Интерлюдия 7. Горькое зелье

Толпа ушла и таверна в один миг погрузилась в тишину.

Ещё минуту назад зал гудел, кипел, грозился вилами и хлопал дверями, а теперь всё это схлынуло разом и устремилось вниз по улице, к Петровому двору. Какое-то время сквозь стены ещё доносился удаляющийся гул, топот, чей-то надсадный крик, но потом и он растворился.

Виктор лежал на лавке у окна и слушал эту тишину.

Слышно в ней было немного. Поскрипывали половицы под осторожными шагами Генки, которые уже все ногти сгрыз. Ему было интересно пойти с толпой и поглядеть, что там будет, но он обещал Максу подерживать порядок здесь.

Мальчишка, оставленный «на посту», честно обходил дозором зал, заглядывал в окна и каждые пару минут возвращался к лавке Виктора, проверить, дышит ли. Из-за того внимания, Виктор едва держался чтобы не гаркнуть. Потрескивал очаг. А из дальней комнаты, из-за плотно прикрытой двери, доносились приглушённые голоса: Один ровный, бесконечно терпеливый женский голос и второй, жалобный, вперемешку со всхлипами.

Местная знахарка возилась с девчонкой.

Из разговоров Виктор уже понял, что это та самая девчонка, которую вчера… он так и не смог спасти. Иначе она бы сейчас не плакала навзрыд. Значит и здесь Виктор опростоволосился.

Виктор прикрыл здоровый глаз. Дышать было больно, рёбра, наспех стянутые перевязкой, на каждом вдохе вгоняли в грудь раскалённые гвозди, но боль тела была понятной, честной, терпимой. Хуже была другая, и к ней никакие перевязки не прикладывались. Он не успел, и не смог помешать. И теперь каждый всхлип из дальней комнаты, резал его будто ножом.

— Да в порядке всё со мной! — рявкнул Виктор, когда Генка в очередной раз остановился у лавки, заглядывая в его лицо и определяя, вздымается ли грудь.

Генка отшатнулся. Виктор и сам уже пожалел, что рявкнул. Грудь моментально сдавило болью.

Но не только это доставляло ему боль.

Он в таверне Николая.

Грешно поминать старое, но он долго не забудет, как светились глаза Марии при виде него. А еще он помнил, как в начале супружеской жизни, Мария всё вздыхала о молодом еще Николае. А теперь Виктор лежит не где-нибудь, а здесь, в его таверне.

А ещё… Его не отпускал Макс. То как он подошёл, глядя сверху вниз, и будто подачку, протянул ему кружку.

— Вот, это целебное зелье, оно ускорит заживление ран.

Сунул, как собаке и всё, ни слова больше. Развернулся и пошёл к двери. Еще и сопляку этому сказал присматривать, будто Виктор немощь.

В голове у него гудело.

Вот оно, значит, как. Поднёс подачку… Милостыньку старому пердуну, который его когда-то выгнал, а теперь валяется, поверженный, и деваться ему некуда. Красиво вышло, ничего не скажешь: вся деревня видала позор Виктора, и превосходство этого сопляка. Небось, доволен собой. Небось, внутри ликует: что, дядька Виктор, который меня за порог прогнал, а он теперь его с ложечки, при всём честном народе…

Злость поднялась к горлу вместе с тошнотой.

Хоть бы слово доброе сказал… И это после того, как Виктор его от смерти лютой спас. Вот она благодарность людская.

А потом еще и пошёл, выпятив грудь, разбираться за девчонку, которую Виктор не уберёг. За ту самую, за которую этой ночью лёг под сапоги Виктор.

Всё это было неправильно.

Мысли Виктора метались в голове, неспособные найти покоя.

А еще он злился на себя. Что не нашёл в себе силы, чтобы плюнуть в его подачку и остаться при своей гордости. Но слишком больно было Виктору, слишком невыносимо. Что-то надломилось в нём.

Виктор лежал и смотрел на кружку, и делал осторожные глотки.

Парок над зельем истончался. Пахло травами, причём не простыми и дорогими, старый тавернщик, такие вещи нюхом чуял. Антоний за такие по цене доброго телёнка брал. И варил он такие зелья не вёдрами. Небось, из заветных запасов.

Ну ничего. Он еще покажет. надо только восстановиться.

Он выпил всё. Медленно, в три подхода, проливая на подбородок.

По телу от желудка разлилось ровное тепло. Раны стали пульсировать, но боль от них отступила. Раскалённые гвозди в рёбрах тоже начали остывать один за другим. Впервые за сутки вдох получился полным.

И вроде становилось легче, но Виктору захотелось завыть.

— Дядька Виктор, ты только не ругайся, — Генка возник рядом, глазастый и серьёзный, — Может тебе воды? Я мигом.

— Да ничего мне не… — Виктор осёкся. Мальчишка смотрел без страха но и без насмешки, с деловитой заботой. — Воды давай, — сдался он.

Генка часто закивал, обернулся и мигом бросился к ведру на рабочем столе. Вернулся через секунду с кружкой. Даже придержал посудину, пока Виктор пил. Ну точно как с немощью обращаются…

Мальчишка забрал пустую посуду и умчался на свой «пост» к окну, глядеть на улицу, где скрылась толпа.

К лавке, скрипнув табуретом, подсел Николай.

Виктор и не слышал, когда тот подошёл, хозяин таверны всё это время был где-то тут, в дом.

Николай сел, сложил тяжёлые руки на коленях и молча поглядел перед собой, без неловкости, просто заполняя тишину своим присутствием.

— Как я до такого дошёл? — спросил вдруг Виктор.

Вопрос вышел сам, без спросу, будто просочился сквозь трещины уязвлённой гордости.

— До какого, такого? — спокойно уточнил Николай.

— До такого! — Виктор дёрнулся и зашипел, схватившись за бок. — Вся деревня там, дело делает, а я тут лежу, как избитая собака. А этот твой… Макс… — имя царапнуло глотку, — подачки мне носит. Позорит перед всем миром… благодетель, — последнее слово он выплюнул как грязное ругательство. — А мне только лежать да скулить остаётся.

Николай выслушал, не перебивал ни разу.

Когда виктор выговорился, он с непроницаемым лицом почесал бровь и заговорил. Неторопливо, вроде бы даже не Виктору, а так, в пространство:

— Я давно для себя одну вещь понял. В жизни ничего просто так не случается. Жизнь нас, дураков, очень любит, и потому вечно преподносит уроки, как нерадивым детям. Иногда мягкие. Иногда, вот такие, чтобы мордой об землю. Но смысл есть у всякого.

— И к чему ты это?

Николай повернулся и посмотрел на него в упор.

— Ты видишь одну картину, а я совсем другую. Я вижу не побитую собаку, как ты выражаешься, а героя. Ты ведь единственный человек на всю деревню, который среди ночи, услышав девчоночий плач, встал и пошёл разбираться. Не спросил, чья девчонка, не прикинул, сколько там воиинов и кому служат, и что ему за это будет. И дрался так, что эти псы до сих пор шепелявят и кривобочат, я их нынче видел, да не сообразил сразу что к чему. Кабы не ты, девочка, может, и не вырвалась бы живой.

Виктор нахмурился. Об этом он не думал. Всё утро его грызла мысль: «не смог, не спас».

— Дальше гляди, — продолжал Николай. — Лежишь ты не в канаве, а в тепле, среди друзей, которые о тебе хлопочут. Полдеревни из-за этой ночи на барона пошли. А мальчишка, которого ты поминаешь, не пожалел для тебя зелья, которое уже не восполнить и слова не сказал. И беспокоиться о тебе как о родном. А ты из всего этого умудрился разглядеть одни насмешки да подачки. Как мне видится, гордыня заставляет в самом лучшем видишь только худое.

Виктор поглядел на Николая со злобой. Много он понимает…

Внутри мгновенно, услужливо, всплыло всё, что вчера нашёптывал за кувшином Пётр. И что Николай захватчик, и что пришёл на чужое, и что дело у людей отбирает, и вся их вчерашняя хмельная правда. Виктор уже набрал воздуху, чтобы поострее и пообиднее ответить Николаю, но осёкся.

Следом за Петровыми словами память подсунула Петрово же лицо, в тот миг, когда Виктора повалили наземь и принялись бить смертным боем. Как Пётр стоял в тени у угла, вжав голову в плечи, пока его как мальчика отчитывали, а потом повернулся и ушёл бросив товарища, с кем полвечера пил хмельное. И всю ночь, пока Виктор лежал лицом в пыли в двадцати шагах, этот его «единомышленник» дрых за стенкой.

На этот раз, озлобленность Виктора приобрела иное направление, а Николай показался не так уж и плох.

Вновь услужливая память подкинула факты. Ведь Николай, узнав что в Дубовом яру беда, один из первых прибыл на подмогу соседям. Из другой деревни примчал. И утром именно Николай поднял его с земли, уложил в телегу и вёз, придерживая на ухабах разбитую голову Виктора.

Вчерашняя складная правда Петра затрещала по швам.

Виктору стало нечего сказать. Он сжал губы и уставился в потолок.

Из дальней комнаты донёсся всхлип и снова ровный, терпеливый голос знахарки. Генка сжал плечи, искоса глянув на запертую дверь, затем снова привстал на цыпочки, вглядываясь в улицу.

— Пётр считает, ты у него всё дело забрал, — глухо сказал наконец Виктор, чтобы хоть чем-то закрыть эту гнетущую тишину.

— Знаю, что считает, — Николай пожал плечами. — Только я ведь ничего у него не отбирал. Я просто делаю своё дело хорошо. А коли люди одним днём от него ушли все до единого, — он развёл руками, — может, и не было у него никакого дела? Была крыша да котёл. А дело, это другое.

Виктор медленно кивнул. Перед глазами опять встала удаляющаяся спина.

— Выходит… Пётр заслужил свою долю, — проговорил он с трудом. — Раз у него нутро такое, стало быть, по нутру и доля ему досталась. — Он сглотнул, и следующие слова дались ему, как подъём в гору: — А может… может, тогда и я всё это заслужил? По своему нутру?

Николай ответил не сразу.

— Виктор. Ты, несмотря ни на что, мой боевой товарищ. Этого никто не отменит, ни ты, ни я, ни вся эта дурь, что между нами наросла. И Макс тебя, между прочим, ценит. До сих пор. — Он поднял ладонь, пресекая возражение. — Я не слепой и не дурак. Я видел, как ты с ним обращался. Скажу как есть, без обиняков: не по-людски это было. Пацан тебе всю таверну на ноги ставил, а ты ему слова доброго не сказал, а потом прогнал за порог. И не пожаловался на тебя даже, мне люди рассказали. Но и не мне тебе нотации читать, у самого грехов воз. Но что было, то было. — Николай помолчал. — А он тебя всё равно поминает добром. Он тебе, дураку старому, благодарен. И всё что он делает, это не подачки и не насмешки. Просто он хороший парень и делает хорошие дела. Вот и весь секрет. Не ищи ты подвоха во всё. Нет там подвоха. Там вообще ничего нет, кроме…

Он не договорил — махнул рукой: мол, сам понимаешь, чего там.

Виктор не ответил. Так и глядел в потолок, думая о чём-то тяжёлом. Затем он молча повернулся на здоровый бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Разговор был окончен.

Николай посидел ещё немного. Прислушался к улице там, вдалеке, что-то начинало гудеть. Потом крякнул, упёрся ладонями в колени и поднялся и направился на выход.

— … спасибо за зелье.

Слова прозвучали едва слышно, и не поймёшь откуда. Но голос принадлежал Виктору.

Николай остановился у порога. Не обернулся, потому что понимал — сейчас оборачиваться нельзя, можно и спугнуть. Только кивнул самому себе и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

На большее Виктор сейчас был не способен, но и этого было более чем достаточно.

* * *

К дому Петра подошло человек сорок. У меня было время проветрить голову, и сейчас я понимал, что дело и правда может обернуться нешуточной бедой. Но как всё исправить? По дороге толпа обросла вилами, дубьём, цепами и еще морем разного бытового оружия.

Я шёл позади, между Анатолием и Сычом, и честно пытался понять, зачем иду? Останавливать толпу? Смотреть, как оголтелый средневековый зевака? Не дать случиться непоправимому или убедиться, что оно случится?

Сам себе я в этом не признавался, но правда была простая и поганая: часть меня хотела возмездия.

У Петрова двора толпа встала полукругом. И почти сразу дверь заскрипела.

На крыльцо, щурясь от света и держась за косяк, выполз барон Джозеф, который явно только что был разбужен криками толпы.

Выглядел он потрёпанным, краше в гроб кладут. Опухший, мятый, с багровой шишкой над ухом и следами вчерашней сивухи на камзоле. Он тёр виски, морщился и смотрел на нас так, будто пытался понять, не продолжается ли его похмельный сон? За его спиной из дома высыпали солдаты. Каждый из пятерых нёс отметину от вчерашней встречи с Виктором. У одного заплыл глаз, у второго нехватало зуба, а третий берёг руку.

— Эт-то что за… сборище? — выдавил барон.

— Ты знаешь, что за сборище, — Сергей вышел вперёд. Старосту трясло, нижняя губа подрагивала, а голос срывался, но он стоял, расправив плечи. — Девочка… моя племянница… Отвечай, что ты с ней сделал?

— Девочка?.. — Джозеф поморгал. Потёр виски сильнее. Он явно плохо помнил что было, и я с изумлением понял, что он не притворяется. Он действительно мучительно вспоминал, продираясь сквозь сивушный туман. — Какая ещё… девочка? Почём мне помнить всяких… Может и не было никакой девки…

— Не было? — взревел один из мужиков. — Да она избитая вся. Платье всё разорвано. Плачет, успокоиться не может.

— А Виктора, кто велел до полусмерти забить? — Тихон грохнул посохом. — Он ведь заступиться хотел. Толпой избили и бросили умирать, как собаку!

— Что-то такое припоминаю… — пробормотал Джозеф, потирая виски. — Так чего он мешал? Девочка, наверное, сама ко мне пришла. Захотелось ей внимания барона. А что плачет, так может это от счастья. Вчера так радовалась, что выпрыгнула из платья да и порвала, еще и голову ушибла, выходит.

Он хихикнул собственной удачной шутке. Вот только публика явно была не благодарная.

Толпа сердито загудела, надвигаясь. Солдаты за спиной барона подобрались, руки их поползли к мечам, но очень неуверенно: пятеро помятых против трёх десятков разъярённых, пускай и деревенских мужиков — арифметика не в пользу защитников.

И тут с Джозефом произошла перемена.

Я услышал разговор Владислава и Георгия.

— Как бы до беды не дошло, — хмуро произнёс купец.

— Мы можем вмешаться, — потёр подбородок Владислав. — Только вот на чьей стороне?

— Шутишь? — поглядел на товарища Георгий.

— Для получения выгоды лучше бы разнять их, и дать понять Джозефу, что он должник…

Баронет тем временем, приходил в себя. В его мутных глазках что-то переменилось. Он оглядел толпу, старосту, вилы… И осознал, что оправдывается перед смердами. Пускай их больше, он и он не перед отцом ответ держит.

Баронет выпрямился, одёрнул камзол. И лицо его налилось прежним высокомерием.

— Так, стоп, — процедил он. — Это что же… это я ещё и отчитываться должен перед вами? — Он обвёл толпу взглядом и коротко хохотнул. — Я — барон. Я в своём праве. Что хочу, то и беру. Понравилась девка, значит, повезло ей.

Секунду стояла оглушительная тишина.

— Ты… — Сергей шагнул вперёд и продолжил, чуть не плача: — Ты мою племянницу испортил, жизнь ей разрушил! На неё теперь всюду пальцем тыкать будут! Замуж никто не возьмёт! Ты понимаешь, что ты наделал?

— Ты чем недоволен, старый? Пусть радуется! Если понесёт от меня, то будет у неё сын-полубарон, в люди выбьется! Не всякой чумазой такая честь оказывается!

Сергея затрясло. Я испугался, что он сейчас бухнется в обморок от перенапряжения.

Вперёд протолкался Владислав и встал между старостой и крыльцом.

— Джозеф, побойся Солнца. Ты дурное совершил. Лучше подумай, как возместить ущерб. Полагаются отступные, и большие, Джозеф. Очень большие. Такие, чтобы девушка вышла замуж с приданым, за кого сама захочет. Это меньшее, чем ты можешь…

— Отступные? — барон расхохотался ему в лицо. — Какие ещё отступные, туша ты торговая? Мало ли у меня таких… было! Что ж мне теперь, каждой приданое собирать⁈ Пусть будет счастлива и скажет спасибо, что живая осталась! А то ведь, знаете, как бывает… — он подался вперёд, и голос его упал до сладенького, ядовитого полушёпота, слышного, однако, всей замершей толпе: — Шла девка ночью, споткнулась, упала… очнулась уже на кладбище, вся мёртвая. Всяко бывает. По темноте-то.

Джозеф себе явно не помогал.

Толпа гомонила всё громче, напоминая рассерженный улей. Каждое его слово вызывало всё больше недовольства. А воины Джозефа, уже поняв к чему движется дело, стали понемногу пятиться.

Ситуация накалилась до предела, и не хватало лишь маленькой искорки.

— У меня самого дочь… Я костьми лягу, — сказал один из мужиков и пошёл на баронета, — Но заставлю тебя ответить!

И толпа двинулась за ним.

У меня сердце сжалось.

Дальше всё смешалось.

Джозеф, заверещал как безумный:

— Прочь! Грязь чумазая, вы на кого тут рты разеваете? Я вас всех! Висеть вдоль дорог будете!

Солдаты переглянувшись, было видно, что они не готовы сражаться и сыпанули с крыльца наперерез толпе.

Сверкнула сталь.

— Стоять! — рявкнул один из них, но его никто не услышал.

Пятёрку воинов, накрыло волной.

Сверкнула сталь. И быть бы беде, но Перед воином, который едва не отрубил руку одному из мужиков, появился Анатолий, и просто забрал меч. Воин и опомниться не успел, а Анатолий тут же исчез в толпе, ставив воина с голыми руками.

Началась куча мала.

Остальные воины тоже чудесным образом лишись мечей.

Анатолий, будто смерч кружил по полю схватки не давая случиться страшному. Причём не только воинов-неумех осаживал, но и мужикам не давал зайти слишком далеко.

Джозеф перестал кричать.

Он замолк увидел, как его бравых воинов смели.

Кого-то снесли плечом, на ком-то повисли сразу трое, Тихонов посох с хрустом прошёлся по чьей-то спине.

Я увидел как Илья и Ефим, не сговариваясь, вертелись вокруг, и не давали перерасти драке в кровопролитие. Но при этом, они и драке не мешали. Вот Илья оттащил какого-то деда, замахнувшегося цепом. Вот мельник Ефим перехватил вилы, летевшие остриём в своего же. Проорал что-то про «живьём, живьём брать!» Анатолий рядом делал тоже самое, только вдесятеро результативнее, выдёргивая людей из свалки, как морковку с грядки. Сыч просто сгрёб двоих самых буйных за шиворот и держал на весу.

Джозеф стоял на крыльце белый как мел. Его утро началось далеко не с кофе. Глаза его лезли из орбит от удивления. Вся иллюзия неприкосновенности, только что разбилась вдребезги, и была втоптана ногами мужичья в пыль.

В его глазах стал зарождаться настоящий ужас перед оголтелой толпой, которой было плевать на его кровь, род и право.

— Хватит! Вы показали серьёзность намерения, а теперь давайте догова!.. — Владислав размахивал руками у крыльца, но голосок у толстяка оказался неожиданно тонкий, писклявый, теряющийся в шуме схватки.

Георгий даже не пытался кричать. Он смотрел на всё это со странным, холодным прищуром и, кажется, что-то считал.

Наконец с воинами охраны было кончено. Пятеро избитых воинов валялись рядком, заботливо уложенные Анатолием, Сычом, Ильёй и Ефимом.

Толпа готова была двинуться дальше, на барона, но им дорогу заступили четверо воинов. Те что до этого растаскивали избитых.

— Остановитесь, вы уже сорвали злость, — рявкнул Анатолий.

— Что значит остановитесь! Поднимем на колья этого барона…

И тут к реву толпы и треску ломаемого забора донёсся топот копыт.

— КОННЫЕ! — заорал кто-то с края.

Из-за поворота улицы, в туче пыли вылетел отряд в полдюжины всадников при мечах и в доспехах. Воины были уставшими и серыми от дорожной пыли. Впереди ехал человек в чёрном одеянии.

Будто почуяв неладное, воины встали прямо перед толпой.

Человек в тёмном поднялся на стременах:

— А НУ СТОЯТЬ! ИМЕНЕМ БАРОНА ГРЕГОРА! ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

Голос услышали все. Чувствовалось, что человек привык командовать.

Эффект вышел мгновенный. Всадники, разворачиваясь, пошли медленным шагом на толпу и она попятилась, распадаясь. Побитые солдаты Джозефа на четвереньках отползали к крыльцу и сжались возле господина. Баронет хватал ртом воздух. Сыч и Анатолием держали того самого мужика, что рвался в бой за дочерей, и обещал барона ценой своей жизни со свету сжить.

Человек в тёмном неспешно оглядел двор: помятого барона, сломанный забор, вилы, тридцать тяжело дышащих мужиков. Лицо его ничего не выражало.

И тут вперёд, одёргивая рубаху и приглаживая остатки волос, просеменил староста Сергей:

— Ва… ваша милость! — Он поклонился, распрямился, и на лице его отчаянная надежда мешалась с ужасом. — А мы ведь как раз жалобу писать собирались барону Грегору! Официально, с печатью! А представитель барона уже прибыл! Вот ведь вы быстро приехали!

Человек в тёмном перевёл на него взгляд серых, похожих на речные камешки глаз.

— Видите, как быстро мы работаем.