Вот Везувий, еще недавно зеленевший тенистыми виноградниками. Здесь благородный виноград наполнял чаны соком…
Здесь были владения Венеры, которые она предпочитала Спарте; здесь находился город, славный именем Геркулеса.
Все утопает в пламени и черном пепле. Сами боги, должно быть, завидуют, что подобное им не по силам.
В воздухе витает сладкий аромат фенхеля и лаванды, а Амара измельчает травы на мраморной столешнице. В окно льется солнечный свет, и звуки улицы наполняют маленький магазинчик, выходящий на дорогу. Она слышит смех соседки Эвмелии, которая торгует на тротуаре, уговаривая другую женщину купить побольше сушеных фруктов для Сатурналий. Стоящий рядом с Амарой Фиделиус разговаривает по-гречески с покупателем, советуя тому лечение для дочери, у которой жар.
– Бодрящий отвар из чеснока и меда подмешивают в чай, – говорит он. – Пить два раза в день, утром и вечером. И лучше всего добавить немного имбиря. Моя жена сможет приготовить для тебя это лекарство.
– Имбирь стоит дорого, – ворчит мужчина. – Наверняка жар спадет сам собой еще до начала фестиваля. Это жена настояла, чтобы я пришел сюда. Она не хочет выходить из дома, просто сидит и рыдает. Даже рабу не доверит лекарство.
– Твой ребенок очень мал, – говорит Фиделиус, пропустив мимо ушей слова покупателя, что его заставили сюда прийти. – Много имбиря не потребуется. Моя жена Тимарета отлично готовит отвары. Ее отец был врачом в Аттике.
– Сколько?
– Пятнадцать сестерциев.
Мужчина тяжело вздыхает.
– Очень хорошо, – говорит он, не глядя на Амару.
Фиделиус легонько трогает дочь за плечо; она сидит под прилавком по другую сторону от него и плетет венок для Сатурналий.
– Не могла бы ты принести матери мед и чеснок?
Фиделия откладывает пучок еловых веток и остролиста, а отец поднимает табурет, на котором она сидела, и идет с ней в другой конец лавки. Он ставит табурет, чтобы она могла встать на него и дотянуться до полок, а затем ждет, пока она выберет нужные баночки, произнося по буквам названия ингредиентов. Амара знает, зачем Фиделиус это делает: чтобы их ребенок мог читать как можно больше в течение дня.
– Спасибо, любовь моя, – говорит он, когда Фиделия передает ему баночки с чесноком и медом.
Амара достает из тайника под прилавком флакон с драгоценным соком имбиря, а Фиделиус приносит ей все остальное. Теперь, когда он перестал быть Филосом, он двигается по-другому. Амару до сих пор удивляет, как сильно изменила его нынешняя жизнь. Он кажется выше ростом, и хотя его спокойные манеры остались прежними, но теперь они вызывают уважение, которого ему всегда не хватало, когда он был рабом.
Их заказчик наблюдает за Фиделией, пока девочка возвращается к своему венку.
– Ты научил свою дочь читать?
– Она читает по-латыни и по-гречески, – отвечает Фиделиус. – Оба языка необходимы для нашей торговли. Она уже умеет сама готовить простые лекарства.
– Из какой части Аттики твоя жена?
– Из Афидны, – отвечает Фиделиус за Амару.
Она привыкла молчать в присутствии новых клиентов. Они обосновались в греческом районе Неаполиса, и хотя большинство семей их соседей уже несколько поколений живут в Италии, но кое-что в отношении к женщинам напоминает ей о родном городе. Сама Амара пользуется большей свободой действий благодаря мужу-италийцу.
– Но ты не грек, – констатирует мужчина очевидное, учитывая акцент Фиделиуса. – Ты из Кампании, да? Ты освободил ее, чтобы жениться на ней?
Амара продолжает давить чеснок, чувствуя его горьковатый аромат. Они с Фиделиусом долго продумывали свою историю. Что сначала он получил свободу, а потом выкупил ее. Это самый безопасный вариант для ее женской чести, подразумевающий, что, даже будучи рабыней, она была – морально, если не юридически – замужем.
Фиделиус склоняет голову в знак согласия и кладет руку на спину Амары.
– Ее ценность для меня неизмерима.
Правда – это история, которая не сулит им ничего, кроме позора. Немыслимо, что Амара когда-то была рабыней в борделе, а потом стала влиятельной куртизанкой, разбогатев благодаря своему телу и уму, изменяла обоим своим патронам с рабом, который теперь играет роль ее мужа. И что, воспользовавшись неразберихой после извержения Везувия, эти коварные лжецы продолжают наживать свое состояние, как лисы из басни, полные решимости обеспечить лучшее будущее своему ребенку, чей статус свободнорожденного тоже ложь, ведь он украден у человека, который даже не был ее отцом. Амара начинает ложкой переливать снадобье для любопытного покупателя в банку. Она никогда не сможет рассказать, кто она такая, да и не хочет. И все же полное уничтожение ее прошлой жизни по-прежнему причиняет ей боль. Возможно, именно поэтому она не чувствует себя Тимаретой, ведь внутри она все еще Амара, а вот Филос без оглядки превратился в Фиделиуса.
Амара передает банку мужчине, глядя ему прямо в глаза.
– Давайте ребенку по ложке этого снадобья при каждом приеме пищи, – произносит она глубоким, сильным голосом, устав от того, что о ней говорят так, словно ее нет рядом. – Размешайте в чашке горячей воды, чтобы все растворилось, и дайте остыть, прежде чем дочь выпьет. И молитесь о ее скорейшем выздоровлении Афине Палладе.
Покупатель, выслушав Амару, поворачивается к Фиделиусу, чтобы ответить:
– За такую цену, я надеюсь, оно поможет.
Мужчина покидает лавку, и Амара тянется к Фиделиусу. Он коротко обнимает ее и целует в лоб, после чего они расходятся.
– Мне нужно отнести это Айрин, – говорит Амара, показывая на отвар из фенхеля и лаванды. – Она должна родить со дня на день.
– Конечно. Можешь не торопиться. – Он поворачивается к их дочери: – Ты ведь можешь помочь мне с магазином, правда?
Фиделия кивает отцу, преданно глядя на него широко распахнутыми глазами. Он всегда будет ее любимым родителем. Ее не пришлось уговаривать считать Филоса своим отцом, ведь он всегда был самым важным человеком в ее жизни, в то время как Руфус едва запечатлелся в ее памяти. Но даже если Фиделия начинает забывать свою жизнь в Помпеях – острые грани стираются, как галька, обкатанная морем, – отсутствие матери в раннем возрасте все еще сказывается.
Амара направляется к выходу, разминувшись с очередным покупателем, и, прежде чем выйти на улицу, проверяет, надежно ли закреплено покрывало, прячущее ее волосы. Она кивает своей соседке Эвмелии, махнувшей рукой в знак приветствия, а затем бодро шагает по тротуару. Улицы здесь окрашены в те же яркие красные и желтые цвета, что и в Помпеях, а воздух имеет тот же приморский привкус. И все же Амара никогда бы не спутала одно с другим. Неаполис – город побольше, и его длинные узкие улочки то поднимаются, то спускаются с крутых холмов, а с некоторых открывается роскошный вид на сверкающее синее море в туманной дымке. И теперь беженцы, чьи дома были разрушены гневом горы, еще больше растягивают улицы города, а самые невезучие по-прежнему живут в палатках на его окраинах. Император Тит вкладывает деньги в строительство новых районов Неаполиса – один из них назван в честь разрушенного морского курорта Геркуланум, – а также новых бань и большей арены. Непрекращающийся стук молотков, бесконечное мелькание телег и каменщиков – все это делает город более оживленным, многолюдным и хаотичным, чем Помпеи. Иногда он почти напоминает ей Рим.
На углу улицы Амара останавливается. Она поднимает руку, касаясь основания святилища в стене – небольшого углового алтаря Афины Паллады, обвитого змеями. Ярко раскрашенная статуя богини стоит в своей нише и смотрит на дорогу, а от тлеющего у ее ног подношения исходит резкий запах благовоний. Эта Афина совсем не похожа на драгоценную стеклянную статую, которую Амара помнит по родительскому дому, но все же приятно, что богиня – покровительница Аттики находится здесь, так близко от ее нового дома. Греческий район, в котором она живет, более старый и обветшалый, чем новые улицы и дома, строящиеся в Неаполисе, но Амара и Фиделиус ухватились за первое подвернувшееся предложение, не желая, чтобы богатство, накопленное ею в качестве куртизанки, иссякло. Временами Амару охватывает паника: от неустроенности их жизни, от осознания того, что ей уже никогда не вернуть то огромное богатство, которым она когда-то владела. Но вид Везувия, возвышающегося над крышами домов, странным образом гасит эту тревогу. Смерть стоит на пороге ее дома, и Фортуна повернет свое колесо, какие бы планы ни строила Амара. Сегодня у нее есть семья, есть любовь и есть жизнь. Пусть этого будет достаточно.
Улица уходит вниз, когда она поворачивает налево, направляясь в сторону гавани. Если она будет идти до самого моря, то сможет увидеть Мизен. Там сейчас живет новый адмирал флота. Амара крепче сжимает кувшин со снадобьем, пережидая знакомую волну скорби. Мертвые все время рядом с ней, но она не может до них дотянуться. Помпеи разрушены, словно их никогда и не было, погребены под холмами пепла, но в воспоминаниях Амары они всё еще болезненно живы. Их улицы и дома существуют в ее памяти, и она ежедневно проходит по ним. Она все еще может переступить порог дома Друзиллы, в котором та жила до замужества с Амплиатом, и увидеть там Примуса, играющего с матерью, навсегда оставшегося в детстве, в то время как родная дочь Амары взрослеет. Она может наблюдать, как Юлия принимает гостей в Венериных банях, наполняя все вокруг своим неподражаемым смехом, а Ливия улыбается. Она может отправиться еще дальше в прошлое, исполнять музыку вместе с Дидоной, под пристальным взглядом человека, изменившего ее жизнь, – Плиния, адмирал флота, которого она в последний раз видела на мрачных берегах Стабий. Но прежде всего, когда Амара думает о Помпеях, она вспоминает их арену, Британнику, яростно вздымающую руки в победном жесте, невероятно сильную и живую.
Амара прижимает руку к глазам, осознавая, что плачет. Люди не останавливаются, чтобы спросить ее, что случилось. В Неаполисе слезы – обычное дело. Этот город строится на фундаменте потерь, в тени монстра, от которого они едва спаслись. Амара идет дальше по улице, глубоко дыша, чтобы успокоиться, и наконец доходит до лавки гончара, где живет Айрин. Здание похоже на дом Амары: квадратное помещение под лавку и комната поменьше с единственным окном наверху, куда можно попасть по лестнице сзади. Но если у Амары и Фиделиуса есть крошечный дворик, который они используют для выращивания трав, то Айрин и ее муж пользуются вторым домом по соседству, где поместили печь.
Фасад магазина уже увит гирляндами – за несколько дней до Сатурналий, – а на столах расставлены маленькие глиняные фигурки, которые берут в качестве подарков. Когда Амара входит в магазин, Каллиас, симпатичный муж Айрин, очаровывает покупателя, пытаясь продать расписную фигурку Сатурна. Он прерывает свою речь, чтобы поприветствовать Амару.
– Тимарета! – восклицает он с певучим афинским акцентом. – Ты отлично выглядишь, как всегда. Айрин будет очень рада твоему приходу. Она сейчас отдыхает наверху. Пожалуйста, поблагодари от меня своего дорогого мужа Фиделиуса за то, что он отпустил тебя.
Амара улыбается, искренне радуясь встрече с Каллиасом. Ироничность их дружбы заставляет ее смеяться тайком, хотя появление Каллиаса в их аптекарской лавке в начале этого года было одним из самых тревожных моментов за всю их с Фиделиусом жизнь в Неаполисе. Страх разоблачения до сих пор преследует Амару. Каждый день ей с трудом удается расслабиться за прилавком, потому что ей то и дело кажется, что Феликс или какой-нибудь другой ненавистный призрак из ее прошлого переступит порог их лавки. И как только Каллиас вошел в их магазин, она узнала его. Это был Менандр, ее первая любовь, раб гончара, которого она когда-то бросила ради Руфуса. Каллиас тоже мгновенно узнал ее и в шоке назвал ее прежним именем.
Момент, когда все трое поняли, что произошло, был ужасен. Фиделиус шагнул к Амаре, прикрывая жену от незнакомца, что бы тот ни задумал, но, к счастью для всех, оказалось, что Каллиас такой же вольноотпущенный, как и Фиделиус. Он извинился за свою «ошибку», объяснив, что он гончар из Помпеев и что ему показалось, будто это бывшая покупательница из его лавки. С тех пор оба беглых раба подтверждают истории друг друга, выдумывая ложное респектабельное прошлое. Амара подозревает, что, возможно, многие из встреченных ею вольноотпущенных помпейцев – рабы, а некоторые из свободнорожденных – вольноотпущенные, и все они воспользовались неразберихой, царившей после катастрофы, чтобы стать на ступень выше в общественной иерархии.
Амара поднимается по лестнице в жилую комнатку над магазином. Здесь очень мало места: бо́льшую часть занимают слепки, над которыми работает Каллиас. Они с Айрин не владеют лавкой и не арендуют ее, а работают по найму, а значит, ниже Амары и Фиделиуса по статусу, и Амара недовольна тем, что думает об этом.
– Я так рада, что ты пришла, – говорит Айрин.
Она сидит на кровати в углу, устроив ноги на матрасе и сложив руки на огромном животе. Айрин тоже гречанка, как Амара и Каллиас. В Помпеях она тоже была рабыней. При определенном освещении копна ее локонов напоминает Амаре Викторию, хотя в Айрин нет ни горечи ее прежней подруги, ни ее разочарования.
– Для меня это тоже праздник, – говорит Амара, дружески обнимая Айрин. – Я счастлива видеть тебя. Кроме того, мне только что пришлось приготовить снадобье для одного напыщенного старого дурака, возмущенного, что приходится тратить деньги на собственную дочь, так что мне не особо хотелось задерживаться в лавке.
– Уверена, Фиделиус его очаровал, – замечает Айрин.
– Что ж, я бы не стала, – отвечает Амара, и они обе смеются.
Айрин не была знакома с Амарой в Помпеях, но ей известно, кем Амара была когда-то, и, возможно, именно поэтому Айрин стала ее ближайшей подругой в Неаполисе. Такое облегчение, когда кто-то, кроме Фиделиуса, знает о ее прошлом и все еще любит ее. Она протягивает Айрин кувшин:
– Пить как чай, сколько захочешь. Это помогает расслабиться.
– Я немного нервничаю, – признаётся Айрин, поглаживая рукой выпирающий живот. – Можешь пощупать, где он лежит?
Амара немногому научилась у дорогой повитухи, которая принимала у нее роды в Помпеях, но применяет полученные знания на практике, ощупывая натянутую кожу под ребрами Айрин.
– Думаю, ножки здесь. Это значит, что ребенок лежит головой вниз и готов появиться на свет. Она не называет ребенка мальчиком: ей не нравится обычай, согласно которому считается, что ее подруга носит сына.
– Каллиас так нервничает, – сообщает Айрин, понизив голос. – Тоже мне! Не ему же рисковать жизнью.
– Я знаю, что это очень страшно. Но ты сильная и справишься, обещаю. – Амара сжимает руку Айрин, вспоминая собственный страх перед рождением дочери.
– Вы с Фиделиусом еще не решились? – спрашивает Айрин, еще больше понижая голос, чтобы их разговор не услышали в магазине.
– Мы больше не используем средства от зачатия, – отвечает Амара, вспоминая все мучительные размышления в ночи, которые привели ее к этому моменту. – Посмотрим. Но ты не должна беременеть хотя бы в течение года после родов. Мой отец однажды сказал мне, что для здоровья лучше не рожать одного ребенка за другим.
Она не добавляет, что способу избежать беременности научили ее товарки, проститутки из борделя, а не уважаемый отец-доктор, но подозревает, что Айрин и сама об этом догадывается.
– Надеюсь, ребенок не родится прямо в разгар праздника, – говорит Айрин. – Повитуха может быть пьяна.
– Но я-то не буду, – заверяет Амара. – Ни капли вина, пока ребенок не появится на свет. Валентина объяснила мне достаточно, чтобы я могла проследить за всем, а если понадобится, то и вмешаться. Она была лучшей повитухой в Помпеях.
– Спасибо, – отвечает Айрин. Они сидят в тишине, и, возможно, думают о людях и знаниях, которые были потеряны.
– Ты слышала, что удалось пробить туннель к Форуму? – спрашивает Айрин, даже не уточнив, о каком городе идет речь. – Команды разбирают храм Венеры и даже мостовую на рыночной площади, чтобы получить мрамор. Так что, наверное, мы снова увидим часть Помпеев здесь, в Неаполисе. Люди пробиваются даже в некоторые дома, по крайней мере до Каллиаса дошли такие слухи. Ты не думаешь, что тебе стоит вернуться туда еще раз, как этой весной, и попытаться снова попасть в Венерины термы?
– Не думаю, – отвечает Амара. – В прошлый раз ничего не вышло. Эта часть города полностью засыпана; я даже не могу понять, где находится арена.
Амара не упоминает, что вряд ли сможет вынести возвращение назад, блуждание по испепеленным руинам вместе с Фиделиусом, отчаянные поиски обломков их прежней жизни, а главное, понимание, что под ее ногами погребены тела близких и любимых людей и все богатство, нажитое ею с таким трудом.
– Люди нередко погибают, пытаясь пробиться в Помпеи за своим имуществом, – говорит она, пожимая плечами. – Нам удалось спастись, сохранив свои жизни и достаточно средств, чтобы начать все сначала. Ни к чему рисковать. У Фиделии есть приданое, и оба родителя нужны ей живыми.
Айрин кивает.
– Так странно, что мой ребенок, – она поглаживает свой живот, – никогда не увидит того города. Хотя я не могу сказать, что мне очень жаль. Он так и не смог стать нам домом, правда? Звучит ужасно, но сейчас я гораздо счастливее. Иногда я вспоминаю прежнюю лавку и то, чего я там натерпелась, и радуюсь, что ее больше нет.
Амара понимает, о чем говорит Айрин. По ночам она представляет себе «Волчье логово», объятое пламенем, засыпанное пеплом, уничтоженное яростью Везувия, – и внутри вспыхивает мстительная радость. Британника все-таки исполнила свое желание. Внезапно возникший перед глазами образ лучшей подруги, сражающейся на арене, застает Амару врасплох, и она прижимает руку ко рту, сдерживая рыдания. Британника. Из всех ее потерь смерть Британники ранит сильнее всего. Айрин обнимает ее:
– Мне так жаль, что я огорчила тебя. Я знаю, что ты потеряла гораздо больше, чем я.
Амара обнимает ее в ответ:
– Нет, дело не в том, что ты сказала. Честно говоря, я согласна с тобой. Тот город не был и мне домом. И я часто его ненавидела. Но многие из тех, кого я там потеряла, были мне как семья.
Айрин целует Амару в лоб:
– Теперь мы семья. Наши дети будут кузенами.
В этот момент в Айрин столько света и доброты, что Амара вспоминает о своей любви к Дидоне. Эта мысль приносит с собой острый страх потери. Она безмолвно взывает к богине деторождения: «Так много женщин умирает во время родов, пусть Айрин не станет одной из них, пожалуйста, оставь ее в живых, Великая Артемида, позволь ей благополучно разрешиться от бремени, умоляю тебя». Амара прижимает Айрин к себе, не давая искре ужаса в своем сердце превратиться в пламя. В голове у нее звучит спокойный голос отца: «Тысячи женщин рожают каждый день». Она отпускает Айрин, скрывая волнение за улыбкой. Любовь всегда причиняет Амаре боль, словно за каждой ее привязанностью тянется длинная тень страха.
– Наверное, мне пора возвращаться к Фиделиусу, – говорит Амара. – Сальвиус придет помочь еще нескоро.
– Мне тоже стоит спуститься вниз. – Айрин со вздохом встает с кровати.
Амара идет первой и остается присмотреть за лавкой, пока Каллиас поднимается по лестнице, чтобы помочь жене спуститься. Глядя на них и видя явную заботу Каллиаса, Амара понимает, как сильно привязалась к ним обоим. Она рада, что Менандр, став Каллиасом, обрел любовь, которую всегда заслуживал.
– Увидимся завтра в храме, – говорит он, обнимая Айрин, когда Амара покидает лавку.
Окунувшись в шум и суету улицы, она направляется по крутой дороге на вершину холма, к дому.
Амара и Фиделиус не закрывают лавку до самых сумерек, не желая терять ни одного покупателя в короткие зимние дни. Сальвиус, мальчик-раб, которого они нанимают на день у Эвмелии, живущей по соседству, идет к колодцу, чтобы набрать воды на ночь и подмести. Затем Фиделиус отпускает его и вместе с Амарой и Фиделией запирает лавку, вешая деревянные ставни, отчего она погружается в темноту. Они берут масляную лампу и выходят через маленькую дверь, прорезанную в боковой стене, собираясь поужинать в таверне напротив.
Свет и звуки смеха выплескиваются через ее порог на темную улицу. Заведение выкрашено в ярко-желтый цвет, расписано изображениями петухов, кроликов и фруктов – все это выглядит ярче, чем сами кушанья, дымящиеся в мисках на стойке. Одним из самых больших изменений в жизни Амары стала именно еда вне дома, а не в уюте собственной столовой. Она сидит за маленьким столиком с Фиделией на коленях, а Фиделиус делает заказ у стойки. Фиделия напевает себе под нос, играя с куклой Юлией, черты лица которой почти стерлись. Амаре придется подрисовать их. Она гладит волосы дочери, согретая теплом любви к ней. Фиделия больше не плачет каждый вечер о своих друзьях и не просится домой. Похоже, она привыкает к новой жизни, хотя и стала более сдержанной, чем раньше. Но время от времени Фиделия все еще удивляет родителей, требуя, чтобы отец отвел ее посмотреть на бой Британники.
Пара за соседним столиком громко смеется, и Фиделия хмурится, прижимаясь ближе к матери, раздраженная резкими звуками. В таверне шумно и жарко, поэтому здесь особо не побеседуешь. К Амаре возвращаются воспоминания о ресторане с роскошной крышей, который она однажды посетила с Руфусом. Подобный вечер не стал бы для них с Фиделиусом непосильными расходами, реши они потратить с трудом заработанное на такую забаву, но ей больше никогда не войти в такой великолепный дом, как у Плиния в Мизене, где ее ожидают внимательные слуги и удобные диваны с именитыми гостями. Такими гостями, как Деметрий.
Чувство вины пронзает ее, острое как нож. Даже если она изо всех сил старается не думать о нем, Деметрий все равно преследует ее. На эти Сатурналии прошел бы уже год с их свадьбы, если бы не извержение Везувия. Свой свадебный наряд Амара продала в Неаполисе первым делом – ей было невыносимо больно смотреть на него. Любимый всеми зимний праздник вдвойне омрачен для Амары: сначала – смертью Дидоны, а теперь – осознанием собственного предательства. Деметрий не любил ее так, как Фиделиус, но все же Амара знает, что была ему небезразлична и что он глубоко скорбит о ее утрате. Он не заслужил ни страданий, которые она ему причинила, ни одиночества в старости.
– С тобой все в порядке, любимая? – спрашивает муж, вернувшийся к столу.
Амара поднимает глаза. Фиделиус – поразительно привлекательный мужчина, и при свете лампы это еще заметнее. Он смотрит на нее с такой добротой и заботой в серых глазах, что Амара улыбается, торопясь успокоить его.
– Все хорошо, – говорит она, когда он садится рядом с ней.
Фиделия сползает с колен Амары, пристраиваясь между родителями, чтобы быть ближе к ним обоим. Чувство вины ослабляет свою хватку. Амара говорит себе, что перед ней стоял невозможный выбор, который в любом случае принес бы боль, но в конце концов она не жалеет о том, что выбрала любовь. Она кладет руку на плечо дочери и наклоняется, чтобы поцеловать Фиделию в щеку.
– Все так, как и должно быть, – говорит она.
Лишь одно несомненно, а именно то, что не существует такой вещи, как уверенность.
Богиня Фортуна Странница восседает на деревянном помосте, который несут жрецы храма. Волосы у нее рыжие, а лицо золотое. В одной руке она держит рог изобилия, в другой – корабельный штурвал, символ опасности, через которую она проводит. Мраморная вуаль ниспадает на ее локоны, а складки туники окрашены в синий цвет и расписаны золочеными изображениями безжалостного колеса, которое она вращает, не заботясь о тех, кто оказывается в самом низу. Музыканты окружают эту самую непостоянную из богинь, славя ее приход, когда ее проносят по Форуму.
Толпа сегодня намного тише, чем в те дни, что Амара видела на других уличных празднествах, – пению труб Фортуны без особых усилий удается заглушить людскую болтовню. Она опускает тонкую вуаль на лицо. Рядом с ней стоит Фиделиус, посадивший дочь на плечи, чтобы она могла увидеть богиню. Каллиас и Айрин тоже здесь; Амара и Айрин держатся за руки, чтобы их не разделили в давке. Амара старается не оглядываться по сторонам, не желая быть узнанной. Опасно находиться в такой толпе, где есть вероятность, что кто-то узнает, кто она на самом деле, но если бы она никуда не пошла, то вызвала бы еще больше подозрений. Форум Неаполиса заполнен выжившими: беженцами из Помпеев, Геркуланума, Стабий, Оплонтиса, а также неизвестных деревень, чьи названия уже стерты из памяти. Они собрались здесь, чтобы возблагодарить богиню за свое спасение от Везувия и увидеть, как городской храм Фортуны посвящается одному из ее воплощений, Фортуне Страннице – той, что оберегает смертных от опасности и помогает вернуться домой из трудного путешествия.
Амара вспоминает храм Фортуны Странницы в Риме, массивное сооружение рядом с Большим цирком, день посвящения которого разделяет этот новый неаполитанский выскочка. Она смотрит на Фиделию, на ее торжественное личико, воплощающее внимание, и гадает, увидит ли ее дочь когда-нибудь Рим. Скорее всего, нет. Но она проживет ту жизнь, к которой Амару готовили ее родители: останется в родном городе, выйдет замуж в достойную семью, никогда не встретит такого монстра, как Феликс, или такого мудреца, как Плиний, не говоря уже о такой необычной и сильной женщине, как Юлия – ее тезка, зажатая в руке Фиделии, по-прежнему любима. Хотя воспоминания о настоящей тетушке Юлии угасают, эта мысль приносит Амаре одновременно облегчение и печаль. Им с Фиделиусом еще предстоит решить, как много о своей жизни они расскажут дочери, когда она вырастет. Ведь нужно будет как-то объяснить бесценные украшения в ее приданом.
Фортуну приносят к ступеням ее храма и медленно поднимают по ним. Ее жрецам приходится нелегко: они следят за тем, чтобы тяжелая богиня не опрокинулась со своего помоста. За остроконечной крышей храма видна разрушенная вершина Везувия, а за ней – небо, такое же голубое, как одеяния богини. Над вершиной горы поднимается дымок, ее склоны, некогда зеленеющие виноградниками, которые когда-то показывал Амаре Плиний, теперь черны. К собственному удивлению, она почти без страха наблюдает за спящим чудовищем. Дело не в том, что она надеется на помощь богини, скорее в том, что Неаполис уже однажды избежал разрушения.
Трубы поют, когда статую устанавливают на вершине лестницы, в окружении украшенных колонн. Фортуна сидит, глядя на свой новый дом, и ее золотое лицо непроницаемо. Жрецы суетятся у жертвенного алтаря, и Фиделиус снимает дочь с плеч, чтобы она не плакала при виде убитого быка. Рядом с Амарой переминается с ноги на ногу Айрин. Ей тяжело долго стоять, ведь ребенок должен родиться уже скоро, но они не могут оскорбить богиню уходом. Они ждут. Затем раздается рев быка, расставшегося с жизнью на алтаре, и музыканты снова трубят, возвещая, что жертва принесена. Люди начинают двигаться: одни подходят ближе, чтобы разглядеть знаки, возможно оставшиеся на алтаре; другие направляются к лоткам, с которых продаются маленькие глиняные сувениры с изображением Фортуны и горячие закуски. Амара морщит нос: от запаха жареных орехов и рыбы у нее сводит желудок. Уже не в первый раз за эту неделю ее тошнит. Она проводит рукой по своему плоскому животу. Еще слишком рано судить, но мысль о том, что она может носить ребенка, заставляет ее жить в напряженном ожидании, ни хорошем ни плохом, как и все дары Фортуны.
– Нам пора возвращаться в лавку, – говорит Каллиас Фиделиусу. – Надо успеть кое-что сделать до начала праздника. Но я с нетерпением жду встречи с вашей семьей на Сатурналиях. Возможно, тогда нас будет уже шестеро!
Мужчины тепло обнимаются, а Амару немного раздражает их энтузиазм, ведь ей известно, как Айрин боится родов.
– Увидимся через три дня, – говорит ей Амара. – И я уверена, что ребенок появится уже после праздника.
Они с Фиделиусом выходят на улицу, ведущую к дому, держа дочь за руки. Амара испытывает огромное облегчение от того, что церемония закончилась и что она не увидела лица, которого боится больше всего на свете. «Феликс мертв, – говорит она себе. – И “Волчье логово” уничтожено».
Когда они возвращаются в лавку, Сальвиус выглядит озабоченным. Это невысокий парнишка, лет шестнадцати-семнадцати, похожий на испуганного кролика. Как и многие рабы, он не знает своего точного возраста, поскольку с малых лет жил без матери.
– Приходил человек, с которым было трудно, – рассказывает он Фиделиусу, сжавшись, словно ждет выговора. – Я не хотел его обидеть, но не понял, какое лекарство ему нужно. Думаю, он еще вернется. Простите, если я лишил вас прибыли.
– Не переживай, – добродушно отвечает Фиделиус. Он хорошо относится к парнишке, возможно, из-за того, что Сальвиус, сам не подозревая, разделяет с ним рабский статус. – Уверен, что ты старался.
Сальвиус с благодарностью сползает с табурета за прилавком и поспешно принимается развешивать оставшиеся вечнозеленые венки. В Сатурналии лавка выглядит особенно нарядно – остролист и пихта хорошо смотрятся в аптеке. Амара и Фиделиус приложили немало усилий, чтобы создать свое дело: небольшой задний дворик полон ярких горшков, которые не только стоят на земле, но и закреплены на стене, чтобы использовать каждый возможный лучик солнечного света. Крошечный бассейн, едва ли больше лужи, расположен в центре и достаточно глубок, чтобы набирать дождевую воду для растений. Краска на стенах внутри лавки выцвела, но бо́льшую их часть занимают полки, заставленные банками с сушеными травами, цветами и даже несколькими экзотическими ингредиентами, которые они покупают, когда могут себе это позволить. Не упуская случая заработать, Амара занимается и косметикой, и медициной.
На самом видном месте, над прилавком, висит свиток Плиния о применении растений, слегка развернутый, чтобы показать красивую иллюстрацию сильфия, самой редкой и драгоценной травы. Он выставлен в качестве подтверждения их профессионального мастерства. Они рассказывают, что этот свиток достался им от отца Амары, что, по ее мнению, почти правда. Амаре кажется, что адмирал все еще заботится о ней, хотя в глубине души она знает, что Плиний, будь он жив, был бы потрясен ее решением покинуть его друга Деметрия.
Сейчас они арендуют лавку у семьи, живущей в большом доме за ней, но состояния Амары и денег, полученных от Юлии, хватило, чтобы открыть свое дело, а если торговля пойдет хорошо, то, возможно, со временем они смогут купить помещение в новой части города. Амара скучает по своей роскошной жизни в Риме, но она не оставила надежду добиться многого для себя и для своей семьи.
– Как думаешь, ты сможешь меня отпустить? – Амара обращается к Фиделиусу, который, прислонившись к стойке, просматривает их счета. – Если да, то я могла бы сходить в гавань и проверить, правда ли привезли корицу.
– Конечно, – отвечает Фиделиус. – Хочешь взять с собой Сальвиуса?
Именно Амара всегда покупает редкие и дорогие ингредиенты. В раннем детстве она готовила лекарства с отцом, поэтому вероятность того, что ей подсунут дешевку, невелика.
– Я справлюсь. – Она улыбается, понимая, что в любом случае этот неуклюжий парнишка не обеспечит ей особой защиты. – Постараюсь не задерживаться.
Она отправляется в путь, чувствуя облегчение от того, что чествование Фортуны закончилось, но не в силах избавиться от ощущения, что за ней следят. Амара оборачивается. Дорога змеится вверх по холму, на ней нет ни одного знакомого лица. Она пытается побороть свой страх. Ее воображение не в первый раз играет с ней. Иногда ей кажется, что прошлое никогда не отпустит ее. Стольких людей из Помпеев она жаждет увидеть снова – Британнику, Друзиллу, Стефануса, – но еще больше тех, кого она боится. И речь не только о Феликсе. Она боится встретить одну из своих старых приятельниц из «Волчьего логова» или, что еще хуже, Руфуса. Слово Ливии как женщины, ручающейся за их свободный статус, не будет иметь большого веса против мужчины его значимости.
В гавани холодно, и дыхание Амары вырывается облачками пара. Она бросает взгляд на колоннаду, опоясывающую набережную. Здешние дома напоминают ей о прекрасном особняке, в котором когда-то жила Друзилла в порту Помпеев. Сейчас он, должно быть, покоится под курганами пепла. Горе впивается в нее когтями, угрожая лишить спокойствия, и Амара утешает себя одной и той же историей, которую она всегда повторяет, думая о своей потерянной подруге: «Друзилла с семьей сбежали на лодке, как только взорвалась гора. Они не погибли в катастрофе. Где-то там Друзилла все еще жива».
Амара не пытается разглядеть за серебристым полотном залива противоположный берег, скрывающий Мизен, а решительно пускается на поиски торговца, чей корабль, по слухам, прибыл из Индии. Успокаивающий шелест и плеск волн, крики чаек и голоса матросов снова напоминают ей о гавани в Помпеях, но она отгоняет эти воспоминания. Она проходит по причалу, без особого труда найдя корабль, поскольку торговец установил прилавки прямо перед ним. Амара оглядывает разложенные товары. Здесь и мешки со специями, и статуэтки странных богов и богинь, совершенно незнакомых и чуждых. У одной из них голова слона.
– Он уберет все препятствия на твоем пути, – говорит человек за прилавком, заметив, что Амара смотрит на статуэтку. Он с вкрадчивой улыбкой указывает на бога-слона.
– Я искала корицу, – отвечает она.
Торговец зовет раба, и тот спешит к нему. Они обмениваются несколькими словами на пуническом языке, который Амара узнаёт, потому что это родной язык Дидоны. Затем раб взбегает по сходням на корабль и быстро исчезает в трюме. Торговец разглядывает Амару, которая с бесстрастным выражением лица не сводит глаз с корабля, словно ожидая раба. В ней еще осталась выдержка, приобретенная в Риме, и уверенность в себе, которая, как она убедилась, может защитить от самого навязчивого мужского внимания.
Мальчик спешит к своему хозяину, сжимая в руках небольшой мешочек. Тот выхватывает его и с поклоном передает Амаре. Она заглядывает внутрь. Сразу же сладкий, насыщенный аромат возвращает ее в отчий дом. С большой осторожностью она вынимает одну из свернутых палочек и вертит ее в пальцах. Корица настоящая.
– Сколько стоят десять таких?
– Шестьдесят денариев, – отвечает мужчина.
На лице Амары вспыхивает гнев.
– Ты держишь меня за полную дуру? – шипит она. – Мой отец – лекарь. Корица столько не стоит. Как бы мы тогда окупали затраты на лекарство?
Торговец вскидывает руки:
– Ты так беспощадна, госпожа. Тебе я уступлю за сорок.
– Десять, – отвечает Амара, и теперь уже торговец выглядит недовольным:
– Тридцать.
– Двадцать.
– Двадцать пять, – предлагает мужчина, скрещивая руки, и Амара понимает, что недалека от его последней цены.
Она снова смотрит на драгоценную палочку в своих пальцах. Двадцать пять денариев не позволят им получить большой прибыли от продажи, но и в убыток не введут, а повышение репутации, скорее всего, будет стоить этой цены. Амара осторожно кладет палочку обратно в мешочек:
– Двадцать два. Или ничего.
Она возвращает мешочек торговцу.
– Согласен, – отвечает торговец.
Амара замирает, видя, как быстро мужчина согласился на сделку. Возможно, ей стоило ограничиться двадцатью. Она смотрит, как он отсчитывает десять палочек и заворачивает их в кусок ткани, который Амара передает ему. Какова бы ни была реальная стоимость корицы, утешает она себя, по крайней мере, Амара не ошиблась в том, сколько можно добавить при перепродаже.
– Спасибо, – говорит Амара, используя одно из немногих пунических слов, которым ее научила Дидона, и отдает ему деньги.
– Да хранят тебя боги, – отвечает он по-гречески, приложив руку к сердцу.
Амара спешит прочь из гавани, стремясь поскорее оказаться дома, ведь сделка уже заключена. Фиделиус будет рад узнать, что ее поход был не напрасным. Краем глаза она замечает тень мужчины, идущего за ней. Она резко оборачивается, но он тут же исчезает. Она снова пускается в путь, уговаривая себя не быть глупой, а сердце колотится все быстрее, но тут знакомый голос заставляет ее замереть:
– Похоже, не разучилась торговаться.
Амара не оборачивается, словно сделав вид, что не слышит, ей удастся стереть говорящего из реальности и предотвратить грядущий кошмар.
– Я бы не спешил уходить, Амара, – говорит мужчина уже ближе к ней. – Ты же не хочешь скандала.
Она оборачивается. Это Феликс.
Они смотрят друг на друга. Амара так долго боялась этого момента, что ей кажется, будто она создала эту фигуру из собственного страха. Ее прежний хозяин одновременно и тот же и другой. Он не утратил ни проницательной жестокости, ни бурлящего в теле напряжения, ни едва сдерживаемой ярости, но в нем нет былой представительности. Феликс, которого она прежде видела только трезвым, слегка покачивается на ногах, и от него пахнет спиртным. Амара отступает на шаг.
– Ты с кем-то меня перепутал, – холодно произносит она.
– Я так не считаю, Плиния Амара. – Он тыкает пальцем в ее сторону. – Интересно, что сказал бы твой жених, узнай он, что ты в Неаполисе, сожительствуешь с беглым рабом?
– Отойди от меня, – шипит Амара. – Я не обязана слушать эту клевету!
Феликс наклоняется к ней, дыша в лицо перегаром:
– Ты выслушаешь меня наедине, или я прокричу твое настоящее имя на всю гавань.
Он слишком близко к ней, вторгается в ее личное пространство так, как не осмеливался ни один мужчина на протяжении многих лет. Прошла целая жизнь с тех пор, как Амара терпела насилие Феликса в «Волчьем логове», но воспоминания об этом так свежи, словно это было вчера. Она знает, что он без колебаний причинит ей боль, если она ослушается.
– Я могу уделить тебе всего минуту, – заявляет она презрительным тоном, но ее выдает дрожь в голосе.
Феликс кланяется:
– Ты слишком любезна.
Амара идет рядом со своим прежним хозяином, который направляется по узкой улочке в сторону от гавани, в менее благополучную часть города. Высокие здания заслоняют свет, а от мусора, сваленного прямо на дорогу, исходит зловоние.
– Куда мы идем? – спрашивает она, стараясь не выдать испуга.
– Просто прогуляться, – отвечает Феликс.
Они доходят до крошечной площади с таверной. Она напоминает Амаре «Воробья» в Помпеях, таверну рядом с борделем, где она выпивала с другими волчицами. На стене снаружи – грубо нарисованная фреска, изображающая три кувшина с вином, с написанными рядом ценами. Место дешевое.
– Я не пойду внутрь, – заявляет Амара, скрестив руки.
Феликс закатывает глаза.
– Подожди здесь, – говорит он. – И даже не думай убегать. Я знаю, где располагается твоя лавка, в которой живете вы с Фиделиусом.
Он нетвердой походкой направляется в мрачную таверну. Снаружи бездельничают другие выпивохи, некоторые из них с удивлением оглядываются на прилично одетую женщину. Амара плотнее надвигает вуаль на лицо, сгорбив плечи, чтобы казаться незаметнее. Вряд ли кто-то из присутствующих узнает ее, но рисковать она не хочет. Феликс снова выходит, сжимая в руках кубок с вином. Он прислоняется к стене рядом с ней, почти вплотную. Ей хочется отодвинуться, но по крайней мере так никто не сможет их подслушать.
– Почему, интересно, – спрашивает Феликс, – я потерял все, а ты живешь как порядочная матрона, с украденной семьей и делом? – Амара ничего не отвечает, не желая больше ничего сообщать Феликсу о себе. – Мои мальчики и моя жена мертвы. Мое дело уничтожено. У меня нет ничего. И вот она ты, живешь в свое удовольствие.
Значит, Виктория мертва. Амара заподозрила это, увидев его одного, но, несмотря на страх, потеря все равно причиняет боль, и не в последнюю очередь потому, что делает Феликса еще опаснее.
– Мне жаль твою семью, – шепчет она.
– Мертвы, – повторяет Феликс. – Их убил не пепел, а чертово землетрясение. Здание, в котором мы укрылись по пути в Неаполис, рухнуло. – Он придвигается ближе, уставившись на нее красными от алкоголя и горя глазами. – Ты хоть представляешь, каково это – искать своих детей среди обломков, в темноте и найти их мертвыми?
Амара вспоминает двух мальчиков, которых видела в «Волчьем логове», вспоминает Викторию с ребенком на руках. Если бы Феликс был другим человеком, она бы пожалела его от всего сердца.
– Мне жаль, – повторяет она.
– Нет, на хрен, не жаль, – рычит Феликс. – Но я заставлю тебя пожалеть, гребаная греческая шалава. Посмотрим, насколько ты храбрая теперь, когда британской суки нет.
– Зачем тебе это? Что бы ты мне ни сделал, это не вернет их обратно.
– Нет, – соглашается Феликс, – но я получу огромное удовольствие, разоблачив тебя как лгунью.
– Посмотри на себя, – презрительно цедит Амара. – Ты пьяница без гроша за душой, да к тому же бывший владелец борделя. Никто не поверит ни слову из того, что ты скажешь обо мне.
Она отталкивается от стены, собираясь уйти, но Феликс хватает ее за руку.
– Не смей уходить от меня, – говорит он, тем более угрожающе, что не повышает голос. – Знаешь, чем я зарабатываю на жизнь, Амара? Я выслеживаю лживых рабов, которые под прикрытием Везувия решили воспользоваться щедростью императора, обзаведясь фальшивыми именами и фальшивыми жизнями. Ты удивишься, как много платят власти за беглых рабов.
– Я не беглая рабыня, – говорит Амара. – И сама Ливия поручилась за то, что я и мой муж свободнорожденные. Мы официально зарегистрированы.
Она чувствует некоторое удовлетворение от его явного удивления.
– Ну, это вряд ли имеет значение. Твой патрон все еще жив. Тот, кого ты бросила. Подозреваю, что его слово будет иметь больший вес. Представь, каково ему будет узнать, что женщина, которой он предложил стать его женой, разделить с ним его имя и богатство, бросила его ради раба. Стыд и позор.
Амара действительно не раз представляла себе подобный сценарий бессонными ночами. И никогда не обманывала себя тем, что любовь Деметрия к ней окажется сильнее его гордости, уязвленной предательством. Она судорожно сглатывает, не желая показать Феликсу, как близка к слезам.
– Ты знаешь, как наказывают беглых рабов, выдающих себя за свободных, Амара? Знаешь, что они сделают с Филосом? Или с твоей дочерью? Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей.
– У тебя нет доказательств того, что он не свободен. Ливия поклялась в этом.
– На нем клеймо. Виктория рассказала мне, когда увидела вас вместе обнаженными. Клеймо прямо у него на груди. Как часто освобождают заклейменного раба? И кроме того, его выдает твоя личность. Зачем еще вольноотпущенной адмирала брать себе другое имя, отказываясь от роскошной жизни, если не ради того, чтобы скрыть, кто ее любовник на самом деле?
– Виктория солгала, – говорит Амара. – На нем нет никакого клейма.
– Ну да, – усмехается Феликс. – Может, расскажешь об этом толпе, когда я потребую, чтобы он снял тунику перед магистратами на Форуме?
Ужас все сильнее охватывает Амару, в глазах темнеет, шум в голове громче, чем яростный рев Везувия. Феликс хватает ее за руку, не давая лишиться чувств.
– Конечно, – успокаивающе произносит он, – есть и другие варианты.
– Чего ты хочешь?
Амару бьет дрожь. Она уже даже не в силах притворяться, чтобы скрыть свой страх.
– Ты будешь отдавать мне долю от всей своей выручки. А я хочу возобновить свое прежнее дело. Твой муж одолжит тебя мне, пока я не накоплю на новых девушек. Уверен, ваш брак только укрепит понимание того, что ты трахаешься с теми, кто мне платит, чтобы сохранить его свободу.
– А если мы откажемся?
– Я считаю, это не слишком мудрое решение, Амара, а ты?
Она отшатывается от него:
– Когда я должна дать тебе ответ? Мне нужно обсудить все с мужем.
– Ты придешь ко мне сюда завтра в полдень, с ответом и первым взносом в пять денариев, – говорит Феликс. – Иначе я обращусь к властям.
Амара стряхивает его руку:
– Что ж, хорошо. Я приду.
Феликс наблюдает за ней, презрительно сузив глаза:
– Хочешь, я провожу тебя до дома?
– Не прикасайся ко мне, мать твою, – огрызается она, отталкивая его руку.
– Нет, – говорит Феликс. – Ты права. Я оставлю это на завтра. – Он поворачивается к ней спиной, неловко взмахнув рукой. – Приятных снов, Плиния Амара.
Тимарета презирала женские обязанности и занималась искусством своего отца.
По дороге домой Амара пытается взять себя в руки и изобразить на лице ту радость, которую она испытывала, найдя корицу. Она идет по улице, поднимающейся круто вверх от гавани, едва замечая, что́ вокруг нее, получая толчки от других прохожих на тротуаре. Ее мир стал серым, лишенным яркости и жизни. Угрозы Феликса нависли над будущим ее семьи жуткой тьмой, такой же смертоносной, как туча пепла, когда-то обрушившаяся с горы.
Когда она возвращается, в лавке полно народа: люди покупают все, что может понадобиться перед праздниками. Завтра – последний день, когда разрешено торговать, прежде чем все закроется на время Сатурналий. Она едва успевает показать Фиделиусу корицу, прежде чем возвращается к работе и принимается за составленный мужем список лекарств, которые вот-вот придут забирать.
Из-за прилавка она видит свою дочь. Фиделия сидит на деревянном сундуке в дальнем углу лавки и упражняется в письме на восковой дощечке. Ее новая жизнь в качестве дочери владельцев лавки означает, что Фиделия часто вынуждена находить для себя тихие занятия. Она сидит на крышке своего собственного приданого, свесив маленькие ножки с края сундука. Внутри спрятана бо́льшая часть уцелевших сокровищ Амары из Рима и Помпеев. Тонкие ткани, серебряное блюдо, украшения. Наверху, в другом сундуке, лежат остатки драгоценностей, подаренных ей Деметрием и Руфусом. Это ее запас на черный день. Они уже потратили деньги, доставшиеся им от Юлии – их хватило на открытие лавки. Амара снова смотрит на Фиделию, сосредоточенно хмурящую бровки над прекрасными серыми глазами.
«Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей».
Феликс знает, где она живет. Ему известно, кто такой Фиделиус. Он видел их лавку, а теперь угрожает ее дочери. Чудовищность случившегося вызывает у Амары тошноту, и она поспешно выбегает из комнаты в маленький дворик, делая вид, что ей понадобилось одно из растений. Она пытается взять себя в руки. Феликс – пьяница. Власти увидят, что она зарегистрирована, и даже не станут его слушать. И все же он говорит правду, а правду, если она хоть раз всплыла, становится все труднее скрывать.
Амара думает об Айрин и Каллиасе и о ребенке, которого они собираются произвести на свет. Под угрозой не только ее семья. Фиделиус и Каллиас так тесно сплели паутину лжи, создавая выдуманное свободное прошлое, что теперь, без сомнения, подозрения падут и на ее друзей, поставив под вопрос мотивы, которыми они руководствовались, скрывая чужой рабский статус. А тут еще Деметрий. Амара закрывает глаза. То, что ее бывший патрон узнает о ее предательстве, станет невыносимым унижением. Она почти не сомневается, что его любовь будет уничтожена горечью от того, что она сделала. Как он сможет простить всю ту боль и горе, которые она сознательно причинила ему, заставив поверить в свою смерть? Она возвращается к прилавку и начинает измельчать ингредиенты для припарки, которую заказал один из соседей.
Фиделиус смотрит на нее, озабоченно хмурясь. Они с дочерью так похожи.
– Ты хорошо себя чувствуешь? Ты побледнела.
– Я в порядке, – бормочет Амара, не отрываясь от работы.
Остаток дня тянется бесконечно долго. Она одновременно жаждет поделиться с Фиделиусом своей ношей и боится разрушить их жизнь. Она знает, что стоит все рассказать – и уже ничто не вернет ему покой. Феликс вторгнется в каждую часть их отношений, и все будет испорчено. За ужином в таверне она почти не может есть, но когда Фиделиус снова спрашивает ее, в чем дело, она лишь качает головой, бросая взгляд в сторону их дочери, показывая, что не может говорить.
Фиделия замечает это движение и мгновенно настораживается. После извержения она стала более тихим ребенком, но не менее сообразительным.
– Что такое? – спрашивает она, глядя на родителей. – Что случилось?
– Ничего, любовь моя, – успокаивает дочь Амара, целуя ее в макушку. Мысль о том, что Феликс обидит Фиделию, причиняет ей невообразимую боль. – Ничего страшного, – повторяет она, как будто от этих слов все станет на свои места.
– Это не гора, правда? – Фиделия с тревогой оборачивается к отцу.
Фиделиус качает головой, глядя на дочь с теплой и ободряющей улыбкой, а затем усаживает ее на колени.
– Не гора, нет. Но как ты думаешь, может быть, Юлия захочет подкрасить лицо к Сатурналиям?
Фиделия достает свою куклу, и они принимаются серьезно рассматривать Юлию. Обычно вид этой парочки вызывает у Амары улыбку. Теперь же она просто радуется, что Фиделиус до конца трапезы занят ребенком, а значит, можно не так старательно притворяться, что все в порядке. Когда они заканчивают, она берет мужа под руку и они идут по темной улице к своему дому. Амара смотрит на дорогу, на тускло освещенный алтарь Афины Паллады. Как долго Феликс наблюдал за ними? Может, он и сейчас здесь? Амара с отвращением понимает, что больше никогда не будет чувствовать себя в безопасности.
Фиделиус отпирает маленькую дверь, прорезанную в боковой стене, и впускает их внутрь. Подсвечивая путь масляной лампой, они поднимаются по лестнице в их единственную комнату, расположенную над лавкой. Потолок весь из мягкой зелени; колышущийся занавес из трав, развешанных для просушки, наполняет комнатушку сладковатым запахом. Комната внизу тонет в темноте, а здесь они укладывают Фиделию в кроватку, и свет лампы пляшет на стенах. Фиделиус тихонько рассказывает дочери сказку, а затем присоединяется к Амаре, сидящей на краю кровати. Они задергивают занавеску между кроваткой Фиделии и своей кроватью, прислушиваются к сопящему дыханию ребенка и ждут, когда она уснет.
– Сегодня в гавани что-то случилось, – шепчет Фиделиус. – Что это было?
Амара заливается слезами, не в силах говорить. Он раскрывает ей объятия, и она беззвучно рыдает у него на груди, пока он крепко обнимает ее.
– Что бы это ни было, пожалуйста, скажи мне.
– Кажется, я беременна. – Это не те слова, которые Амара хотела сказать, но тем не менее они тоже стали частью ее беды.
– Но ведь это не так ужасно, правда? – говорит Фиделиус, и она чувствует, как расслабляется его тело. – Разве не на это мы надеялись?
– Но что, если с тобой что-то случится? Что, если тебя заберут? Или Фиделию? Что, если мы потеряем все? Что, если?..
Амара не в силах продолжать, снова ударяется в слезы.
– Любовь моя, незачем так переживать, – говорит он, поглаживая ее по плечам. – Ты через столько прошла. Но это не значит, что страданиям суждено длиться вечно. Иногда им приходит конец. И со мной ничего не случится, я обещаю тебе.
Они ложатся на кровать лицом друг к другу. Фиделиус смотрит ей в глаза, и он так спокоен, так уверен, что сможет защитить ее и избавить от боли. Глядя на него, Амара не может поверить, что зря тратила время в Неаполисе, скучая по богатству и роскоши своей жизни в Риме. В этот момент она хочет лишь одного – жить спокойно, видеть, как растет ее дочь, как стареет Фиделиус, быть с ним настолько долго, чтобы желание, которое она испытывает к нему, утихло и потеряло свою остроту, потому что с каждым годом он будет становиться все более знакомым и привычным.
– Я люблю тебя, – говорит она.
– Я тоже тебя люблю.
Она целует его, притягивая ближе, движимая одновременно страхом и желанием, пытаясь забыть об ужасах надвигающегося дня и о том, что скоро, вместо его рук, на ней будут руки Феликса. От этой мысли она замирает, внезапно похолодев, но Фиделиус принимает это за беспокойство насчет дочери.
– Она спит, – говорит он, приподнимаясь на кровати и беря в руки масляную лампу. – Послушай.
Амара выскальзывает из кровати и заглядывает за занавеску. Их ребенок раскинулся на кроватке, положив руку за голову, понятия не имея о нависшей над ними опасности. Фиделиус ставит лампу и снимает тунику – стыд, с которым он когда-то прятал от нее клеймо, давно забыт. Амара тоже раздевается, и ее руки слегка дрожат. Она забирается обратно в кровать, и Фиделиус обхватывает ее за талию. Она целует его, заключив любимое лицо в свои ладони. Его тело дарит тепло, и она прижимается к нему, желая стать еще ближе. Амара закрывает глаза. Она не расскажет ему о сегодняшнем дне. Есть ноша, которая не будет легче, если ею поделиться. Она заплатит Феликсу и сделает то, что должна, чтобы защитить свою семью. Больше никто ничего не должен узнать.
Легко сказать Фиделиусу, что ей нужно сходить за новыми запасами, что вчера торговец сообщил о появлении сильфия, самой редкой и драгоценной травы. Ей даже удается вплести в свое оправдание анекдот о том, что Плиний как-то сказал ей, будто за всю его жизнь это растение было найдено лишь однажды.
– Возможно, это чепуха, – говорит Амара, – но я должна пойти и проверить. Представь, если бы мы нашли сильфий здесь, в Неаполисе!
Она не идет прямиком в таверну у гавани, а сначала заходит в одежную лавку в другом, незнакомом районе города и покупает плотный, дешевый на вид плащ, который надевает поверх своего. Сейчас зима; и нет ничего подозрительного в том, что женщина кутается в капюшон и прячет лицо. Если уж ей приходится терпеть позор и ужас, чтобы защитить свою семью, то она хотя бы попытается защитить свою репутацию. Амара идет к таверне окольным путем, далеко обходя свой район, и с небольшим опозданием прибывает на площадь у входа в заведение. Феликс уже там. Он пьян.
– Ты пришла, – говорит он, оглядывая ее с ног до головы.
Амара не отвечает. Она идет за ним по узкому переулку к другой таверне. Это большое ветхое здание с запахом навоза, доносящимся из конюшен. Они заходят в бар, который почти пуст. Хозяин заведения бросает на Феликса угрюмый взгляд из-за стойки.
– Сначала заплати то, что должен мне, мать твою, – кричит он, когда они проходят мимо. – Не трать мои деньги на распутниц!
Кровь громко стучит у Амары в висках, пока она поднимается по узкой лестнице и идет за Феликсом по коридору к его комнате. Он открывает дверь, и они оказываются внутри. Она быстро осматривает комнату. Здесь грязно и пахнет скисшим вином. У окна стоит кровать и стол. Феликс, прислонившись к столу, наблюдает за ней.
– Думаешь, ты сможешь сохранить все в тайне? И Филос не узнает, как ты со мной расплачиваешься?
– Я не хочу, чтобы мой муж когда-либо узнал об этом.
Амара обхватывает себя руками, желая, чтобы время убежало на час вперед и можно было стереть из памяти то, что ей придется сделать.
Феликс наблюдает за тем, как она беспокойно дергает плащ, пытаясь завернуться в него потуже.
– Не знаю, чего ты в него вцепилась – все равно придется снимать. – Он ухмыляется, берет ее за запястье и притягивает ближе. – Но сначала отдай мне деньги.
Амара шарит под плащом, словно в поисках кошелька. Затем стремительно вытаскивает руку и бьет Феликса в живот. Он удивленно смотрит вниз. Пальцы Амары сжимают нож, вошедший ему глубоко под ребра.
«Бей первой», – голос Британники звучит в голове Амары. Ее мертвая подруга рядом с ней, так близко, что она чувствует шелест ее дыхания у своего уха.
Британнике запретили убить Феликса, и именно Амара наложила этот запрет. Но теперь его уже нет.
«Всегда вынимай оружие».
Амара выдергивает нож, и Феликс качается вперед. Он встречается с ней взглядом, полным шока и боли.
Ужас охватывает Амару при мысли о том, что она натворила, но она не может повернуть назад: у нее есть всего несколько мгновений, прежде чем он придет в себя. Прежний Феликс уже пришел бы в себя. На этот раз голос Британники звучит громче, заполняя комнату, и его невозможно не услышать: «Второй удар – самый сильный».
Без промедления, не дожидаясь, пока сострадание раздавит ее, Амара позволяет ярости, пылающей в ее сердце, разгореться, сжигая все на своем пути. Она вскидывает руку в смертоносном замахе, с силой обрушивая нож на незащищенное горло Феликса.
Сила удара опрокидывает его тело на нее. Теплая кровь течет по ее руке, но она не решается убрать нож. Через несколько мгновений Феликс будет мертв. Они оба знают это. Глаза Амары наполняются слезами. Она почти с нежностью поддерживает Феликса, опуская его тело на пол. Словно вернулась в дом с золотой дверью, и это всего лишь тренировка, это всего лишь урок, который дает ей Британника, а нож тупой и сделан из дерева.
«И помни: либо он, либо ты».
Феликс лежит на полу. Он открывает рот, желая заговорить, но из него выходит только кровь. За все это время Амара не произнесла ни слова. Она знает, что ее лицо – последнее, что он увидит, а ее слова – последнее, что он услышит. Феликс с отчаянием смотрит на нее, возможно надеясь услышать от нее о любви и ненависти, которые она всегда испытывала к нему. Но она произносит не свои слова, а Британники:
– И если ты мертв, ты – ничто.
В комнате тихо и холодно. Британники здесь нет. Амара одна, и только она убила Феликса. Его мертвый взгляд направлен вверх, застыв в той точке, где он видел ее в последний раз. Амара знает, что по ту сторону гнева лежит печаль, но не может позволить себе почувствовать ее. Осторожно прикрыв его веки, она кладет руку ему на грудь, над сердцем:
– Возьми обратно имя, которое ты мне дал. Возьми его с собой в загробный мир. Пусть имя Амара никогда больше не будет звучать в этой жизни.
Из кошелька на шее она достает монету и кладет ее ему под язык. Это его плата за проезд для Харона, демона, который переправляет мертвых через реку Стикс.
– Я – Тимарета, дочь Тимая, благословленная Афиной Палладой, богиней – покровительницей Аттики. Ты не будешь преследовать меня, Феликс. Я даровала тебе прямой путь в загробный мир. – Она замолкает, и на ее глаза снова наворачиваются слезы. – Я делаю это из уважения к твоей жене Виктории, чье сердце ты разбил и чьей любви ты никогда не заслуживал.
Тимарета встает. У нее больше нет времени на мертвецов; ей нужно бежать, защитить свою семью, иначе она только что напрасно погубила свою душу. Она хватает несколько грязных простыней на кровати и оборачивает ими Феликса, надеясь, что они впитают кровь и не дадут ей просочиться сквозь доски пола в комнату внизу. Осторожно вытаскивает нож из его шеи, надеясь, что алых брызг уже не будет. Кровь успела свернуться, но она все равно пихает в рану ткань, на всякий случай. Труп ее не смущает. Это тело больше не Феликс; его тень теперь будет блуждать по берегу реки Стикс и требовать пропуска в Аид. Во всех смыслах Феликса больше нет.
Тимарета вытирает нож о простыню, счищая кровь. Потом поднимается на ноги и обыскивает комнату в надежде найти кувшин с водой. Он стоит в углу у кровати. Воды в нем немного, но она окунает в него подол плаща, чтобы хорошенько протереть лицо влажной тканью на случай, если кровь попала на кожу. Затем она погружает в него руки – и вода темнеет. Тимарета осматривает купленный ранее плотный плащ. На нем большое пятно крови – там, где Феликс навалился на нее. Она ругается, снимая плащ и заворачивая его так, чтобы спрятать кровь. Лучше было бы остаться в плаще, в котором она пришла сюда, но, по крайней мере, на ее собственном плаще ни пятнышка.
Она выскальзывает из комнаты, не оглядываясь на тело, и закрывает за собой дверь. Коридор пуст. Если понадобится, она выйдет через бар, но лучше этого не делать. Она идет в дальний конец коридора, где есть еще одна лестница. Судя по запаху, она ведет на конюшню. Тимарета тихо спускается вниз, молясь Афине, богине стратегии, чтобы там было пусто. Мул большими, меланхоличными глазами смотрит, как она проходит мимо его стойла и выскальзывает на улицу.
Трудно удержаться от искушения побежать. Тимарета медленно и спокойно выходит из таверны, подняв плащ до бровей, и направляется в сторону, противоположную той, откуда пришла, надеясь, что сможет найти дорогу обратно в гавань. На тротуарах полно народу, люди выходят за покупками в последний день перед Сатурналиями. Никто не обращает на нее внимания. Она прижимается спиной к высокой корзине у прачечной, которая уже наполнена грязным бельем, бросает в нее плащ и торопливо уходит, не став проверять, надежно ли он спрятан.
Гавань найти достаточно легко. Она идет на запах свежести и портовый шум. Тимарета выходит из узкой улочки на большую площадь и следует вдоль колоннады. Только сейчас ее отпускает напряжение. Она смотрит на море, мелькающее между покачивающимися мачтами торговых и рыболовецких судов. День сегодня серый, вода тусклая, как камень, а небо затянуто облаками. Она на мгновение замирает. «Феликс мертв», – слова звучат в ее голове, но за ними не следует всплеска вины и паники, которого она ожидала. Вместо этого она снова слышит голос Британники: «Помни: либо он, либо ты».
Будучи Амарой, она столько раз мечтала отомстить Феликсу и испытать невероятное удовлетворение. Но теперь, став Тимаретой, она чувствует облегчение. И ничего больше. Она смотрит через залив на Мизен, где, насколько ей известно, до сих пор стоит вилла Плиния. Мысленно она еще раз проходит по адмиральским садам и видит на стене нарисованную Клитемнестру, залитую кровью. И снова Тимарета ждет вспышки страха, но не чувствует его. Феликс был сутенером, а не царем Микен, и никто не придет отомстить за его смерть. Прошлое похоронено, и она наконец-то свободна.
Тимарета отворачивается от моря и идет по главной дороге домой, мимо лавки Каллиаса и Айрин. Она заглядывает туда, не входя, и видит своих друзей вместе за прилавком. Айрин поддерживает рукой живот. Тимарета идет дальше. Повернув на свою улицу, она проходит мимо святилища Афины и легонько касается змей на стене. «Прими его смерть как жертву, – молится она, – и пусть моя семья теперь живет в мире».
Эвмелия, ее соседка, улыбается, когда она подходит к лавке, украшенной вечнозелеными венками в честь праздника. Когда Тимарета переступает порог своего дома, Фиделиус занят с покупателем, а их дочь сидит на стойке и играет с фигуркой богини охоты Дианы – первым подарком на Сатурналии.
– А, моя жена вернулась, – говорит Фиделиус, подходя к ней. – Уверен, она сможет тебе помочь. Ее отец был врачом в Аттике. – Он подзывает ее ближе, и в его серых глазах светится ласковая теплота. – Любовь моя, господин хочет найти лучшее средство от бессонницы. Его мучают плохие сны. Я предложил несколько вариантов, но уверен, что ты найдешь лучший.
Тимарета проскальзывает за прилавок, чтобы встать рядом с мужем, как образец благопристойности. Она смотрит на стоящего перед ней мужчину, быстро прикидывая по одежде, сколько денег с него можно взять. А затем одаривает покупателя той самой скупой, загадочной улыбкой, которой когда-то научилась у мертвеца из Помпеев.