Договорить нам не удалось.

Только-только Николай стал развивать мысль, а из-за угла таверны, на наш пятачок у поленницы, вылетел староста Сергей. Бледный, взъерошенный, с дрожащими руками он, сначала направлялся к парадной двери, но заметил нашу компанию во дворе и сменил курс. Да так резко, что едва не споткнулся о чурбак.

— Вот вы где! — он задыхался, будто бежал от самого дома. — И ты Елена! Вы все здесь! Я как раз…

За ним, семенил Генка. Глаза круглые, до конца не понимает, что происходит, но чувствует, что что-то серьёзное, взрослое, и лучше бы ничего не пропустить.

Следом, неторопливо, но целенаправленно, вышагивал Владислав. Толстяк двигался как всегда вразвалочку, руки сложены на внушительном животе, будто на столе руководителя. Лицо его было непривычно серьёзным, без обычной добродушной улыбки.

Вот тут Сергея и прорвало.

— Вот, видите! — он замахал руками в сторону Владислава. — Видите, какой человек за нас переживает! Сам! Лично пришёл! Переживает за дурёху и за нашу деревеньку. Вы понимаете, какого уровня этот человек⁈ Это же не шутки, это же…

Он раздувал щёки, пыжился и суетился, стараясь скрыть свою нервозность. Присутствие толстяка возвышало старосту в собственных глазах. Он даже и позабыл, похоже, для чего сюда пришёл.

Владислав смотрел на него с утомленным, но смиренным лицом. Привык, видно, что при его появлении мелкие чиновники начинают свои павлиньи танцы. Подождал, пока Сергей выдохнется, и спросил негромко:

— Так, что там с девочкой? Сильно она пострадала?

Сергей осёкся. Моргнул. Похоже, он и сам забыл, зачем пришёл, так увлёкся демонстрацией важного покровителя.

— Да! Елена! — он тут же развернулся к знахарке, и голос его поехал в плаксивую интонацию: — Расскажи, что с Марисонькой⁈ Как она? Что там⁈

Елена оглядела собравшуюся толпу. Взгляд её задержался на Генке.

— Гена, — негромко, но твёрдо произнесла она. — Ты пока подожди в таверне, там бы пол вымести.

Генка обиженно поглядел на неё, потом на меня. Я кивнул, мол, иди, иди. Парень не дурак, понял, что взрослые будут говорить о чём-то, что не для детских ушей. Хоть и надулся, но пошёл. Едва слышно хлопнула дверь.

Мне Елена не сказала ничего. Взгляд даже не задержался на мне. А я ведь чуть старше Генки, но она ко мне явно иначе относится.

Елена выдержала паузу, потом спокойно заговорила.

— Марису никто не насиловал.

Повисла тишина.

Все замерли. Я видел, как у Николая дрогнули брови, а Анатолий чуть наклонил голову.

— То есть… как? — Сергей захлопал глазами. Он, похоже, не сразу осознал услышанное, слишком долго настраивался на худшее.

— А ты что, недоволен? — хмыкнул Владислав. — Давай подробности, целительница, — добавил он уже без усмешки.

Елена продолжила:

— Она мне ничего не так и не рассказала. Молчала, плакала, говорила обтекаемо, и всё норовила удариться в слёзы. Ни «да», ни «нет», и мне это покоя не давало. Я её и так расспрашивала и этак, но без толку. — Елена чуть прищурилась. — Мне кажется, она прекрасно понимает, из-за чего все так переживают, и нарочно не говорит, как есть. Она ещё девчонка. Она напугана и обижена, и ей нравится, что вокруг неё столько шума. Но это моё наблюдение, не факт.

— Ты уверена? — староста бегло обернулся на Владислава, словно ища поддержки.

Елена выдержала ещё одну паузу.

— Я проверила сама. Старым проверенным способом.

Она достала из кармана передника небольшой камень, завёрнутый в тряпицу. Сама она опасалась касаться камня. — Камень был полупрозрачный, красновато-винного оттенка, с неровными краями, будто оплавленный. Камень лежал на её ладони и тускло поблёскивал в утреннем свете.

— Это «винный камень», — пояснила Елена. — Одна моя наставница оставила, как раз на такие случаи. Старая проверка, грубая, но надёжная. Ими ещё деревенские повитухи в старину пользовались, перед свадьбами невест проверяли. Если приложить к коже непорочной девушки — камень остаётся холодным и красным. Если целомудрие нарушено теплеет и белеет. — Она повертела камень в пальцах.

— И? — почти шёпотом спросил Сергей.

— Я ей дала его подержать, и камень остался холодным, — ответила Елена. — С девочкой ничего не было. Барон, может, и пытался, вон фингал поставил, платье порвал, напугал до полусмерти. Но дальше этого не зашло. А она и сама его по голове огрела чем-то тяжёлым, а потом сбежала через окно.

Я внутренне выдохнул. Благо, не случилось самого плохого, о чём я даже думать не хотел. Рядом выдохнул Николай.

Секунда молчания, а потом старосту прорвало.

— Ох уж эта ДЕВКА! — Сергей побагровел так, что я испугался, как бы его не хватил удар. — Да я ей уши оборву! Столько каши заварила! Из-за неё мужики чуть барона не убили! Из-за неё такой скандал! А на самом деле — НИЧЕГО! НИЧЕГО не было! — Его трясло — но теперь не от страха, а от ярости, в которую намешались стыд и облегчение в таких пропорциях, что изнутри пёрло. — Ну-ка, где она⁈ Я ей уши сейчас обрывать стану! А еще лучше розгами так выстегаю, что она только на животе лежать и сможет…

— Я её домой отправила, — ровно сказала Елена. — Пусть сидит, носа не высовывает. Ей сейчас лучше не попадаться людям на глаза.

— Правильно! — Сергей уже крутанулся на каблуках. — И к барону! Немедленно! Надо идти к барону, объяснить, что ошибка! Извиниться! Пока он не уехал пока не поздно!

И тут Владислав едва не взорвался.

— Да ты с ума сошёл! Одумайся!

Сергей запнулся на полушаге.

— В своём ли ты уме, Сергей? Взять и рассказать?

Голос толстяка был тихим и тяжёлым.

А как надо-то? — спросил староста.

— Если ты сейчас побежишь к Джозефу и скажешь, что ничего не было, — знаешь, что произойдёт? Плевать ему на твою племянницу. Он вас всех через одного повесит, и будет в своём праве: мужики на него с вилами ходили, при свидетелях, при всей деревне. А потом, чтобы его зазря уже не обвиняли, всех девок здесь перепортит. На основательно и с чистой совестью. И никто ему ничего не сделает, некому будет. Ты сам не понимаешь, как вам всем здесь повезло. Если бы не я и не Айвен, Джозеф уже бы гвардию отца сюда пригнал для своего судилища.

Сергей побледнел.

— Но… ведь несправедливо же…

— Справедливость, — Владислав скрестил руки на животе, — справедливость я только в одном месте видел. В одном старом домене, на стене, выцарапана древними людьми. Так вот барон, которому те земли принадлежали, в том самом домене устроил сортир. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Миром правит выгода, Сергей. А ещё страх. Учиться тебе и учиться.

Он оглядел нас всех по очереди, и остановился на мне. Я выдержал его взгляд. Во взгляде не было упрёка, скорее досада от того, что слишком много народу знает.

— Тут тебе подвалила возможность, какая раз в жизни бывает, — продолжил Владислав. — И тайный советник канцелярии здесь, и я здесь, и деревня вся на вашей стороне. Глядишь, у тебя получится от этого Джозефа навсегда избавиться, ещё и виру с него стребовать. А ты извиняться перед ним решил.

Он помолчал и добавил:

— Самое главное: Джозеф сам не помнит, что было. Он был пьян в хлам, а девчонка ему ещё и кувшином по голове добавила. Пусть и дальше не помнит. Пусть и дальше думает, что натворил дел. Это хороший рычаг.

— Так что же мне теперь делать? — растерянно спросил Сергей.

— Тебе — лучше ничего, — Владислав поморщился. — Всё дело завалишь. Главное теперь не болтать об этом. Следите, чтобы не просочилось, иначе беды потом не оберётесь. А Марису вашу, куда подальше отсюда вышлите. Она когда осознает, когда про неё начнут на каждом углу говорить, что она подстилка баронская, — начнёт вопить, что ничего не было. А после всего, это ещё хуже обернуться может.

— Владислав, как вы считаете, что сейчас необходимо сделать старосте? — спросил я, понимая, что все под впечатлением, а дело откладывать нельзя.

— Единственное, что я бы порекомендовал, — пойти к Айвену. Расскажите ему всё как есть. Он умный, найдёт как распорядится возможностью. А ты, Сергей, — молчи. И вы все молчите. Чтобы ни слова наружу.

Анатолий, видевший, как старосту потряхивает, шагнул вперёд.

— Я с тобой схожу, Сергей. Чтобы ты не растерялся. Айвен — человек серьёзный, с ним нужно говорить по делу, без воды. — Он глянул на меня: — Мы быстро обернёмся и за работу возьмусь? Я теперь тоже кашеварить буду.

Я кивнул.

Староста поджал губы. Ему явно не нравилось, что его ведут как ребёнка, — но понимал: без Анатолия он действительно может напортачить. Кивнул сердито и пошёл к калитке.

Анатолий зашагал следом, бросив мне через плечо:

— Покажешь, как котлетни собирать, когда вернусь?

— Покажу, — пообещал я, наблюдая за реакцией Владислава.

Владислав проводил их взглядом, потом повернулся ко мне:

— Мне без лишней самодеятельности. Только от тебя и приму угощения, — заявил он.

Я со вздохом кивнул. Сколько угодно можно строить планы, но все они отступали перед жаждой вкусняшек, голодающего толстячка.

— И я готов к новым кулинарным шедеврам. Разрешаю удивлять меня полностью. — В голосе его проступило привычное ворчливое нетерпение, и я с облегчением понял, добродушный обжора Владислав вернулся. Значит, самое острое позади.

— Идёмте в таверну, — сказал я. — Скоро накормлю.

Елена тем временем повернулась к Павлу. Окинула его придирчивым взглядом: распухшая рука в бинтах и явно болит, но он стоит не морщась, и даже бодрится. Когда она на него посмотрела, Павел засиял как золотая монетка, но под строгим взглядом целительницы улыбка медленно сползла с лица.

— Ну, раз ты так вылечился, что прибежал сюда вместо того, чтобы лежать и восстанавливаться… — Елена скрестила руки. — Раз тебе уже лечение не требуется…

— Что значит не требуется⁈ — Павел вскинулся, выставив перевязанную руку. — У меня рука вон распухшая! Меня ещё лечить и лечить!

— Ага. Всё, хватит с тебя, налечился уже, — Елена не дала ему договорить. — Зайди ко мне. Я тебе выпишу последнее зелье. Допьёшь — и свободен. И за работу берись, раз такой здоровый. Нечего у меня место занимать.

Говорила она сухо, строго, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и едва заметное.

Елена развернулась и пошла к калитке. Павел рванулся за ней:

— Постой, Елена! Ну не выгоняй меня! Я всё понял! Я одумался! Я буду лежать! Буду пить всё, что скажешь! Только не…

— За мной давай, — бросила она, не оборачиваясь.

— Есть, госпожа целительница! Всё будет сделано! — Павел просиял такой дурацкой счастливой улыбкой, что у меня самого губы разъехались. — Всё будет сделано, как скажете, ни шагу без вашего…

Елена отвернулась, но я успел увидеть, как дрогнули её губы. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

Они ушли по тропе к дому Елены. Павел ковылял следом, продолжая бормотать что-то извинительно-восторженное.

Ника на чурбаке проводила их взглядом и через связь прислала что-то вроде: «Странные двуногие. Один убегает, другой догоняет. Слишком всё сложно и суетно.»

Мудрая зверюга, жаль, что мир людей устроен слишком сложно.

Я засучил рукава и пошёл в таверну. Люди не завтракали — мужики, которые час назад чуть не устроили самосуд, уже заполняли зал, голодные и злые. Их нужно кормить.

Генка ждал на «посту» — сидел на лавке, караулил Виктора и грыз ноготь от нетерпения. При виде меня вскочил:

— Ну⁈ Что⁈ Что она сказала⁈

— Потом, — отрезал я. — Сейчас, работа.

Николай вошёл следом, уже подкатывая рукава. Встал у стола. Посмотрел на меня и сказал твёрдо:

— Ты командуй. А мы будем делать.

Я кивнул, и смиренно подчинился. Руководить, так руководить.

Я встал посередине кухни и начал раздавать указания.

— Генка мясо нарезай. Да против волокон! И тоньше давай. Вот так, видишь, как нож идёт? Плавно.

Генка старался. Язык высунул от усердия, брови нахмурил. Первые куски вышли кривоватые, толстые с одного края.

— Нормально, — одобрил я. — С пятого раза будет идеально.

Николай наблюдал. Потом шагнул ближе и подозвал меня, обеспокоенно:

— Макс. Поди сюда.

Я подошёл, не понимая, в чём дело.

Николай молча кивнул за стойку.

На полке стояла деревянная плашка и она была полна монет. Причём с горкой. Медь, серебро, снова медь, поверху несколько серебряных кругляшей. А рядом — вторая, тоже почти заполненная.

— Это откуда? — ошалело спросил он.

— Так это то, что заработали, — почесал затылок я.

— Да мы что, со всей деревни деньги собрали⁈

— А люди ещё идут и идут, — Генка высунулся из-за стойки. — Там Владислав много заплатил. И Георгий. Они очень много едят и платят очень щедро.

Николай переводил взгляд с одной плашки на другую и чесал затылок — всё сосредоточеннее, будто решал математическую задачу.

— Я всё рассчитывал… — пробормотал он. — Прикидывал, хватит ли денег таверну достроить. А тут, выходит, денег ещё на одну таверну, меньше чем за месяц набрать можно.

— Фастфуд — страшная сила, — сказал я. — Особенно когда он вкусный.

— Фаст… чего?

— Неважно. Давай работать.

Соус я готовил сам, это святое. Этим секретом я пока не готов делиться. Смешал ингредиенты в отдельном горшке и закрыл крышкой. Повернулся к Генке:

— К этому горшку никто не прикасается. Понял?

— Понял, — Генка кивнул благоговейно, как кивают на приказ полководца.

— И лаваши туда не макать.

— Угу, — кивнул он лопоухой головой.

Лаваши были вчерашние, подсохшие. И я показал своим ученикам хитрость:

— Смочи руки водой, проведи по поверхности, положи на тёплый камень у печи. Через пять минут, как свежие будут.

— Серьёзно⁈ — Генка попробовал. Когда подсохший лаваш действительно размягчился и заблагоухал, парень и сам расплылся в улыбке.

Принялись за подготовку остального.

Сначала овощи: лук нарезать кольцами, остальное — соломкой. Я расставил мисками в ряд, каждый ингредиент отдельно: мясо, лук, зелень, соус белый, соус красный.

— Система заготовок, — объяснил я. — Когда начнётся поток — ты просто берёшь из каждой миски и заворачиваешь. Даже думать не придётся. Знай себе, набирай шаурму или бургер. Только следи чтобы миски не пустели. Так скорость вырастет в разы, и людям ждать не придётся.

Генка и Николай запоминали, кивая на каждое слово. Мне показалось, что я слышу, как в их головах щёлкают шестерёнки, не просто слушали, а пытались понять логику.

Дальше котлеты. Фарш я замесил новый, и нарезал свежего мяса, добавил травы, хлебный мякиш, яйцо и лук.

— Берёшь вот столько, — я показал горсть. — Катаешь шар. Прижимаешь ладонью — не слишком тонко, не слишком толсто. Палец проткнул ямка остаётся, значит, нормально. Туда можно масла сливочного для сочности положить.

Генка с Николаем принялись формовать котлеты. Николаю это давалось непросто, а Генка разобрался довольно быстро.

— Сколько делать? — спросил Генка.

— Так, дай прикинуть… Планируй на шестьдесят шаурм и тридцать бургеров. С запасом. Если всё кончится, есть борщ, в котле стоит со вчера. Разогреем.

— Шестьдесят⁈ — Генка округлил глаза.

— Привыкай. Завтра будет куда больше. Гости пока только прибывают, и всё время просят добавку.

Николай, подтянув рукава до самых плеч, откашлялся:

— А запасов то у нас хватит?

— Дня на два еще хватит, а потом будем думать, где доставать продукты. Кстати, а где Борис?

Николай, окинул зал и пожал плечами.

— Да был где-то, но как появился Джозеф, он и испарился.

— Понятно, — протянул я. — Николай, а ты мясо жарить умеешь?

— Мне доводилось жарить мясо на привалах для целого отряда. Никто не жаловался и с животом не слёг.

— Отлично, — я протянул ему сковороду. — Котлеты нужно жарить по три минуты с каждой стороны. Только не пережаривай. Когда сок пойдёт прозрачный, тогда и снимай.

Николай кивнул с серьёзностью, с какой принимают боевые приказы, и встал к огню. Первая партия котлет зашипела на чугуне, и по таверне поплыл запах, от которого у Владислава, сидевшего за дальним столом, рефлекторно вытянулась шея.

Я стоял в центре и наблюдал.

Впервые моя кухня работала как система: Генка режет, Николай жарит, лаваши разогреваются сами. А я, мозг операции. Вернее шеф.

Я контролирую, корректирую, перехватываю ошибки до того, как они случились. А еще помогала система, ведь я теперь не пробуя знал, что борщ в котле довольно хорошо настоялся и достаточно тёплый. Что четвёртая котлета Николая чуть пережарена, а у Генки в шестом свёртке многовато лука.

— Николай, четвёртую снимай, левый бок горит. Генка, лука убавь.

Оба послушались — быстро, без вопросов.

И мне вдруг стало ясно, что это можно вполне легко масштабировать. Когда-нибудь у меня будет не одна кухня, а целая сеть. Не два помощника, а сотни. Этот мир еще познает слова сеть, франшиза и многие другие! У меня будет империя фастфуда в средневековом мире.

В разгар подготовки дверь распахнулась, и в таверну, пятясь и отдуваясь, втиснулся Сидор. На плече у него покачивалось что-то в мешковине, а за дверью, на телеге, громоздился стол.

— Дорогу! Дорогу искусству! — пыхтел плотник. — Итак, сперва главное!

Он прошагал к стойке, бережно положил свёрток и развернул мешковину.

Моему взору открылась резная табличка из светлого дуба. Буквы вырезаны искусно, каждая украшена мелкой насечкой по контуру. Плотник вложил в всю свою душу и нерастраченную страсть к красоте, это было видно.

Вверху была изображена оскаленная рогатая голова, а под ней, значилось название.

Я прочитал:

«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»

Я не сразу понял, что не так, и на миг даже застыл.

— А разве не «Сытый»?.. — осторожно спросил Николай.

Сидор побагровел.

— Как это «Сытый»? Сытный же… ну, от слова «сытно»… — он завертел головой. — Я думал, это правильнее звучит…

Я рассмеялся от души, до колик. Это безумное утро радует меня всё больше.

— Знаешь что, Сидор? Оставь как есть. «Сытный рогатень» — это даже лучше. Ведь того рогатня мы и правда съели!

— И вышло очень сытно! — подтвердил Сыч, что подошёл к нам от лавки Виктора, заинтересовавшись находкой.

Сидор расплылся в улыбке — он-то думал, что облажался, а оказалось — попал в точку.

— А теперь пойдёмте-ка стол занесём! — плотник аж подпрыгивал. — Резной! С рыбами! Я полночи работал!

Мы вытащили стол с телеги и внесли в зал. Когда установили у окна и Сидор сдёрнул рогожку, народ притих.

Столешница из широких дубовых плах, отшлифованная до шелковистого блеска, а по ней плыли рыбы. Три больших рыбины, вырезанные прямо в дереве: с чешуёй, с плавниками, с выпуклыми глазами. Они выгибались одна за другой, будто шли против течения, и волокна дуба сами ложились волной вокруг их спин. А по всему краю столешницы, широкой каймой, тянулся резной бордюр — и, приглядевшись, я понял, что это не просто узор. Это были разнообразные зёрна.

Колоски, метёлки, стручки, круглые горошины, гранёные крупинки. Десятки разных, каждое вырезано отдельно, с характером: вот пузатая гречка, вот овсяный колос, вот просо россыпью, вот что-то бобовое, вот незнакомое мне местное, с завитыми усиками.

— Три десятка! — гордо объявил Сидор. — Ровно три десятка круп, все разные! Как в песне!

— В какой песне? — не понял Николай.

— Как в какой⁈ — Сидор аж задохнулся от невежества. — В Ратиборовой! Про Максову стряпню!

— А он варил свой чудо-суп, из рыб и трёх десятков круп, — с готовностью продекламировал Ратибор, возникший в дверях таверны, как по волшебству, с лютней и сияющей рожей. А я ведь его со вчерашнего вечера не видел! Где это он пропадал. Еще и такой счастливый ходит.

— Во! — Сидор ткнул в него пальцем. — Я как услышал так у меня и заело. Думаю: вырежу-ка и я для тебя что-то памятное. А вышел целый алтарь кашевара, — он рассмеялся. — Пусть песня в дереве так и живёт. Песня, она что: спел и улетела. А стол, он сто лет простоит, и внуки за ним есть будут!

Ратибор смотрел на стол, и с бардом происходило что-то небывалое: он молчал. Он обошёл столешницу кругом, тронул пальцем рыбий бок, колосок на кайме… и когда поднял взгляд на плотника, глаза у него подозрительно блестели.

— Сидор… — голос барда дрогнул. — Меня — в дереве… Мои слова — в дубе, на века… Да меня ж ни один герцог так не увековечивал!

— Ну, слова-то твои, а руки мои, — засмущался Сидор, багровея. — Считай, соавторы.

— Соавторы! — Ратибор порывисто облапил плотника, тот крякнул. — Я теперь не просто бард, я бард, высеченный в дубе!

— Вырезанный, — поправил Сидор.

— Не порти момент!

— А где опять Павел? — спохватился Сидор, когда смех улёгся. — Он же обещал помочь! У нас с ним планов громадьё!

— Он к Елене снова убежал, — подмигнул ему Николай.

— О как… — Сидор понимающе покивал. — Ну ладно. Ладно, тогда после… А этот стол парадный. Для самых дорогих гостей. Абы для кого за ним не готовить, я ночь не спал.

— Договорились, — улыбнулся я, понимая что вообще за ним готовить не буду. Мне бы для работы ровную столешницу, без этих выкрутасов.

Мы с Николаем вышли повесить табличку. Место было очевидное, над дверью. Вырезанная из дерева голова привлекала внимание, и под ней, аккуратное название:

«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»

И тут перед глазами вспыхнуло:

Таверна получила имя: «Сытный рогатень».

Бонус к привлечению клиентов: +15%.

Бонус к репутации заведения: +10.

Компонент «Узнаваемость» разблокирован.

Ваша репутация растёт.

Пока я разглядывал уведомление, во двор неспешно зашёл Ратибор.

Вид у него был… необычный. Он был счастлив, но не шумно, и не балагурно, как обычно. А скорее мечтательно. Глаза смотрели куда-то мимо людей, мимо таверны, в голубую даль. Рука ещё была в перевязке, но это его не беспокоило. Он нёс лютню на здоровом плече, и лютня покачивалась в такт его лёгкому шагу.

— Ратибор! Ты где пропадал? — спросил я.

Бард улыбнулся и воздел счастливый взор к небу, но не рассказал. Просто — улыбнулся и промолчал. Для человека, который обычно превращает любую мелочь в балладу на три куплета, это молчание было красноречивее любых слов. Не знаю, как он умудрился, но кажется у барда тоже ночь выдалась удачной.

Присел на скамью у крыльца. Посмотрел на вывеску «Сытный рогатень», на голову рогатня, на дым из трубы, на Генку, мелькающего за окном с тарелками.

— Красота, и места здесь чудные. Но засиделся я с вами, — произнёс он негромко. — Меня зовёт дорога.

Я удивлённо поглядел на него.

— Раны-то ещё не зажили.

— Раны заживут, — Ратибор коснулся перевязки и поморщился: — А вот если бард перестанет идти, то он перестанет петь. Мне нужно в путь. Нести ваши истории дальше. Туда, где их ещё не слышали.

Голос его был тёплым и ясным, без обычной шутовской ноты:

— И знай, что где-то там, в далёких землях, я буду петь сказания о ваших подвигах. О поваре, который кормил деревню и дрался с чудовищами. О воине с горящими кулаками, что один пошёл против пятерых, за юную деву. О прекрасной целительнице, которая не боялась ни зверей, ни людской молвы и рыцаре. О Нике, что верно защищала своего хозяина. И о чудесных блюдах, что делали людей добрее и счастливее.

— Только про Павла не пой, — поспешил предупредить я.

Ратибор рассмеялся. Потом поднялся, перекинул лютню поудобнее и сказал с мечтательной улыбкой:

— А сейчас хочу напоследок поглядеть на гладь воды. Чтобы преисполниться. Для своей главной баллады в этом путешествии.

Бард поднялся и пошёл к озеру. Спина прямая, шаг лёгкий, будто на вручение премии. Да что же у него такое случилось, что он такой загадочный.

Я смотрел ему вслед. Жаль, что он решил нас покинуть. Хороший парень. Жаль у меня так мало времени, а он столько мог бы рассказать о тайнах этого мира… Вернее спеть.

Тут из-за моих ног рыжей молнией вылетела Ника. Панда догнала Ратибора в три прыжка и вцепилась зубами в штанину. Ника упёрлась всеми четырьмя лапами в землю. Ратибор, погружённый в свои возвышенные думы, этого не заметил. Шагал, подволакивая зверушку, как якорь, и глядел в небо.

Я не сразу понял, в чём дело. А потом сообразил: Ратибор шёл в Никиного огорода.

Панда не провожала барда в дальний путь, а защищала свою рассаду.

— Ника! — я едва не лёг от смеха. — Пусти человека! Он к озеру идёт, а не к твоим грядкам!

Ника отпустила штанину, проводила Ратибора подозрительным взглядом. убедилась, что он свернул к воде, а не к огороду и с достоинством потрусила обратно. Через связь пришло нечто ворчливое: «Пусть ходит. Но я слежу.»

Ратибор удалялся по тропе, и лютня покачивалась у него на плече. Хороший он человек. Пусть дорога будет к нему добра.

И тут появилась Глафира.

Она вошла во двор — вся лучащаяся, цветущая, в чистом платье, с корзиной пирогов, и при виде Сыча, топтавшегося у крыльца, расцвела ещё ярче. Сыч тоже расплылся в улыбке, шагнул было к ней, но Глафира, смущённо махнув ему рукой, прошла мимо и вошла в таверну.

Предчувствуя неладное, я решил пойти следом.

Глафира, отвесив лёгкий материнский подзатыльник пробегающему мимо Генке, направилась к Николаю.

Я встал за свой стол. Подслушивать нехорошо, но лучше быть в курсе.

— Николай, — начала она торжественно, расправив плечи и выпрямив спину. — Мне нужно с тобой поговорить. И разговор будет серьёзным.

Николай явно насторожился.

— Привет Глаша, говори раз надо.

— Прости, Николай, — Глафира вздохнула с такой печалью, какой позавидовала бы любая трагическая актриса, — но мы не можем быть вместе.

У Николая отвисла челюсть.

— Я нашла себе другого, — Глафира потупила глаза. — Я знаю, что ты будешь страдать. Понимаю, знать, что упустил такую женщину — сущая мука. И мне очень жаль. Но по-другому быть не может. Моя судьба и моё сердце отныне принадлежат другому.

Николай стоял и, кажется, не дышал. Потом я увидел, как у него начинают подрагивать уголки губ. Он стиснул зубы, закусил ус, сдерживаясь, да так отчаянно, что побагровел, и наконец выдавил голосом, полным «трагедии»:

— Ох, Глаша… Ну… ну что уж тут поделаешь… Раз так… Я, конечно… безутешен. — Он помолчал, изображая, как ему невыносимо тяжело, и добавил с дрожью: — Но я… счастлив за тебя. Вот, буду только одной мыслью и спокоен, что ты счастлива. Ага. Искренне. Совет вам да любовь. И свадьбу… — он сглотнул, — свадьбу можно будет у меня отыграть. В «Сытном рогатне».

— Ох, Коленька! Какой ты благородный! — Глафира прослезилась, прижала руку к груди и метнулась к Сычу, который всё это время стоял столбом, багровый от макушки до бороды.

Николай проводил женщину взглядом, подмигнул Сычу, дождался, пока они начнут ворковать. И только тогда, наконец, расплылся в широченной улыбке, какой я у него ещё не видел.

Осада, длившаяся полтора года, была снята. Причём, без единого выстрела.

— Ну вот, — сказал я ему. — Кажется миновало. Я, признаться, за тебя побаивался.

— А я не боялся, — простецки ответил Николай с достоинством. — Я стратегически выжидал.

И мы оба задохнулись, давясь от смеха. Из кухни уже тянуло горелым, и надо было бежать спасать Генкину первую самостоятельную шаурму.