня дома, я не смог его сюда принести.

– Что, он получился такой большой и тяжелый? – пошутил заказчик.

– Да, он получился очень тяжелым для меня, – не поддержал шутливого тона Художник. – Возможно, вам ваш портрет покажется легче.

Потом Гурген замолчал. Молчал и Руководитель, глядя и не узнавая Художника. Тот как будто выдохся, выполнив тяжелую работу, или перенес тяжелую болезнь. Что-то явно произошло с этим человеком за прошедшие две недели.

«А может, он сумасшедший? – пронеслось в голове Руководителя. – С этими “творцами” такое часто случается. Хотя внешне признаков буйности не видно… Ну ладно, посмотрим, как будет разворачиваться эта история дальше», – ему все больше и больше становилось жаль этого странного старика.

– Ну так что же, когда можно будет взглянуть на ваше произведение? Кстати, я так и не знаю, как вас зовут. А то потом придется подписывать портрет столь знакомой всем нам подписью – «работа неизвестного художника», – продолжал Руководитель в своем ироничном тоне.

– Меня зовут Гурген. Иногда дядя Гурген. Да, я тоже ведь не знаю, как к вам обращаться.

– Меня зовут Георгий. Иногда батоно[5] Георгий, – в тон художнику произнес Руководитель и протянул Гургену руку.

Тот приподнялся со своего ящика, пожал руку и сказал как-то устало:

– Ну что же, пойдемте ко мне домой, посмотрите портрет.

– А можно будет его взять или он еще в работе? – все с той же иронией спросил Руководитель.

– Что вы, возьмите свой портрет, – сказал Гурген, не глядя на него. – Я больше не могу с ним быть вместе. Я так устал!

И сказал он это так, будто говорил не о портрете, а о человеке, причем никак не связанном с оригиналом.

Настал черед удивиться Руководителю. Нет, этот старик определенно необычный. Он не заискивал перед ним и не боялся его, что было непривычно. Старик явно был совершенно искренен с ним, от чего Руководитель тоже давно отвык.

Художник вел себя на удивление просто и почти не смотрел в глаза собеседнику, и, что самое странное, Руководителю совсем не хотелось встречаться с ним взглядом. Руководитель считал себя достаточно волевым человеком, и за свою карьеру он не раз выдерживал всякие взгляды, в том числе весьма далекие от доброжелательных, но здесь было что-то другое.

Взгляд этого человека был либо потухшим, либо, как выстрел, вспыхивал и проникал вглубь души, куда Руководитель совсем не привык, чтобы ему заглядывали. Это было неприятно, словно рентгеном просвечивали – только не тело, а душу.

С другой стороны, взгляд этот был не обжигающим или леденящим, а, если можно так сказать, диагностическим. Он не оставлял в душе разрушительного следа или тяжелого осадка, в нем не было ни доброты, ни агрессии – а только непривычно спокойная мудрость человека, видящего и понимающего гораздо больше, чем можно было судить по его внешнему облику.

Создавалось даже странное впечатление, будто этот взгляд существует сам по себе и человеку этому не принадлежит. Будто его глазами смотрит в мир кто-то другой.

Тем не менее Руководитель отлично умел владеть собой и ни единым мускулом лица, ни интонацией голоса не выдал своих мыслей. Все было прикрыто привычной броней внешней иронии и снисходительной усмешки в глазах. Собственно, он все время ловил себя на мысли, что его не интересует ни портрет, ни вообще все это так называемое искусство, а интересует сам старик. Так же как коллекционера интересует редкий предмет.

– Ну что ж, прошу в машину. Поедемте к вам домой, раз портрет мой оказался таким тяжелым, – предложил Руководитель.

С этими словами он подошел к своей «Волге» и открыл переднюю дверь, жестом приглашая художника садиться рядом с водителем. Сам же он сел на заднее сиденье.

Руководитель, любивший наблюдать за людьми, проделывал эту операцию не раз. Все выглядело так, будто он приглашает человека сесть на свое место, оказывая ему уважение. На самом же деле человек на переднем сиденье оказывался затылком к наблюдателю и не мог видеть лица собеседника в зеркале заднего вида, так как тот садился непосредственно за «гостем».

Руководитель давно заметил, что наблюдать за человеком со спины не менее познавательно, чем анфас. Люди скрытные довольно быстро научаются владеть своим лицом, но не затылком или шеей, и так называемые вазомоторные реакции гораздо чаще можно видеть именно «с тыла».

– Куда ехать? – спросил водитель.

– В тупик Просвещения, – спокойно ответил художник.

Руководитель и шофер засмеялись одновременно.

– А вы шутник, однако, – сказал Руководитель, – не замечал этого за вами до сих пор.

– Это не я шутник, дорогой, а тот, кто этот тупик так назвал, – ответил Гурген. – Что, не знаете? От Колхозной площади, если по Пушкинской улице ехать, справа есть улица Просвещения, а в конце нее как раз тупик. Так вот, его так и назвали – тупик Просвещения. Там я и живу.

Посмеялись еще раз и поехали, благо было недалеко.

Когда около старого дома, где жил Гурген остановилась начальственная «Волга», соседи, и в особенности дети, удивились несказанно: высокое руководство их район посещениями не баловало.

Когда же из «Волги» вышел дядя Гурген, удивлению соседей вообще не было никаких границ. Шум и детский галдеж сами собой затихли, и в этой напряженной тишине дядя Гурген в сопровождении другого, очень важного и хорошо одетого «дяди» проследовал в подвал.

Руководитель буквально всем телом ощущал взгляды и перешептывание. Вот к этому он как раз был привычен и даже весьма. Приезд большого начальства должен сопровождаться именно такой реакцией подданных. В голове его мелькнула мысль, а не специально ли «дядя Гурген» разыграл весь этот цирк – мол, невозможно вынести картину из дома, – чтобы поднять свой авторитет среди соседей, а потом рассказывать всякие небылицы. Но нет, художник шел все так же сгорбившись, как будто и не замечая необычности обстановки.

«Или он очень большой актер, или не актер вовсе, – подумал Руководитель. – И тем не менее, почему он все же не принес портрет на набережную?»

Когда вошли в полумрак подвальной квартиры, Гурген подошел к столу, пододвинул гостю стул и предложил сесть, после чего сел сам.

– Так где же мой портрет? – спросил Руководитель, оглядывая убогую комнату.

Его глаза еще не совсем привыкли к скудному освещению.

– Я, конечно, не художник, но почему-то думал, что для того, чтобы писать картины, нужно много света, – продолжал он.

– Вы совершенно правы. Для того чтобы писать картины, обязательно нужен свет, – отвечал Гурген. – Только мне всегда казалось, что его источник должен находиться внутри художника, а не вне его. Внешнее освещение нужно для фотографии, но я никогда не чувствовал себя фотографом. Садитесь, пожалуйста, за стол, вот ваш портрет стоит на стуле у стены. Думаю, отсюда вы сможете его увидеть.

Руководитель подошел к столу, сел, бросил взгляд в сторону стены и увидел на стуле довольно темную картину средних размеров. Глаза его уже почти привыкли к царившему полумраку.

Руководитель ожидал, вообще-то, увидеть лицо – пусть даже не очень похожее, но лицо. Вместо этого на переднем плане картины он увидел… руки.

Руки были выписаны с удивительной точностью: со всеми складками, венами и не очень аккуратно остриженными ногтями. Так как руки были самым светлым элементом композиции, они прежде всего и привлекали внимание.

Руководитель смотрел. Он помнил еще по первой встрече, что странные картины этого человека обладают «замедленным действием» и реальное впечатление возникает через некоторое время, словно картина проявляется в мозгу наблюдателя в результате неизвестного химического процесса, как фотография на фотобумаге. В комнате было тихо, и только старые часы с маятником тикали на стене.

Руководитель смотрел. И вдруг он начал чувствовать… выражение рук на портрете.

В первый момент ему показалось удивительным, что у рук может быть выражение, как у человеческого лица. Потом он ответил сам себе: а почему нет, собственно? Руки – такой же орган человека, как и лицо, просто мы не привыкли за ними наблюдать и поэтому не умеем различать их выражения. А этот человек сумел. Что ж, это оригинально, такого подхода Руководитель еще не встречал.

Пока Руководитель так рассуждал логически, руки стали постепенно вылезать из картины. Впечатление трехмерности было столь сильным, что и человек не очень робкого десятка, наверное, вздрогнул бы.

Однако Руководитель был человеком очень выдержанным и спокойно рассудил, что это просто глаза продолжают привыкать к темноте и по мере их адаптации все новые детали картины будут проявляться у него в мозгу. Но как же хитер этот художник! Какое тонкое искусство игры теней, зависящее от места расположения картины!

Вот почему он не принес портрет на набережную: там при ярком освещении не удалось бы организовать все это «шоу». Молодец!

Руководителю даже захотелось улыбнуться от своей проницательности. Однако «выражение» рук обозначалось все отчетливее, и ему сделалось не до улыбок. Руки стали хищными. Между пальцами начали резче просматриваться темные промежутки.

Казалось, что эти напряженные руки с полусогнутыми растопыренными пальцами рвутся из двумерного полотна портрета наружу, чтобы хватать, вырывать, душить всех, кто мешает или противостоит этой воплощенной алчности, жажде власти, жажде обладать, иметь, повелевать…

Он все вспомнил! Он вспомнил, как вот этими руками писал анонимное письмо на своего школьного друга – руководителя районной комсомольской организации, который взял его к себе заместителем. Он вспомнил, как писал доносы и подписывал клеветнические письма на людей, стоявших выше него в партийной иерархии, чтобы потом иметь шанс занять их места.

Вспомнил, как этими самыми руками он вычерчивал схемы интриг и хитроумных комбинаций, пытаясь предвосхитить шаги врагов, которые считали его своим человеком, в то время как он давно был свой собственный и, возможно, не очень человек.

Лютая борьба за власть, за так называемое положение, давно сделала его зверем, но зверем с хорошо замаскированным и бронированным лицом. А вот руки… За руками не углядел! А этот, сволочь, увидел! То-то на этом их художественном базаре глядел на руки, как волк на овечку!

Однако эмоции, нахлынувшие из глубины, не смогли остановить потока воспоминаний, казалось бы, навсегда и прочно забытых. Он вспомнил день, когда наконец у него появились деньги – и не просто деньги, а большие деньги.

Он вспомнил и явственно представил, как эти руки медленно и с вожделением пересчитывали деньги, нежно складывая их в пачки. Потом на эти деньги покупались бриллианты у перекупщиков и складывались в банки. К сожалению, не в те спокойные и солидные банки, в которых серьезные люди хранят деньги на Западе, а в очень хрупкие и ненадежные банки от фруктовых консервов.

Вдруг Руководитель почувствовал, что руки на портрете приближаются к нему!

Только секундой позже он понял, что это он сам наклоняется в сторону картины и поэтому руки, столь похожие на его собственные, как бы увеличиваются в размерах. Расстояние до полотна несколько сократилось, и теперь Руководитель увидел то, чего не смог разглядеть раньше, – он увидел свое лицо.

Собственно, даже не лицо, а его, так сказать, элементы. Но ведь для того, чтобы узнать кого-то или что-то, достаточно и нескольких элементов. Он узнал свое лицо. Из глубины портрета ему улыбалась его собственная ироническая улыбка. Эта улыбка с рядом хорошо заточенных белых зубов существовала как бы сама по себе.

Вместе с нижней частью лица эта улыбка имела форму щита и выглядела именно как щит. Ах, как это было знакомо Руководителю! Как он порой гордился своей могучей броней иронии, лести и лицемерия, которыми пробивался вперед и наверх не хуже, чем этими мощными и не брезгавшими ничем руками.

И старик все это увидел! Как же он смог за несколько минут случайного разговора все это увидеть и понять? Ведь этот портрет – концентрированный смысл всей жизни Руководителя, суть его натуры, столь тщательно подготовленной к безжалостной борьбе за власть, за Власть, за Власть над людьми – такими же пигмеями, как этот жалкий старик!

Зачем? Нет, он даже не успел задать себе этот вопрос, а просто прочитал его на картине и только потом понял, что это… лоб. Лоб, занимавший всю центральную верхнюю часть картины, был несоразмерно вытянут вверх и покрыт вязью морщин, больше напоминавших хитросплетение извилин мозга. Именно этой вязью и было написано слово «Зачем?».

Да, он и раньше задавал себе этот вопрос и неизменно находил на него ответ, только каждый раз разный. Услужливый мозг всегда предлагал подходящие ответы в разные времена.

Вначале, когда он пробивался из захолустного района Грузии в центр, в Тбилиси, ответ был очевиден: к этому стремилось большинство, а удавалось это меньшинству. Он хотел жить лучше, богаче и иметь больше, чем другие. Разве это не ответ на пресловутое «Зачем?».

Можно подумать, подавляющее большинство других людей стремилось к чему-то иному! Все говорили красивые слова, а стремились к тому же.

Да только мало у кого получалось. Ведь чем выше поднимается человек в этом мире по лестнице карьеры, положения в обществе и богатства, тем безжалостнее становится борьба за власть. И того, кто не то чтобы стесняется в методах, а просто допускает промедление или просчет, мгновенно сметают с пути. Вот и весь ответ на это «Зачем?». Он не стеснялся и не медлил. Он нашел в себе силы делать то же, что и многие другие, но он оказался быстрее и умнее. И вот сейчас он есть тот, кто есть!

Он занимает видное положение, ездит на хорошей машине, живет в престижном районе города в хорошей квартире, его уважают или боятся. Да и какая, в сущности, разница?

А другие живут в нищете и бесправии, как этот жалкий старик.

И так было всегда – всегда! В любые времена сильные были господами, а слабые – рабами! Таков ответ на извечный вопрос «Зачем?», и нечего голову морочить!

И все-таки какой-то червь сомнения точил его. «Зачем?» – продолжал читать он на портрете.

«Неужели старик видит во мне этот вопрос? – недоумевал Руководитель. – До сих пор мы с ним видели меня одинаково. Это не радовало, потому что трудно радоваться, когда кто-то видит тебя насквозь. Рентгеновские лучи всегда разрушительны… Но теперь, похоже, он видит то, чего я не замечаю в себе. Неужели этот вопрос так очевидно присутствует во мне, что аж на лбу написан?»

Взгляд его скользнул ниже, и он увидел глаза. Он не узнал своих глаз просто потому, что их не было. Глазницы были, но без глаз. Вместо них на испытуемого смотрела черная пустота.

Руководитель смотрел в пустые глазницы и не узнавал себя. Он всегда был уверен, что обладает сильным, волевым взглядом, но никак не этой черной пустотой. Однако постепенно он стал различать в ней зрачки, написанные черным по черному или, возможно, менее черным по более черному.

Внезапно в нарисованных зрачках он увидел очертания сердца. Причем сердце это было неоднородным. Кое-где оно еще сохранило плотность, но по большей части от него остался лишь контур.

«Глаза есть зеркало души», – вдруг пронеслось в мозгу. Неужели это все, что от нее осталось? Неужели эта черная пустота и остатки сердца – все, что представляет собой его душа? Не может этого быть, все врет старик! Он не может этого видеть! Неужели за все достигнутое заплачено столь дорогой ценой?

«Никогда не плати своей душой и совестью: это слишком дорогая плата!» – вспомнил он слова своего деда. Тот прожил в горах всю жизнь и был мудрым человеком. Руководитель вспомнил, как гостил у деда летом, когда был маленьким мальчиком.

Как-то раз они с соседскими мальчишками нашкодили, и дед, вместо того чтобы всыпать внуку по известному месту, подозвал его к себе и сказал: «Георгий, я хочу тебе кое-что сказать и хочу, чтобы то, что я тебе скажу, ты запомнил на всю жизнь. Так вот знай: за все, что человек имеет в этом мире, он платит. Ничего бесплатного в жизни нет! Есть только три способа платить: платить трудом, платить здоровьем и платить своей душой и совестью. Труд – дешевая плата, на него много не купишь. Зато эта плата легко восполнима: поспал, отдохнул и снова можешь трудиться. Здоровье – плата более дорогая, но и гораздо труднее восстанавливаемая. А самая дорогая плата – плата совестью и душой. Торгуя ими, многое можно приобрести. Только ни совесть, ни душа не восстанавливаются. Душа тратится понемногу, а дает приобрести многое. Кажется, что не тратится совсем, и кажется, что потом все забудется. Знай, дорогой мой Георгий, ничего не забудется и ничего не восстановится – все бессовестное, что ты совершишь, останется с тобой! Это твоя плата, это твой долг, и тебе или детям твоим придется дорого этот долг искупать. Поэтому мой тебе совет: никогда не плати своей душой и совестью – это слишком дорогая плата. Я уйду из этого мира, но ты помни. То, что я тебе говорю, – простая вещь, но людям почему-то свойственно забывать именно простые вещи».

Нет, не послушался он деда, не запомнил его наказа и вспомнил только сейчас, когда другой старик ему напомнил об этом в столь откровенной и жесткой форме.

Руководитель сидел за столом в неестественной согбенной позе, обхватив лицо руками, как будто загипнотизированный странной картиной, не имевшей для стороннего наблюдателя ничего общего с портретом этого человека и портретом в принципе.

Он продолжал смотреть на холст и чувствовал, как изображение стало медленно расплываться – сперва исчезли глаза, потом лоб превратился в темное пятно, а уже за лбом начали размываться руки. И человек понял, что это слезы застилают ему глаза.

Слезы, простые человеческие слезы, которых он в себе и представить не мог ни в горе, ни в радости. Нет, он не плакал. Он даже в детстве не умел этого делать. А слезы все наворачивались и наворачивались.

Чтобы их скрыть, Руководитель инстинктивно закрыл лицо руками и сидел так, пытаясь сдержать эмоции.

Потом он оторвал лицо от рук, повернулся к Художнику и взглянул на него так, что мало кто выдержал бы этот взгляд. В этом взгляде было все: и ненависть к человеку, без спроса заглянувшему в сокровенные тайники души, и растерянность увидевшего пропасть и жаждущего немедленной помощи, и все тот же немой вопрос «Зачем?».

– Скажи что-нибудь! Ну что ты молчишь?! – воскликнул Руководитель. – Ведь что-то же заставило тебя написать это! Ведь что-то же высосало из тебя последние силы ради этой картины! Что? Говори! Ты ангел, дьявол или посланный судить меня – говори!

Гурген положил картину на стол и некоторое время, как будто думал, что сказать.

– Не я писал эту картину, – вдруг произнес он. – Бывают такие моменты, когда чувствуешь, что кто-то управляет твоей рукой. Я пришел тогда с набережной домой, сразу сел и написал эту картину. Сразу написал. А потом все смотрел, смотрел и не мог поверить, что это моя работа. Только с каждым днем мне становилось все труднее смотреть на портрет, потому что он как будто обессиливал меня.

Художник снова помолчал и закончил:

– Возьмите картину, она принадлежит вам. Точнее, мне кажется, вы принадлежите друг другу, как ключ и замок…

Человек, бывший Руководителем, поднялся, не говоря ни слова, взял портрет и вышел из комнаты. Потом Художник услышал, как машина Руководителя развернулась и уехала.

Вскоре во дворе восстановилась прежняя суета и галдеж, только он этого не слышал, потому что, положив голову на руки, заснул за столом, как засыпает человек после тяжелой работы или бессонной ночи, когда все силы покидают его.

Руководитель вернулся в свой кабинет и, не глядя на картину, положил ее в несгораемый шкаф. Он привык работать допоздна, так что еще добрая половина рабочего дня была впереди. Однако мысли его то и дело возвращались к портрету. Его не покидало ощущение тяжкой ноши, которую он взвалил на себя. С таким состоянием он никогда прежде не сталкивался, за одним только исключением. Очень похожее чувство он испытал в детстве, когда дед, которого он так любил, серьезно заболел, а потом ушел из жизни. Все время, пока дед болел, на душе Георгия было очень тяжело. Он понимал, что ничем не в силах помочь деду, но и не готов потерять его.

И сейчас его охватило на удивление похожее чувство. Лишь усилием воли он заставлял себя не открывать шкаф и не смотреть на портрет.

Привычно раздавались звонки. Привычно секретарша вносила бумаги на подпись. Текущая работа позволяла чувствовать себя в своей тарелке, но, как только появлялся хотя бы небольшой перерыв, перед мысленным взором Руководителя вновь возникали эти алчные руки, эти пустые бездушные глаза и этот огромный лоб с немым вопросом «Зачем?».

«Нет, надо взять себя в руки, – подумал Руководитель. – Нельзя так распускаться! Конечно, последнее время было весьма неспокойным, и, конечно, в таком состоянии все что хочешь может привидеться в любой мазне!

Кто он такой, этот так называемый художник? Все, что я увидел в портрете, – никоим образом не его заслуга. Все, что я увидел, – это во мне самом. Люди бог знает что видят в чернильной кляксе или от безделья глядя в облака. Даже тест такой психологический есть. Но это же не означает, что клякса – это то, что кому-то мерещится. Клякса есть клякса, а облако есть облако, и нечего отягощать всякими иллюзиями себе жизнь – работать надо, а не думать о ерунде! А то ключ, понимаешь, замок, коды, шифры… да ну его!»

Разум все отработал отлично. Руководитель всегда внутренне гордился своими аналитическими способностями, четкостью оценок, умением брать волю в кулак и в целом тем, что называется психологической устойчивостью.

«Жизнь есть драка, и нечего нюни распускать при виде разных трагедий. Тут с реальными проблемами разобраться бы, а потом уж до нарисованных дойдем», – с облегчением подумал Руководитель.

Он даже улыбнулся сам себе. Руководитель знал, что существует прямая рефлекторная связь между улыбкой и хорошим настроением. Если просто так, ни с того ни с сего улыбаться, настроение тоже ни с того ни с сего улучшается. Рефлекс!

Итак, он проанализировал ситуацию и не увидел проблемы. Он взял свои эмоции под контроль, он улыбался, и настроение должно было с минуты на минуту улучшиться…

Все было сделано правильно, все это уже не раз делалось и четко работало. Только не сейчас. Тяжесть в душе не проходила, какая-то совершенно непонятная тревога точила сердце. Все та же неведомая сила влекла его к сейфу, чтобы открыть, достать портрет, поставить его вот сюда перед столом и смотреть, смотреть, смотреть на него не отрываясь!

Пусть он пьет энергию, пусть жрет сердце, пусть вырывает с корнем остатки издерганной души! Может, прав этот художник, этот босяк, этот жалкий старик? Может, правда это тот предел, выше которого лезть больше нельзя, платя своим сердцем, душою, совестью, всем человеческим в себе, за карьеру, за машину с персональным шофером, за квартиру в престижном районе, за возможность власти над себе подобными?

Унижаться перед начальством, заискивать перед высшими и давить подчиненных. Презирать низших ради мишуры власти, которая может улетучиться в один миг… «Зачем?».

Когда рабочий день закончился, Руководитель вновь достал из шкафа портрет и поставил перед собой так, чтобы его хорошо освещал свет из окна.

«В той мрачной коморке я, словно в гипнотическом сне, видел картину как будто по частям, по мере их проявления в мозгу или привыкания глаз к темноте. Интересно, а как она поведет себя при ярком освещении, когда будет видна сразу и целиком? Эффект наверняка будет слабее, ведь художник писал картину в своем полумраке и демонстрировал ее в оригинальных, так сказать, условиях. А что, если резко изменить условия наблюдения? Когда я все же увижу, что это никакой не ключ ко мне, а обычная мазня и бред оголодавшего старого человека, что тогда? Останется ли во мне это тяжкое чувство? Клин клином вышибают! Ну, начали: ставим портрет на стул, не смотрим на него, отходим на положенное расстояние, садимся за стол – и единым взглядом охватываем картину…»

Эффект превзошел все ожидания: со стула на Руководителя глядел хищным плотоядным взглядом готовый к прыжку гигантский паук!

Руководитель инстинктивно отпрянул назад, настолько сильным было впечатление. Опираясь на пальцы-щупальца, приготовив бронированную пасть, паук вперил беспощадный взор в то, что было его целью, и цель эта отражалась в его пустых глазах. Сердце – его, Георгия, сердце, от которого и так уже мало что осталось!

Руководитель, боец по натуре, за время своего восхождения привык к противостоянию с людьми и обстоятельствами. Стоило ему увидеть вот так нагло уставившегося на него врага – а в том, что это малоприятное изображение было теперь его личным врагом, он не сомневался, – как огромная волна энергии всколыхнулась внутри.

«Убить! Раздавить! Уничтожить! Откуда возникла эта гадина, это исчадие ада, этот сатанинский образ?!»

И тут до него дошло: это же портрет! Это же он сам или какая-то часть его. Кого давить и уничтожать, когда вот это существо живет внутри него, а может быть, это уже большая часть его самого?

Георгий отвернулся от портрета и вдруг вновь вспомнил слова своего деда: «Когда Бог хочет покарать человека, он лишает его разума, а когда хочет спасти, посылает ему предупреждение! Судьба никогда не бьет человека без предупреждения. И только тот, кто глух к ее призывам, падает в пропасть. Георгий, ты умный мальчик, и поэтому тебе предстоит нелегкий жизненный путь – будь чуток, не пропусти ни мимо ушей своих и глаз своих, ни мимо разума своего такого предупреждения. И еще помни: чем тяжелее предстоящий удар, тем больше предупреждений. Знаешь, когда человек идет к небольшой ямке, где он только поскользнуться может, и ты хочешь его предупредить, ты негромко так скажешь: “Осторожно, дорогой!” А когда видишь, что он к пропасти идет, ты ему кричать будешь, и веревку бросать будешь, и людей звать будешь на помощь. Вот так и судьба! Но слепцы и глупцы не видят и не слышат этого, идут себе упрямо к пропасти, думая, что иного пути нет и быть не может. Георгий, запомни, мой дорогой: надо уметь не только быстро бежать, но и быстро останавливаться!

Да, и еще помни: малое предупреждение судьба дает через близких – кто его слышит? Среднее предупреждение судьба дает через друзей. И последнее предупреждение судьба дает через случайного встречного, обычно совершенно незнакомого человека. Умей остановиться, дорогой мой. Больше предупреждений не будет – дальше будет только пропасть!»

Георгий встал, завернул портрет в какую-то бумагу, лежавшую на подоконнике, вышел из кабинета и поехал домой. Жена, открывшая дверь, сразу обратила внимание, что муж ее не в себе.

– Георгий, что с тобой? Ты что, опять понервничал сегодня на работе? – спросила она.

– Нет, Циала, что ты! Я на работе очень весело провожу время, – попытался улыбнуться муж, хотя чувствовал, что у него не очень получается. – Я еще немного в кабинете у себя поработаю, а потом, наверное, поужинаю.

И, не дожидаясь ответа, он прошел в кабинет.

Собственно, решение у него созрело еще по дороге домой, но все же так сразу решиться он не мог. Быстро останавливаться трудно, ведь у всего есть инерция.

Оставшись один, он развернул картину и поставил ее перед письменным столом.

«Интересное устройство этот паук, – уже гораздо спокойнее думал он. – Ему не требуется ни большого тела, ни большой подвижности. Большое тело ему не нужно потому, что он всегда использует тела других. Он даже их не ест, потому что тогда понадобилось бы перерабатывать их тела в свою энергию. Вместо этого он прямо высасывает чистую энергию других существ, и даже этот портрет, как видно, обладает этим свойством. Не нужна паукообразным и подвижность: вместо того чтобы бегать и прыгать за жертвой, они просто ткут гибельную паутину – такую тонкую, незаметную и такую прочную и липкую. Зачем суетиться, гоняться за кем-то, когда можно тщательно приготовиться и ждать? Прыгунов и летунов в мире много – сами прилетят, сами запутаются и даже не поймут в чем именно. Будучи шустрыми и глупыми, они станут винить только себя. И вот тут можно не спеша выползти из своего укрытия, дать им обезболивающее, чтобы не дергались, и с наслаждением пить их жизнь, пользуясь их беспомощным положением. Главное, не суетясь!»

Ах, как знакома была ему эта психология, как искусно научился он ткать разнообразнейшие паутины, плести сети и ставить капканы! Как незаметно научился он подкрадываться к тем, кто был выше и больше него! Как деликатно умел он обезболить и обезоружить жертв тонкой и умной лестью, доказательствами дружбы и искренности с единственной целью – присосаться и пить их возможности, их энергию, их жизнь, а выпив все до дна, вышвырнуть их за ненадобностью и забыть навсегда! Что делать, такова природа паукообразных, а против природы не попрешь.

Этот паразит и живет сейчас в нем, управляет им, заставляет его жить по паучьим законам – вон как смотрит, прямо в самое сердце, в насос, так сказать!

– Так что решать будем? – спросил Георгий сам себя вслух. – Так и будем по-паучьи жить? Или все-таки вспомним, что человек посильнее паука. Что человек всегда может найти силы раздавить в себе эту гадину. Что человек создан по образу и подобию Бога и носит в себе частицу Бога, а не только этой грязной твари! Ничего, золотой мой, поулыбайся напоследок – сейчас мы с тобой разберемся, и не совсем твоими методами.

С этими словами Георгий открыл нижний ящик письменного стола, достал ключ и отпер другой, потайной ящик, где хранил пистолет. Он достал его, очень спокойно вставил обойму в рукоять пистолета, снял предохранитель и дослал патрон в ствол. Все это он сделал совершенно машинально.

– Ну как, страшно? – спросил он у паука.

– Страшно! – ответил он сам себе. – Вон как рука трясется. Быстро останавливаться трудно, но оружие это умеет делать. Оно для того и придумано.

Георгий поднял пистолет, тщательно прицелился, закрыл глаза и нажал на спусковой крючок…

Услышав выстрел и сразу поняв, откуда исходил звук, Циала даже не вскрикнула, а выдохнула: «Вай-мэ, Господи! Георгий! Что ты сделал?!» – и бросилась к двери кабинета. Она принялась дергать ручку с неистовой силой, будучи уверена, что дверь заперта. Однако та неожиданно поддалась и распахнулась.

Жена буквально замерла на пороге, увидев своего мужа сидящим за письменным столом с пистолетом в руке и смотрящим куда-то перед собой.

– Георгий, дорогой мой, ты жив? – осторожно, не веря своим глазам, спросила она.

– Смотри, больше не улыбается, что-то погрустнел, – не глядя на жену, тяжело произнес Георгий.

Ни слова не говоря, жена бросилась к нему, обняла и, обессилев, опустилась на колени. Ее сотрясали беззвучные рыдания. Она больше не могла выговорить ни слова, а только чувствовала, что нечто страшное миновало их дом.

Нечто непонятное для нее, то, что мучило и глодало душу ее мужа все последние годы, вырвалось наружу с этим выстрелом. Она вдруг поняла, что в его душе наступил перелом, который изменит их жизнь к лучшему.

В это время в комнату вбежал их десятилетний сын и, остановившись на пороге при виде столь неожиданной картины, спросил:

– Папа, мама, что случилось? Почему мама плачет? Кто-то умер?

– Нет, сынок, – ответил отец. – Кто-то ожил!

– Кто ожил? – ничего не понимая, спросил сын.

– Я! – коротко ответил Георгий. – Иди ко мне. Я ожил наконец!

Когда мальчик подошел, Георгий обнял их с матерью и долго сидел так, молча глядя в окно…

Смеркалось, красное солнце погружалось в гору. И в свете этих багровых, почти нереальных лучей застыли, обнявшись, три человека – Георгий, его жена и сын.

А перед ними валялся простреленный портрет того, кого Человек нашел силы уничтожить в себе раз и навсегда. Пуля попала прямо по центру «пасти», проделав внушительную дыру, так что хищная улыбка сменилась глубоким удивлением, ведь победа совести над алчностью среди человеческих существ встречается так нечасто!