ГЛАВА 17

С такого расстояния было неясно, над какой горой поднималось облако (впоследствии выяснилось, что это был Везувий); в общем, его вид можно было сравнить с зонтичной сосной, ибо оно поднялось на большую высоту на некоем подобии ствола, а затем разделилось на ветви, полагаю, потому, что взметнулось вверх первым взрывом, а затем осталось без опоры, когда давление ослабло.

Или же опустилось вниз под собственным весом, а затем расползлось в стороны и постепенно рассеялось.

Амара сидит в саду Юлии, греясь под лучами полуденного солнца. Над ней синеет небо, а в высохших кустах лаванды жужжат насекомые. Трудно представить себе более мирную картину, но Амара далеко не спокойна. Прежде терзавшаяся сомнениями по поводу брака с Деметрием, теперь она боится, что может лишиться предложенной им защиты, а жизнь ее дочери будет разрушена. Мысль о том, что бесчестье и грязь коснутся ее семьи, прежде чем они с Руфиной окажутся в безопасности в Риме, вселяет в нее ужас. Утреннее сообщение из казарм ничуть не рассеивает ее страх. Космус по-прежнему без сознания. Теперь ее будущее зависит от того, насколько разумно отреагирует Стефанус на неизбежную смерть брата.

Голос дочери возвращает ее в настоящее. Амара бросает взгляд на сидящую рядом с Филосом на траве Руфину, которая произносит по буквам слова с восковой таблички. Глядя на них обоих, ей трудно представить, что ее семья в такой опасности. Позади них она замечает Юлию, которая направляется к ней из купальни.

– Дорогая, я просто в бешенстве. Вода все еще не течет! – Юлия останавливается и стоит у пруда, уткнув руки в бедра. – Придется закрыться на день. И это вдобавок к моей ужасной головной боли.

Амара вспоминает о том, сколько вина выпила Юлия прошлой ночью, но вежливость удерживает ее от поддразниваний.

– А общественные фонтаны уже работают?

– Нет! Я разослала рабов по всему городу. Нигде не работают. Если так пойдет и дальше, придется посылать на реку команду с ведрами, – говорит Юлия. – Все это так утомительно.

– Может, тебе стоит прилечь отдохнуть?

– Возможно, я так и сделаю, – соглашается Юлия.

Она поднимает руку и, прикрыв глаза, смотрит на голубое небо. Золотое кольцо с сердоликом, камнем Меркурия, которое она всегда носит, поблескивает на солнце.

– Хотя жаль упускать такую погоду. Словно лето вернулось.

Юлия с тяжелым вздохом возвращается в дом.

Руфина взлетает с места под удивленный возглас отца. Амара вскакивает на ноги, когда их дочь бежит к бассейну, взвизгивая при виде мелькающих в воде серебристых рыбок.

– Руфина! – окликает Филос. – Мы не закончили урок.

Амара смотрит, как дрожит поверхность воды позади Руфины. На мгновение ей кажется, что она дрожит от топота крошечных ножек ее дочери. Затем над головой раздается взрыв, громче которого она никогда не слышала. Амара в ужасе бросается на землю и слышит крик Руфины. Земля под ней дрожит. Медленно поднявшись на ноги, со звоном в ушах, Амара пытается понять, откуда доносится шум. Она видит Филоса с застывшим от страха лицом, прижимающего к груди их дочь. Затем свет меркнет, как будто с неестественной быстротой опускаются сумерки. Амара смотрит вверх. Над горой поднялся и продолжает расти черный столп, пронзающий небо, словно копье из царства Вулкана, бога огня. Темные щупальца тянутся с вершины к Помпеям, скрывая синеву небес. Затем мир становится серым, солнце гаснет, и начинается дождь – только он не похож ни на один ливень, виденный Амарой прежде. Она растерянно потирает руки. Капли теплые, на коже остаются разводы. Это пепел. Сквозь звон в голове Амара понимает, что вокруг кричат люди.

– Везувий! – до нее доносится голос Филоса, перекрывающий крики. – Это огненная гора. – Он хватает Амару за руку, выводя из оцепенения. – Нам нужно бежать отсюда!

– Бежать? – спрашивает Амара, все еще пребывая в шоке. – Куда бежать? О чем ты говоришь?

Руфина прижимается к Филосу, обнимает его за шею, уткнувшись лицом в его грудь, и в ужасе молчит. Филос силой поворачивает Амару лицом к Везувию. Даже сквозь дождь из пепла она видит тень над ним, черный столп, вырывающийся прямо из его сердцевины. Она хватает ртом воздух, не в силах поверить в то, что предстает перед ней в столь явном виде.

– Везувий полыхает, – произносит Филос медленно, чтобы она точно поняла. – Это огненная гора, как Этна. Мы должны уйти от него как можно дальше.

– Мы будем в безопасности в поместье Деметрия в Стабиях? Это достаточно далеко? – спрашивает Амара, но по лицу Филоса видно, что он знает не больше ее.

Юлия с Ливией выбегают из дома. Ливия плачет, а Юлия выглядит испуганной – впервые за все время, что Амара с ней знакома.

– Мы должны бежать отсюда, – кричит Филос. – Мы направляемся в Стабии. Идемте с нами!

Пока он говорит, град начинает лупить по черепице крыши с громким сердитым стуком. Несколько градин падают на землю, и Амара видит, что это камни. Инстинктивно она закрывает голову руками, а Филос защищает их дочь.

– Нужно укрыться в доме, – кричит Юлия, и голос у нее уверенный, хотя на лице испуг. – Пока буря не пройдет. Просто безумие уходить в такое время. Все идите сюда! Заходите в дом!

Она бежит в дом, но Ливия задерживается, глядя на Филоса с открытым ртом.

– Мы не сможем укрыться здесь. Гора слишком близко. – Ему приходится кричать Ливии, чтобы та расслышала его за стуком града и ревом Везувия. – Это очень опасно. Мы должны бежать!

– Вы отправляйтесь в Стабии, уводите Руфину, – говорит Ливия, ненадолго сжав руку Амары. – Я постараюсь уговорить Юлию уйти и соберу остальных домочадцев.

Не прощаясь, она поворачивается и бежит обратно в дом. В саду теперь полно людей, сталкивающихся друг с другом во мраке. Постояльцы, рабы и клиенты снуют туда-сюда, как муравьи, только без присущего насекомым порядка. Амара вскрикивает от боли, когда на нее обрушивается шквал камней.

– Нам нужно надеть что-нибудь для защиты, – говорит Филос, хватая ее за руку. – Быстрее.

Они спешат в квартиру, где царит кромешная тьма, если не считать слабого света от углей в очаге. Филос усаживает Руфину на табурет и ищет масляные лампы. Он берет ту самую, в виде гладиатора с сетью и трезубцем, которую Амара купила вчера у арены, и зажигает ее от углей, с утра тлеющих в очаге.

– Британника, – говорит Амара, наблюдая за ним. – Мы должны зайти за ней. Нам как раз по пути.

– Хорошая идея, – отвечает Филос, передавая ей одну лампу и зажигая другую. – И нам нужно найти одежду для защиты. Плащи и что-нибудь на голову.

Сердце Амары все еще колотится от страха и растерянности, но голос Филоса успокаивает ее. Она бросается в кладовую, роясь в сумках и сундуках из Рима. Руфина начинает плакать, но, не считая пары ласковых слов Филоса, у родителей нет времени ее успокаивать. Она сидит на кухне и с недоумением наблюдает, как они снуют по дому.

При свете единственной лампы трудно что-либо разглядеть. Амара начинает выбрасывать на пол отрезы ткани. Она достает богатый красный плащ, который купила для Филоса, а также плащи и покрывала для себя и Руфины и складывает остальное в кучу, чтобы потом запихнуть в капюшоны. Затем находит сундук с самыми ценными приобретениями, серебряное блюдо и драгоценности, привезенные из Рима. Несколько колец и ожерелий она надевает на пальцы и шею, остальные принимается запихивать в сумку.

– На это нет времени, – говорит Филос с порога, уже подхватив Руфину на руки. – Что ты делаешь?

– Я не брошу все, ради чего так много трудилась! – плачет Амара, находясь в шаге от истерики. – А что, если мы никогда не вернемся?

Услышав слова матери, Руфина тоже разражается рыданиями.

– Юлия! Я хочу Юлию! – Родители не сразу понимают, что она имеет в виду куклу.

– Наверху, на кровати! – говорит Амара, и Филос спешит за игрушкой.

Отчаяние охватывает Амару, когда она понимает, как мало сможет унести. Она берет ткань, недавно купленную для свадебных нарядов, и самые дорогие вещи, достаточно легкие, чтобы они с Филосом могли их унести, а остальное бросает. Она набивает три сумки. Большинство сундуков так и остаются в темноте закрытыми. В углу стоит крепкий ящик, в котором хранятся все ценности, собранные ею со времен жизни с Руфусом. Амара подходит к нему и откидывает крышку. Она берет кожаный мешочек с драгоценностями, подаренными ей бывшим любовником, которые она никогда не носила в Риме, и запихивает его в одну из сумок. Драгоценный стеклянный флакон, наполненный жасминовыми духами, она оставляет. Его слишком легко разбить. Два бесценных свитка, которые подарил ей Плиний, тоже здесь. Амара неуверенно проводит пальцами по обоим. Ей больше всего нравится его первый подарок – трактат Герофила о кровообращении, медицинский труд, которым когда-то владел ее отец, но он слишком громоздкий и потребует отдельной сумки. Вместо него она берет свиток поменьше – более поздний подарок Плиния, который Филос использует в саду, – о свойствах и применении растений.

Стук камней по крыше, кажется, набирает силу. Амара захлопывает ящик, молясь о том, чтобы когда-нибудь вернуться за всем остальным. Филос ждет на кухне вместе с Руфиной. Они заворачивают дочь в дорогую ткань, которая должна была пойти на ее приданое, а затем приматывают ее к Филосу еще одним отрезом, чтобы освободить ему руки. Амара перекидывает одну из трех наполненных ею сумок через плечо Филоса, затем помогает ему облачиться в красный плащ, набивая капюшон рулонами ткани, чтобы защитить его голову. Затем она взваливает на плечи две другие сумки и заворачивается в такой же плащ с набитым капюшоном. Каждый из них берет по лампе.

– Готова? – спрашивает Филос.

Амара кивает, хотя на самом деле она не готова. Они выбегают в сад, но от увиденного зрелища Амара в ужасе отступает назад, в безопасность дома. Филос хватает ее за руку, чтобы не дать сбежать. Одно из деревьев во фруктовом саду горит, и пламя быстро распространяется. Стало еще темнее, и огонь – почти единственный источник света. Все покрыто пеплом и камнями, часть колоннады расколота, и смертоносные осадки скапливаются на крыше, давя на здание. Они направляются в атриум, но двигаются медленно из-за обломков, которых теперь почти по щиколотку. Руфина плачет, но ее рыдания заглушаются слоями ткани.

– Юлия! Ливия! – зовет Амара подруг, добравшись до дома. Но ответа нет, только треск обрушившейся за их спинами черепицы. Амара зовет их еще раз, но, вдохнув целое облако пепла, заходится в кашле.

– Подожди здесь, – говорит Филос, помогая ей сесть на скамейку. – Я сбегаю за ними в дом.

Он исчезает. Амара сидит одна в атриуме, все еще задыхаясь и дико озираясь по сторонам. Сцены из жизни помпейского Форума окружают ее, но в темноте света лампы хватает, чтобы различить лишь фрагменты фресок, призрачные лица, вырванные из тьмы. Это наводит ее на мысль о духах подземного мира, собравшихся вместе в ожидании перехода через реку Стикс. Она поднимает голову, отчаянно надеясь, что Филос вот-вот вернется. Пепел и камни засыпаются в дом Юлии через трещину в потолке, как земля в могилу.

Филос вбегает в атриум.

– Они не пойдут, – говорит он. – Юлия совершенно непреклонна. Ливия ни за что не оставит ее, а остальные слуги больше хотят укрыться, чем рисковать.

– А ты уверен, что остаться здесь не безопаснее? – спрашивает Амара, представляя, насколько проще будет укрыться вместе с Ливией и Юлией и надеяться, что все пройдет, чем уходить в пугающую темноту.

– Я уверен, – говорит он. – Пожалуйста, положись на меня.

Филос протягивает ей руку. После минутного колебания она принимает ее и встает. Они смотрят друг на друга, затем он, крепче сжав ее руку, тянет Амару за собой. Останавливается у двери и распахивает ее. Внутрь текут хлопья пепла и камни, скопившиеся за ней. Они выходят в город. Темная улица полна бегущих людей, все они сжимают в руках лампы, мерцающие в клубах серой пыли. Многие, как Амара и Филос, додумались привязать к голове ткани или подушки. Некоторые кричат или плачут, другие угрюмо молчат, сосредоточившись на том, чтобы выжить. Филос протискивается сквозь толпу, и Амара лихорадочно цепляется за его руку, боясь потерять его из виду.

Вокруг царит хаос. Лавочники не успели затащить все свои товары внутрь, и Амара то спотыкается о корзину с оливками, то заливает маслом подол, то поскальзывается на разлетевшихся фруктах. Она чуть не роняет лампу, но Филос хватает ее за локоть, не позволяя упасть. Люди вокруг толкаются и кричат, и она вынуждена двигаться вперед из страха, что их раздавят в толчее. В забитом пеплом воздухе трудно дышать, а ремни сумок, которые она несет, сильно давят на плечи. С неба непрерывно сыпется раскаленное каменное крошево, и Амара смахивает его с одежды, не давая прожечь ее. Некоторые камешки, черные и ломкие, как угольки, пачкают пальцы сажей. Есть и более крупные камни; один из них попадает в дом дальше по улице, отчего крыша взрывается обломками черепицы. Когда они подходят к дому, Амара отводит глаза. Под обломками лежит тело мужчины, а его отчаявшаяся жена пытается освободить его. Нет ни малейшего шанса, что он жив.

Короткий путь по знакомой улице кажется дорогой в подземный мир, когда приходится продираться через быстро растущий слой пепла и камней. Город начинают сотрясать подземные толчки, но под ливнем из обломков, среди темноты и жуткого шума трудно отличить один кошмар от другого. Прибыв в казармы, они обнаруживают, что те уцелели, но их двери распахнуты настежь. Амара решает, что Британника наверняка уже ушла. Она отпускает Филоса и бежит в колоннаду, окликая подругу.

– Амара! – Услышав глубокий голос Британники, Амара едва не всхлипывает от облегчения. – Что ты здесь делаешь? Почему ты не прячешься у Юлии?

Британника, едва различимая в темноте, стоит у камер гладиаторов. Амара замечает, что комната за спиной у подруги полна людей, чьи испуганные лица освещает единственная тусклая лампа.

– В театре было представление, – объясняет Британника, жестом указывая на сбившихся в кучу людей. – Они пережидают здесь, пока все не закончится. Мы помогаем.

– Это не закончится, – говорит Филос, хватая британку за руку. – Будет еще хуже. Гора пылает. Нужно уходить как можно дальше. Иди за Стефанусом и теми, кто еще пойдет с нами. Быстро!

Британника не собирается спорить. Она бежит в соседнюю камеру, где Стефанус пытается успокоить укрывшихся от стихии людей.

Колоннада защищает от града камней, пока Стефанус пытается собрать остальных гладиаторов и убедить зрителей театра уйти. Затем он исчезает в своих комнатах, чтобы попрощаться с Космусом. Его нет некоторое время. Амара начинает бояться, что, возможно, Стефанус передумает и решит остаться рядом с умирающим братом до конца. Она вглядывается в вихри пепла. Везувий уже неразличим в темноте, но она слышит его рев, такой громкий, что кажется, будто ярость горы никогда не иссякнет. Она думает о своих друзьях, гадает, как Друзилла успокаивает Примуса, и надеется, что им тоже удастся спастись.

Когда Стефанус возвращается, они снова отправляются в путь, и к ним присоединяются Британника и еще трое мужчин. Амара не решается спросить Стефануса о Космусе, понимая по написанному на его лице страданию, чего ему стоило уйти. Казармы находятся недалеко от Стабианских ворот, и они присоединяются к толпе беженцев, пытающихся пройти через каменную арку в городских стенах. Эти ворота не похожи на те, через которые они с Британникой шли всего несколько дней назад. Дорога запружена. Некоторые люди взяли телеги, надеясь увезти престарелых родственников или забрать с собой как можно больше вещей, но ехать через завалы трудно. Брошенные повозки становятся еще одним препятствием, которое приходится преодолевать под обжигающим, зловонным дождем.

Амара потеет под толстым слоем ткани, почти задыхаясь от жары, да и сумки замедляют ее, больно впиваясь в плечи. Британника, идущая позади, подталкивает ее вперед, пока они пробираются по дороге на юг. Мужчина, ведущий мула, нагруженного корзинами, пытается оттеснить обеих женщин в сторону. Карабкаясь по камням, Амара едва не оказывается под копытами животного, но Британника подхватывает ее, и они прижимаются к гробнице, одной из многих, расположенных на пути из города. Амара кричит, зовет Филоса, боясь, что потеряла их с дочерью в людском потоке. От крика она вдыхает все больше пепла и вскоре уже кашляет, судорожно пытаясь вздохнуть. Филос оказывается рядом с ней, прижимаясь лбом к ее лбу, а Руфина – между ними. Амара обнимает их обоих, успокаиваясь на мгновение. Их ребенок молчит.

– С ней все в порядке? – спрашивает Амара, прижав руку к спине дочери, чтобы почувствовать, как та дышит.

– Она спит, – говорит Филос. – Думаю, это от переживаний.

– Где остальные? – Это Британника разговаривает со Стефанусом.

– Мы их потеряли, – отвечает Стефанус, указывая жестом на дорогу, ставшую колышущимся морем тел, где в редких отблесках лампового света всплывает то одно, то другое обезумевшее лицо.

– Мы не можем тут оставаться, – говорит Британника, положив руку на плечо Амары. – Идем.

Они продолжают нелегкий путь из Помпеев, вместо забитой повозками и мулами дороги предпочитая держаться гробниц некрополя, и мертвые помогают их бегству. Стабии расположены недалеко, на побережье, но Амара подозревает, что при их скорости поход займет несколько часов. Она уже ни о чем не думает, просто делает шаг за шагом, не позволяя разуму ужаснуться масштабам случившегося. Иногда она оглядывается по сторонам, надеясь заметить друзей, – возможно, Ливия уже уговорила Юлию уйти, – но никого из близких и любимых не видно.

Они доходят до моста через реку Сарно. Кто-то съехал на телеге прямо в воду, вероятно потеряв управление на неровной поверхности дороги. От реки тянет желанным ветерком, ослабляя удушливый жар клубящегося пепла. Амара боится, что в длинной очереди к переправе люди будут толкаться или драться, но, похоже, толпу охватил инстинкт выживания, и очередь, хоть и длинная, относительно упорядочена.

По мере удаления от Помпеев дорога круто поднимается вверх, а поток людей редеет. Это путешествие не для слабых. Амара старается не смотреть на тех, кто, хрипя, останавливается на обочине. Родители вынуждены нести своих детей; сгибаясь под их весом, они поскальзываются на обломках. Это изнурительный труд – карабкаться в темноте, под непрерывным обстрелом обжигающих камней. Даже отблески лампы Амары толком не освещают путь, лишь добавляя к ходьбе еще одну почти невыполнимую задачу – не дать пламени погаснуть.

– Мы переживем это, – говорит ей Британника, когда Амара на мгновение останавливается, пытаясь отдышаться и справиться с паникой, сдавившей грудь. – Мы выживем.

– Нужно двигаться. – Филос хватает Амару за руку и тянет ее вперед.

У него нет грубой силы Британники, но, увидев решимость на его лице, Амара понимает, что в Филосе тоже есть неистовость, о которой она раньше и не подозревала.

– Руфина? – спрашивает Амара, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Дышит, – отвечает Филос, положив руку на спину ребенка.

Они уже достаточно высоко, чтобы увидеть Помпеи сверху, и, когда они снова трогаются в путь, Амара бросает взгляд на покинутые ими дома. Резкий вздох срывается с ее губ. Цепочка ламп тянется обратно к городу, становясь ярче там, где у подножия холма, должно быть, столпились люди. В темноте она видит красные крыши в отблесках множества пожаров, вспыхнувших по всему городу.

– Нет, – говорит Британника, грубо разворачивая ее лицом к югу. – Мы не будем оглядываться.

Они идут дальше, и дорога становится все опаснее: потоки пепла и камней скатываются со склонов холма на дорогу, а затем дальше вниз, к морю. Нескольких человек сметает с дороги вместе с оползнем, но никто, кроме их собственных отчаявшихся семей, не прекращает движения, чтобы попытаться помочь.

Примерно после часа ходьбы они останавливаются, чтобы попить воды. Ни Амара, ни Филос не подумали взять с собой ничего из еды и питья, но Стефанус, с его умением выживать в тяжелых условиях, прихватил с собой кожаный мешок, набитый хлебом, и два бурдюка из козьей шкуры, полные воды. Филос будит Руфину, чтобы она попила, но та отказывается от еды и снова прижимается к нему, засыпая. Амара хватает свою порцию, мгновенно проглатывая хлеб. Она и не подозревала, как сильно проголодалась. Они прислоняются спинами к стене небольшой фермы у дороги, которая защищает их от все более частых оползней, сходящих с холма и врезающихся в волны далеко внизу.

Амара уже собирается передать Британнике бурдюк, когда стена позади них трескается. На один жуткий миг взгляды Британники и Амары встречаются, но затем они разлетаются в разные стороны: Филос и Амара бегут в одну сторону, Стефанус и Британника – в другую. Здание, у которого они укрывались, рушится. Тучи пыли и пепла, поднятые в воздух обломками строения, вызывают полное замешательство. Люди кричат, умоляя богов пощадить их. Лампа Амары гаснет, и она осознаёт лишь то, что Филос держит ее за руку, увлекая выше по склону, подальше от разрушений. Должно быть, камни, скопившиеся под стенами небольшой фермы, снесли ее, как ребенок, сбивающий башенку из деревянных брусков.

Они продолжают карабкаться по склону так далеко и так быстро, как только могут, пока шум оползня не стихает. Только тогда они останавливаются. Люди кашляют и плачут, пытаются понять, что происходит вокруг них, зовут своих родственников и друзей. В жаркой, пыльной темноте Амаре вдруг становится холодно.

– Британника! – кричит она. – Британника!

В ответ доносятся лишь вопли незнакомцев.

ГЛАВА 18

Он отдал приказ спустить на воду военные корабли и сам поднялся на борт с намерением привести помощь… Он поспешил туда, откуда поспешно уходили все остальные, держа курс прямо на опасность.

Амара не знает, сколько времени они с Филосом ищут подругу, снова и снова окликая Британнику в темноте. Руфина плачет, и рыдания дочери болью отзываются в сердце Амары. Филос потерял свою лампу, а лампа Амары погасла. Искать теперь сложнее, но вдруг незнакомый мужчина останавливает Амару, схватив за руку. Без единого слова он подносит свою лампу к ее, зажигая пламя. Она потрясена этим внезапным участием и хочет поблагодарить его, но, пока ищет слова, он уже уходит.

Даже со светом продолжать поиски непросто. Завалы камней мешают Амаре двигаться быстро, отчего она впадает в отчаяние. Они мечутся в толпе выживших, видя на их лицах отражение собственного горя и разочарования. А сверху все падает пепел. Это кошмар без надежды на пробуждение.

– Нужно идти дальше, – наконец сдается Филос. – Мы их не найдем. Мне очень жаль.

– Нет, – рыдает Амара. – Я не брошу ее. Она не умерла. Она не может умереть.

Амара вспоминает Британнику на арене, то, как она сражалась, стремясь к победе, всего день назад, и выкрикивает имя подруги, стремясь вернуть ее назад. Голос ее срывается, охрипнув от пыли и криков. Кажется невозможным, что Амара все еще сжимает в руках сувенирную лампу с изображением подруги, а сама Британника уже мертва.

– Может, она все-таки выжила, – говорит Филос, крепко обнимая ее за плечи. – Но если и так, нам придется предоставить им со Стефанусом самим позаботиться о себе. Мы не можем продолжать их поиски.

– Наверное, у них был шанс выбраться на открытую местность.

Амара хватается за призрачную надежду, не желая даже думать о другом.

– Да, – соглашается Филос. – И Британника хотела бы, чтобы мы пошли дальше, а не ждали ее здесь.

Амара знает, что это правда. Жива ли Британника или мертва, она бы не хотела, чтобы они погибли во время ее поисков; она бы хотела, чтобы Амара сделала все ради жизни Бойца. Мысль о прозвище, которое Британника дала Руфине, вызывает новый прилив слез, и Амара беззвучно плачет, держа Филоса за руку, пока они идут дальше. Руфина рыдает все громче, но ни у Амары, ни у Филоса не хватает сил утешить дочь. В конце концов Руфина тоже затихает.

Катастрофа уничтожила все представления о времени и месте. Амара много раз проезжала по дороге Помпеи – Стабии в повозке, направляясь в роскошное поместье Деметрия, но в этом изменившемся, сером мире она не видит никаких ориентиров. По мере того как они продвигаются вперед, горе ее становится все глубже; рана в сердце, нанесенная смертью Британники, ноет, ослабляя волю к жизни. Единственное, чего она хочет, – это свернуться в клубок, как ее дочь, и зажмуриться от ужаса. Ее возмущает то, что Филос беспрестанно тянет ее за руку, увлекая за собой, в точно такой же беспросветный мрак, как и тот, что остался позади. Ужас захлестывает ее мысли, пока она не тонет в нем полностью. Ей хочется рухнуть на землю, даже понимая, что подняться она не сможет.

Она резко останавливается:

– Мне нужно немного отдохнуть.

– Мы не можем. – Филос снова тянет ее за собой. – Мы должны добраться до Стабий.

– Я не могу больше идти. – Амаре кажется, что ей нечем дышать. Дело не только в пепле: паника поглощает ее, погружая во тьму. – Без меня вы с Руфиной быстрее окажетесь в безопасности. Я слишком боюсь, Филос. Я не могу этого сделать. Не могу.

Филос тянет ее к обочине дороги, где не так сильно толкаются.

– Конечно можешь. Идем.

Его решимость заставляет Амару сильнее ощутить свое бессилие. Невозможно объяснить, что значит для нее потеря Британники, что ее переполняет не только горе, но и отчаяние. Сила Британники, ее мужество, ее бесстрашие и яростное жизнелюбие – все это заставляло Амару верить, что можно преодолеть любые трудности в жизни, если только она будет бороться изо всех сил. Смерть Британники – это смерть надежды. Амару душат рыдания.

– Нет. – Филос сжимает ее плечо. – Здесь ты не умрешь. Подумай обо всем, что ты уже пережила. Ты одна из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал. – Одной рукой он касается ее щеки, приближая ее лицо к себе, а другой обнимает Руфину, наполовину скрытую его плащом. – Вот почему я люблю тебя. Вот почему я всегда буду тебя любить.

В свете единственной лампы видно покрытое сажей лицо Филоса и пристальный взгляд его серых глаз. Искренняя нежность на его лице совершенно не сочетается с окружающим их кошмаром. На руках у него Руфина, ребенок, который должен был принести ему свободу. Мысль о дочери выдергивает Амару из стремительного падения. Британника мертва, но у нее все еще есть Руфина, которую нужно защитить. У нее есть Филос. Ее семья здесь. Амара не задумывается о последствиях своих слов – только об их истинности.

– Я тоже тебя люблю.

– Значит, ты пойдешь дальше?

Она кивает, принимая предложенный им дар, и крепче сжимает его руку, словно обещая не сдаваться.

Град камней немного ослабевает по мере приближения к Стабиям или хотя бы не усиливается. Они идут всё дальше, полностью исчерпав запасы воды Стефануса, и в конце концов, обогнув залив, видят далеко внизу городскую гавань. Она освещена факелами, как будто наступила ночь, хотя день, должно быть, только клонится к вечеру. В гавани, или, скорее, на берегу, пришвартованы два огромных военных корабля, затмевающие все остальные лодки, которые снуют рядом с ними.

– Это корабли римского флота, – удивляется Амара. – Как ты думаешь, адмирал здесь?

Впервые с тех пор, как они потеряли Британнику, в ней вспыхивает робкий огонек надежды при мысли о Плинии.

– Если он здесь, – говорит Филос, – то, возможно, нам удастся уплыть отсюда. Это намного лучше, чем идти в поместье Деметрия. Оттуда, наверное, уже все сбежали.

Они спешат по дороге, ведущей к берегу. К ним присоединяется еще несколько беженцев, но большинство упорно движутся по главной дороге, направляясь в Суррент. Попасть в Стабии непросто, поскольку они идут против потока беженцев и вынуждены пробиваться сквозь толпу. На улицах люди грузят повозки и толпятся на тротуарах, запирая двери и ставни перед тем, как бежать от ярости горы. Судя по количеству заколоченных магазинов, многие уже сбежали. Амара и Филос пробираются через пустеющий город к морю.

Военные корабли, возвышающиеся над портом, привлекают толпы людей, которые, должно быть, надеются попасть на борт, хотя волны, захлестывающие гавань, слишком свирепы, чтобы корабль мог отплыть. Амара, прищурившись, вглядывается в солдат преторианской гвардии, стоящих на берегу, и отчаянно надеется увидеть среди них Плиния. Сначала она решает, что человек в центре лишь похож на адмирала, но потом ее охватывает облегчение.

– Это он!

Они поспешно подходят к солдатам, и Амара бросается к ближайшему из них.

– Пожалуйста, – просит она, сжимая руку мужчины. – Я вольноотпущенная адмирала, Плиния Амара. Пожалуйста, отведите меня к нему! – Мужчина смотрит на нее с подозрением. – Это мой… вольноотпущенный, Филос. И моя дочь Руфина. Адмирал узнает меня, клянусь вам. Он привез меня из Рима в Мизен всего несколько недель назад, после похорон императора. А затем я отправилась в Помпеи. Мы прошли весь путь оттуда пешком.

Ее осведомленность о последних передвижениях командира, похоже, убеждает солдата.

– Тогда идем, – говорит он и ведет ее через толпу к месту, где стоит адмирал. Солдат подходит к Плинию, который разговаривает с другим мужчиной. Плиний раздражен тем, что его прервали, но затем его взгляд падает на Амару. На мгновение он замирает, видимо не сразу узнав свою вольноотпущенницу; Амара понимает, что с головой, замотанной тканью, и лицом, почерневшим от пепла, она представляет собой странное зрелище.

– Амара? – спрашивает, наконец, Плиний. – Это действительно ты? Как ты сюда попала?

В знакомом звуке его голоса обещание безопасности. Амара сжимает протянутые руки Плиния, чуть не плача от облегчения. Она с трудом удерживается от того, чтобы не расцеловать его.

– Мы отправились в путь из Помпеев, – говорит она. – Я хотела добраться до поместья Деметрия.

– Ты шла пешком? Моя дорогая девочка, ты, должно быть, совсем измучена. – Плиний поворачивается к своему спутнику, который, кажется, совсем не рад внезапно лишиться внимания адмирала. – Помпониан, это моя вольноотпущенная, Плиния Амара. Она обручена с нашим другом Деметрием, с которым, как мне известно, ты уже знаком.

Тон Плиния абсолютно спокоен, как будто это не более чем обычное светское представление. Помпониан, все еще слегка недовольный, тем не менее кланяется Амаре, вспомнив о манерах.

– Тогда приглашаю тебя, Плиния Амара, присоединиться к нам в моем доме. Мы надеялись уплыть морем, но придется подождать, пока не утихнут порывы ветра.

Они все смотрят в сторону стоящих на мели военных кораблей. Судя по черным волнам, которые сейчас бьются о причал, в ближайшее время им не уплыть.

– Не очень-то похоже на спасательную операцию, – говорит Плиний с нотками веселья в голосе, несмотря на всю тяжесть их положения. – Приношу всем свои извинения. Но, думаю, что сейчас лучшим решением будет укрыться в доме и надеяться, что буря уляжется.

Следом за Помпонианом и толпой его слуг, они покидают гавань. Филос больше не держит Амару за руку. Она чувствует, что он идет чуть позади нее, вернувшись к роли слуги. Ей кажется, что, после всего произошедшего на дороге, это предательство, но она не может обернуться.

Дом Помпониана находится на главной улице, ведущей к Форуму Стабий. Это огромное здание, и его размер создает иллюзию мощи. Все лавки, как обычно, расположенные по обе стороны от его гигантских дверей, закрыты и смотрят слепыми от деревянных ставень витринами на улицу. Все толпятся на пороге, пока привратник не впускает их, кланяясь хозяину; Амара переступает порог, украшенный прекрасной черно-белой мозаикой с изображением двух дельфинов, игриво плавающих с нереидой.

Атриум ярко освещен факелами и масляными лампами. Амара моргает, оглядывая расписные стены, украшенные позолоченными фресками с изображением Геркулеса. Впервые с тех пор, как покинула дом Юлии, она может ясно видеть, и это мгновенно вызывает прилив бодрости. За главным входом раскинулся большой внутренний двор и сад, откуда открывается вид на потемневшее небо над головой. С такого расстояния падающий пепел и камни можно принять за дождь, хотя резкий стук по крыше слишком громок и ничуть не успокаивает – даже самый сильный град так не барабанит.

– Прости, что у тебя вдруг столько гостей к ужину, – говорит Плиний Помпониану, повысив голос, чтобы перекрыть шум. – Может быть, я приму ванну, перед тем как сесть за стол?

Все, включая Амару, удивленно смотрят на него.

– Даже если это конец света, – с вызовом произносит Плиний, – я не хочу есть свой последний ужин в таком виде, будто провел полдня в кузнице Вулкана. И тебе тоже не мешало бы принять ванну, Амара, или хотя бы привести в порядок лицо. Я тебя с трудом узнаю. – Он обводит его рукой, недовольно поджав губы. – Ты словно в угольной шахте побывала.

– Действительно, нам всем следует принять ванну перед ужином, – соглашается Помпониан, возможно находя силы в обыденности слов гостя.

Он кивает стоящему рядом человеку, должно быть управителю дома, и тот в свою очередь спешит проследить за тем, чтобы распоряжение хозяина было исполнено. Помпониан и Плиний по крытой колоннаде направляются в заднюю часть дома, где должны находиться термы. Рядом с Амарой появляется девушка-рабыня.

– Проводить госпожу в ее комнату? – спрашивает девушка.

– Через минуту, спасибо, – отвечает Амара. Она поворачивается к Филосу, который разматывает ткань, удерживающую Руфину на его груди, и будит ее.

Руфина начинает плакать.

– Тише, – успокаивает Филос. – Ты в полной безопасности. Мы сейчас у покровителя твоей матери, адмирала римского флота. В Стабиях.

– Я хочу домой, – хнычет Руфина. – Я хочу к Юлии, я хочу к Ливии.

Упоминание о двух отсутствующих подругах рушит едва возникшую у Амары надежду на лучшее. Кажется, что впереди еще больше горя, и невозможно смириться, что ее сердце вновь будет разбито так скоро после смерти Британники. Она сбрасывает на пол две тяжелые сумки, которые несла из Помпеев, спеша успокоить дочь.

– Я уверена, что мы скоро увидим их, любовь моя, – говорит она, когда Филос передает ей Руфину. Она прижимает дочь к себе, гладит ее по голове; тельце Руфины горячее и влажное от пота. – Пойдем со мной, искупаемся, тебе станет лучше.

– Не бросай меня, – плачет Руфина, перегнувшись через плечо матери и ухватившись за плащ Филоса. – Я хочу с тобой!

– Я буду рядом, с другими слугами, малышка, – успокаивает ее Филос, передавая деревянную куклу, которая, должно быть, неудобно вжималась ему в грудь весь их путь из Помпеев. – Я никуда не уйду, обещаю. – Он ловит взгляд Амары, и на одно безумное мгновение она едва не просит его пойти с ними. Расставание кажется неестественным.

Амара отворачивается от Филоса, унося все еще плачущую Руфину, и следом за служанкой идет в одну из комнат с видом на двор.

– Не знаю, сколько воды я смогу принести, – говорит девушка, дрожащей рукой ставя масляную лампу, явно напуганная тем, что ее отправят к колодцу в разгар страшной бури, бушующей снаружи.

– Пожалуйста, не тревожься, – произносит Амара. – Немного воды, чтобы попить и умыться, нам хватит. – Девушка кивает и удаляется из комнаты.

Плач Руфины переходит в хныканье. Амара садится за туалетный столик, на который рабыня поставила лампу, устраивает дочь на колени и прижимает к себе.

– Вот так, – говорит она. – Юлия наверняка голодна, правда? – Она ставит куклу на ноги, поддерживая ее. – Думаю, нам стоит взять ее с собой на ужин.

– Мне нужно пописать, – шмыгает носом дочь.

Амара встает, оставляя Руфину сидеть на табурете, скорбно глядя на Юлию, и ищет горшок. Это нелегкая задача для уважаемой дамы, но она не намерена беспокоить рабов, которым хватает борьбы с собственными страхами и без дополнительных забот о нуждах гостей Помпониана. Единственная лампа не дает достаточно света, и комната кажется мрачнее из-за выкрашенных в темное стен, на которых бледными тенями проступают купидоны и цветы. Амаре приходится вслепую шарить под кроватью, чтобы найти горшок. Едва они с Руфиной облегчаются, как возвращается рабыня с большим подносом. На нем стоят серебряный кувшин, два дорогих бокала, стопка ткани и большой таз с водой. Если бы не усиливающийся стук по крыше, сцена была бы по-домашнему уютной.

– Спасибо, – говорит Амара, когда девушка ставит поднос. Вдвоем с Руфиной они быстро выпивают всю воду из кувшина; горло Амары пересохло и болит от пепла. Она наблюдает, как рабыня моет лицо и руки дочери, вытирая их льняным полотенцем. Затем наступает очередь Амары. Руфину в значительной степени защищал плащ Филоса, чего нельзя сказать о ее матери. Судя по почерневшему полотенцу, Плиний, сравнивший Амару с шахтером, был довольно точен.

– Спасибо, – говорит Амара рабыне, когда та заканчивает.

– Может быть, теперь проводить госпожу в столовую? – спрашивает девушка.

Амара следует за ней, посадив Руфину на бедро. Зимняя столовая Помпониана – большая, элегантная комната, выкрашенная в зеленый цвет, с тремя огромными диванами. На них уже сидят две женщины – одна лет пятидесяти, другая гораздо моложе. Рабыня моет ноги Амаре перед входом в комнату, пачкая еще одно полотенце. Амара вздрагивает, когда ткань касается стертой кожи.

– Я – Волусия, – заявляет пожилая женщина вошедшей Амаре с видом хозяйки, которая не позволит даже концу света испортить ужин. – Жена Помпониана. Это моя дочь Корнелия, которая вместе с мужем приехала к нам из Суррента.

Амара садится на диван напротив, остро чувствуя, насколько грязна ее одежда, и устраивает на руках Руфину.

– Я Амара, вольноотпущенная адмирала, обрученная с Деметрием. Это моя дочь, Руфина. Рада познакомиться с вами обеими.

В отличие от матери, Корнелия, сгорбившаяся на диване, явно испугана. Ей едва удается пробормотать приветствие в ответ. Амара оглядывает комнату, пытаясь придумать, что еще сказать.

– Живопись в вашем доме великолепна. Мы словно сидим рядом с Пенелопой и ее станком – я никогда раньше не видела, чтобы ее так изображали.

У Волусии довольный вид.

– Ткачество – это умение, которым должны владеть все женщины. Иногда я сама тку одежду мужу.

Амара вежливо кивает в ответ, надеясь, что ее не спросят, ткет ли она для Деметрия, когда появляется Плиний с хозяином и молодым человеком, должно быть зятем Помпониана.

– Видите, – радостно заявляет Плиний, – я знал, что после ванны у всех нас прояснится в голове. – Все улыбаются, хотя видно, что им тяжело дается это притворство. Входят два раба с тарелками еды и ставят их на маленькие столики рядом с диванами. Амара задумывается, каково им, обязанным прислуживать в такое время. Плиний выбирает жареную птичку и несколько вареных яиц. – Твое гостеприимство, как всегда, на высоте, Волусия.

Никто больше не проявляет желания поддержать беседу, но после бокала вина все становятся немного смелее, хотя и не совсем соответствуют настроению адмирала.

– Как, по-твоему, есть надежда, что подует попутный ветер? – спрашивает Помпониан.

– Пока особой надежды нет, – признаётся Плиний. – Но завтра будет новый день.

– Мы же не станем ждать до завтра, правда? – всхлипывает Корнелия. – О! Лучше бы мы вообще не уезжали из Суррента!

Она начинает плакать. Ее муж Максимус, на вид не менее несчастный, похлопывает ее по плечу.

– Что ж, после ужина мы могли бы выглянуть наружу, – соглашается Плиний. – Посмотрим, что там с погодой.

Они продолжают трапезу, хотя из всех присутствующих аппетит, похоже, разыгрался лишь у Руфины. Амара кормит голодную дочь кусочками яиц и птицы, а Волусия мужественно расспрашивает ее о подготовке к свадьбе. Амара отвечает, что она должна была состояться здесь, в Стабиях, во время Сатурналий. На этом Волусия замолкает, и все смотрят друг на друга, гадая, как будут выглядеть Стабии в декабре. Они заставляют себя продолжить трапезу и беседу, хотя ее ведет в основном Плиний, чья живость немного раздражает. Амара то и дело смотрит на него, пытаясь понять, действительно ли он так спокоен, как кажется. Его маска остается безупречной до тех пор, пока дом не сотрясается от легкого толчка, заставившего дребезжать бокалы. Только тогда на его лице мелькает тревога, даже страх.

– Может быть, нам стоит выйти на улицу, – говорит он, – и посмотреть, что там с бурей.

Все вскакивают с диванов, своей поспешностью противореча показному спокойствию. Амара крепко обнимает Руфину, когда они направляются в сад, расположенный в задней части дома, и укрываются под колоннадой. Амара смотрит на Везувий – и у нее перехватывает дыхание. Гора пылает в ночи, пламя вырывается на ее склоны со злобным остервенением вражеской армии. Огромные столбы дыма поднимаются над ее вершиной, исторгаясь из бушующей в ее сердце кузницы, и в вышине их пронзают молнии и вспышки огня. Зрелище настолько ошеломляет, что Амара лишается дара речи. Корнелия начинает рыдать, и даже Волусия отворачивается, уткнувшись лицом в плечо мужа. Амара прижимает к себе Руфину, уверенная, что та в полном ужасе, но дочь смотрит на Везувий без слез, завороженная видом пламени.

– Я думаю, – медленно произносит Плиний, – некоторые крестьяне, должно быть, оставили костры, когда бежали.

– Крестьяне? – недоверчиво переспрашивает Помпониан. – Гора в огне!

Плиний пронизывает Помпониана взглядом, прежде чем предостерегающе указать ему на рыдающую Корнелию.

– Да, – твердо говорит он. – Крестьяне. Или, возможно, какие-то дома загорелись, когда люди ушли из этой местности. Во всяком случае, нам здесь нечего опасаться.

Два старых друга смотрят друг на друга.

– Может, ты и прав, – бормочет Помпониан. Затем откашливается. – Незачем так рыдать, девочка. Адмирал говорит, что это всего лишь несколько домашних пожаров. Давайте вернемся под крышу.

Семья уходит, а Амара остается стоять с Плинием, который достал из складок мантии восковую табличку. Он открывает ее и смотрит на гору, а затем делает пометки, описывая необычные явления, происходящие у него на глазах.

– Ты не думаешь, что это крестьяне, – говорит Амара, когда он, наконец, убирает табличку. Это не вопрос.

– Как проницательно с твоей стороны, – сухо отвечает Плиний. – Нет, я не думаю, что крестьяне подожгли всю гору. Везувий – это явно еще одна Этна. Хотя и более злобный зверь, чем его сицилийская кузина. – Он наклоняется, чтобы поднять один из множества упавших на пол камней, и поворачивает его в пальцах. – Смотрите, видите, пемза. Вся в дырах. Если бы она не была такой легкой, вес всех этих обломков уже обрушил бы крышу. – Он протягивает пемзу Руфине, и та рассматривает ее с детским любопытством, не уступающим адмиральскому.

Амара не может сдержать единственный вопрос, который ее волнует:

– Мы выживем?

Плиний смотрит на Руфину, все еще разглядывающую пемзу; ее крошечное личико сияет оранжевым в нездешнем свете. Он гладит ребенка по волосам.

– Я прочитал много книг, но пока не нашел ни одной, которая могла бы предсказывать будущее. – Он улыбается Амаре, и она чувствует прилив любви к этому странному, необъяснимому человеку, который сделал так много, чтобы изменить ход ее жизни. – Тем не менее я прибыл сюда, чтобы организовать спасательную операцию. А ты знаешь, как я не люблю, когда мои планы срываются. – Он собирается уходить. – Кажется, сейчас вполне можно вздремнуть, да?

ГЛАВА 19

В других местах к этому времени уже рассвело, но они всё еще находились во тьме, несравнимой с самой беспросветной ночью; ее они разгоняли, зажигая факелы и лампы.

Плиний ложится спать; все остальные не смыкают глаз всю ночь, собравшись в атриуме. Рабы сгрудились на полу в углу, и Филос среди них, а хозяева и Амара сидят на скамьях. С наступлением ночи дом начинают сотрясать подземные толчки, постепенно усиливающиеся и напоминающие Амаре о родовых муках, которые она когда-то перенесла. Руфина дремлет у нее на коленях. Она тяжелая, и у Амары немеют ноги, но она просто не смогла оставить дочь спать в другой комнате, без присмотра. Тихое, уютное сопение Руфины совершенно не вяжется с напряжением, сковавшим всех остальных в комнате. Все наблюдают за тем, как в центральном бассейне растет пирамида из пепла и камней, которые без устали сыплются через отверстие в крыше. По мере того как падает все больше камней, они высыпаются за край бассейна, ползут по плиткам в сторону людей. То же самое происходит в саду и внутреннем дворе.

– Если мы останемся здесь, нас заживо засыплет в собственном доме, – говорит Волусия, нарушая молчание. – Может, адмирал хотя бы попытается отплыть?

– Ты не была в гавани, – огрызается Помпониан. – Это невозможно.

После очередного толчка по штукатурке расписных стен ползут трещины, словно лев Геракла рвет когтями сцены подвигов героя.

– Мы умрем, – плачет Корнелия, уткнувшись в плечо мужа.

Несколько слуг тоже плачут. Амара не сводит глаз с Филоса. Он смотрит в сад, и его лицо совершенно неподвижно.

– Как может Плиний спать в такой момент? Я отсюда слышу его храп! – восклицает Волусия.

– У него астма, – говорит Помпониан. – Вряд ли весь этот пепел вокруг идет ему на пользу.

– Тогда почему мы не уходим? – Едва Волусия произносит эти слова, как дом сотрясает особенно сильный толчок.

Несколько человек вскрикивают. Одна из мраморных колонн в саду трескается – и край колоннады, опирающийся на нее, проседает вниз.

– Довольно, – кричит Волусия. – Я разбужу его. Если не разбудить его сейчас, то мы едва ли откроем дверь, когда весь двор засыплет пеплом.

Она жестом отправляет домоправителя разбудить адмирала. Тот поспешно проходит по уцелевшей стороне колоннады, пробираясь через камни.

Через некоторое время появляется Плиний. Он опирается рукой на стену, и даже на расстоянии Амара видит, как судорожно вздымается и опускается его грудь при дыхании.

– Что ж, – начинает он, но его прерывает приступ кашля. – Что ж, – повторяет он снова, – похоже, ситуация стала еще более напряженной.

Земля снова сотрясается, и на этот раз треснувший столб раскалывается, увлекая за собой крышу в конце сада, брызнувшую обломками кирпича и черепицы. Корнелия кричит, призывая богиню Юнону спасти ее. Амара инстинктивно склоняется над Руфиной, словно ее хрупкое тело способно как-то защитить дочь от тяжести обрушившегося здания. Грохот землетрясения и стук собственного сердца звучат в ее голове так громко, что Амара не может их различить. Ее дочь даже не просыпается. Наконец толчки стихают.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит Волусия, поднимаясь на ноги и упираясь рукой в стену, словно это как-то поможет ей устоять на ногах. – Дом разваливается! Мы должны попытаться отплыть.

– Не уверен, что это возможно, – говорит Плиний. – Но вынужден согласиться, что дом скоро не сможет нас защитить.

– Где же нам найти безопасное укрытие? – спрашивает Амара, все еще надеясь, что Плиний знает ответ на этот неразрешимый вопрос.

– Как можно дальше от горы, – отвечает Плиний. – Так же, как ты догадалась поступить до этого.

Весь дом готовится к уходу, все двигаются быстро, хотя опасность, грозящая им снаружи, вряд ли предпочтительнее, чем опасность, таящаяся в самом доме. Амара и Филос снова привязывают Руфину к отцу, но на этот раз она морщится и плачет, раздраженная тем, что ее разбудили. Филос покачивается, пытаясь убаюкать ее, а Амара нагружает его и себя сумками. Затем они снова кутаются в свои грязные плащи с мягкими капюшонами. Амара так устала от страха и недосыпания, что не уверена, шатается ли она на ногах от усталости или от непрерывно сотрясающей землю дрожи. Она чувствует, как Филос сжимает ее локоть, помогая удержаться на ногах.

Волусия приказывает рабам принести все подушки из дома в атриум. Когда на полу вырастает огромная куча, каждый берет по подушке, чтобы привязать к голове: сначала свободные, а потом рабы – то, что осталось. После бурной дискуссии Помпониан отказывает жене в просьбе собрать еще больше ценностей.

– У нас нет времени, – заявляет он. – Большая часть уже погружена в лодку. Придется обойтись этим.

Домоправитель раздает лампы и факелы всем домочадцам, в том числе и маленьким детям, мелькающим среди рабов, чтобы у всех был свет. Амара вспоминает о Примигении и Сервиусе, гадает, остались ли они в Помпеях вместе с Ливией и Юлией и что сказал им Филос, когда пытался убедить их уйти. Она надеется, что они в безопасности; слишком большое несчастье обрушилось на них, чтобы помнить о ревности.

Когда все готовы, привратник отпирает двери и распахивает их внутрь. На него обрушивается куча пепла и камней, которые сыплются на мозаику с дельфинами, заваливая его ноги и заставляя вскрикнуть от потрясения. Домоправитель и еще несколько рабов спешат ему на помощь, тщетно пытаясь проложить путь через завалы. Кучи пемзы подняли уровень улицы, и всем приходится карабкаться из дома вверх, как будто поднимаясь по крутому склону. Волусия была права, говоря о том, что их могло бы засыпать заживо.

После того как все выходят, Помпониан требует запереть двери от воров, на что тратится еще немало времени. После нескольких неудачных попыток, когда бедные рабы изо всех сил пытаются удержать створками поток камней, текущих в дом, их хозяин признаёт бесплодность этой затеи.

Невозможно просто пройти по улице, приходится пробираться вброд. Воздух давит на Амару все сильнее по мере того, как ноги глубже уходят в пепел и камни. Она инстинктивно тянется к Филосу, и они бредут вперед рука об руку. Город по-прежнему сотрясают подземные толчки, здания вокруг них трещат и шатаются. Амара знает, что подушка, привязанная к голове, не защитит ее от рушащегося дома, но после всех пережитых ими ужасов, она почти не чувствует страха. Им ничего не остается, кроме как продолжать идти.

Их путь короток, но утомителен, и когда они выходят на открытое пространство гавани, то Амаре ненадолго становится легче. Здесь не так много обломков, как на узких улочках, хотя темнота кажется еще более беспросветной. В отсутствие зданий, на которые падал свет их факелов, их небольшое сборище выглядит так, словно это все выжившие Стабий, а остальных поглотил черный пепел. Плиний кашляет так сильно, что Амара не понимает, как он еще держится на ногах, но он настаивает на том, чтобы пойти на берег и оценить волны. Они следуют за ним, поскальзываясь и оступаясь на пути к краю гавани. Даже не видя, что там вдалеке, Амара понимает, что в черных просторах моря спасения не найти. Мало того, что волны всё еще слишком яростны и высоки, чтобы пускаться в плавание, так еще и корабли завалены обломками, из-за которых береговая линия, похоже, отступила от гавани. И пусть примерно этого они и ожидали, но разочарование все равно сокрушительное. Какой-то частичкой разума Амара осмелилась представить, как она усаживает Руфину на корабль, как Плиний собирает их всех вместе, а затем приказывает своим людям отплыть в безопасный Рим.

Похоже, все цеплялись за одну и ту же фантазию. И теперь они стоят, сжимая в руках факелы, и смотрят на Плиния, как дети на родителя, как будто у адмирала, вопреки всему, есть ответы на все вопросы. Он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но вместо этого заходится кашлем, на этот раз неудержимым. С ужасом Амара осознаёт, что его тело бьют судороги. Он не может дышать. Один из рабов поддерживает его, пока Плиний силится вздохнуть.

– У адмирала приступ астмы, – кричит Амара. – Ему нужно больше места. Ему нужен отдых.

– Здесь? – восклицает Помпониан, и на его лице отражается страх. – Здесь не место для отдыха!

Один из матросов, охраняющих корабли, расстилает покрывало, и Плиний садится, как будто ноги его больше не держат. Постепенно судороги стихают.

– Вода может помочь, – говорит Амара и протягивает адмиралу флягу.

Плиний берет ее, глотая жидкость между глубокими свистящими вдохами.

– Спасибо, – произносит Плиний неузнаваемо хриплым голосом. – Думаю, будет лучше, – продолжает он, глядя на испуганные лица своих друзей, – если вы сейчас уберетесь как можно дальше от Стабий. – Плиний замолкает, хватая воздух, как рыба, бьющаяся на суше. Когда он снова начинает говорить, ему приходится делать паузы после каждого слова, вызывающего явную боль. – Мои люди помогут вам. Я отдохну здесь и присоединюсь к вам позже.

– Но мы не можем оставить тебя здесь одного! – кричит Помпониан. – Как ты пойдешь за нами?

– Иди, – говорит Плиний, и его грудь вздымается от затраченных на речь усилий. – Пожалуйста.

– Делай, что он говорит, – шипит Волусия.

Помпониан начинает спорить, но тут следует сильный толчок. Амара падает на землю, приземляясь на покрывало рядом с Плинием. Военные корабли бешено раскачиваются, их мачты трещат, и в темноте она слышит оглушительный рев и грохот рушащихся зданий в городе позади. Жара обрушивается на них волной, в воздухе ощущается привкус серы, и Амара задыхается от едкого зловония. Рабы кидаются врассыпную, повинуясь приказу главного господина – Смерти. Бросив последний мучительный взгляд на адмирала, Помпониан тоже поворачивается и бежит, оскальзываясь на камнях, вслед за своей семьей. Даже солдаты, то ли от страха, то ли повинуясь слову своего командира, бегут прочь. Филос и Амара пытаются поднять Плиния на ноги, но он лежит мертвым грузом.

– Пожалуйста, попробуй встать, – умоляет она. – Ты должен попытаться. Пожалуйста. Я не могу бросить тебя здесь.

– Амара, – задыхается Плиний, и, хотя его лицо искажено болью, она слышит в его голосе недовольство. – Не растрачивай свободу, которую я тебе дал. Не… – Плиний снова заходится кашлем, но на этот раз ему не удается снова заговорить: он задыхается в воздухе, полном серы.

Филос опускается на колени рядом с адмиралом.

– Ты не должен оставаться здесь, – говорит он. – Если ты обнимешь меня за плечи, я помогу тебе идти.

– Пожалуйста, – снова умоляет Амара, прижимаясь лицом к его лицу. – Пожалуйста, постарайся.

Плиний, полностью без сил, лежит на спине, и на него сыплется пепел. Амара пытается смахнуть пепел с его лица, но он падает все гуще. Плиний смотрит на нее с отчаянием в глазах, не в силах найти дыхание, чтобы заговорить. Вместо этого он поднимает руку, вскидывает ее и указывает в ту сторону, куда бежали остальные, и жест его однозначен. Иди.

Амара хочет сказать что-то, что подарит Плинию успокоение в темноте, но не находит слов. Вместо этого она наклоняется и целует его в лоб, прижимаясь губами к его коже, чтобы последнее для него касание человека было полно любви. Затем она берет Филоса за руку, позволяя ему поднять себя на ноги, и оставляет Плиния умирать в одиночестве на берегу.

ГЛАВА 20

Ужасающее черное облако, расколотое летящими в стороны огненными вспышками, разошлось, открывая длинные полыхающие фигуры, похожие на вспышки молний, только больше.

Темнота, окружающая их на пути из Стабий, почему-то пугает сильнее, чем все, что было до этого. Потеря Плиния, последовавшая сразу за потерей Британники, настолько ошеломляет, что Амара даже не может заплакать.

Вместо этого она крепко прижимается к Филосу. Его рука – все, что удерживает ее в мире живых.

Поначалу они вслепую пересекают гавань, держась подальше от зданий, которые опасно сотрясаются от ставших уже почти непрерывными толчков. В удушливом черном воздухе невозможно найти главную дорогу, и они выходят из гавани на тропу, идущую вдоль береговой линии. Филос несет горящий факел, гораздо более яркий, чем масляная лампа, которую Амара взяла с собой, – та самая сувенирная лампа, которую она купила на играх в Помпеях целую жизнь назад. Света от факела хватает, чтобы видеть лишь на шаг вперед, и они часто спотыкаются, теряя равновесие от судорог земли. Пятна света на тропе выхватывают лица других беженцев, как небольших групп, так и одиночек. Пусть на этой тропе они далеко не единственные, это совсем не похоже на вчерашнее столпотворение на главной дороге. Большинство встреченных ими людей слабы: пожилые люди, глубоко беременная девушка, люди, которые, возможно, пытались переждать бурю, пока ожидание не стало опаснее бегства.

Они еще не слишком далеко отошли от Стабий, когда раздается грохот, напоминающий раскаты грома. Какая-то старуха хватается за Филоса, когда они проходят мимо.

– Гора! Гора! – кричит она, указывая в ту сторону, откуда они пришли.

Амара оглядывается через плечо. Везувия не видно, вместо него вдалеке темнеет гигантская черная туча, подсвеченная вспышками пламени и молниями. Она стремительно расползается по краям, направляясь на юг. Дует горячий ветер, несущий всепоглощающий серный смрад. Люди на тропе кричат, а старуха рядом с ней взывает к богам, умоляя бессмертных вмешаться. Амара крепко держится за Филоса, Руфина плачет между ними. Без слов ясно: Филос тоже верит в то, что их жизни сейчас оборвутся. Он тянет ее вниз, усаживая на обочину, и обнимает, чтобы как можно лучше защитить ее и Руфину от грядущей беды. Прижавшись к нему, Амара кладет руку на вздрагивающее от рыданий тело своего ребенка. Непостижимо, что они вот так погибнут. Амара слишком потрясена, чтобы бояться, ее разум не в силах поверить в ожидающую их пустоту, как Плиний когда-то описал смерть. Они прячутся в темноте, а рев все нарастает.

На них обрушивается порыв обжигающе горячего воздуха, еще более сокрушительный из-за пыли и обломков, которые он разбрасывает на своем пути. Амару толкает вперед, Филоса тоже, и они прижимаются друг к другу, пытаясь устоять против ярости горы. Амара закрывает глаза. Она еще теснее льнет к Филосу, помогая ему прикрыть Руфину, стараясь защитить ее их телами.

Так они и сидят, не в силах пошевелиться, пока, наконец, жара не становится менее удушающей, а пепел хоть и продолжает падать, но уже не так яростно. Люди снова начинают стонать и плакать, старуха кашляет, и Амара понимает, что они выжили, какого бы демона не пронесло мимо них. Они с Филосом выпрямляются, утешая Руфину, совсем притихшую от страха.

Амара оглядывается на Везувий. На его склонах полыхают пожары, и в других местах по всей еще темной округе видны вспышки пламени, но гигантская туча, похоже, уже исчезла, разлетаясь по всей Кампании. Филос оглядывает землю в поисках факела, погасшего во время взрыва. Он находит еще дымящийся факел, который дал ему Помпониан, и дует на него, пока пламя не разгорается вновь.

– Нужно идти дальше, – говорит Филос и закашливается от усилий, потраченных на эти слова. – Вдруг Везувий еще чем-нибудь в нас швырнет.

Они неуверенно поднимаются на ноги, а старуха наблюдает за ними, сидя на обочине.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает Филос, протягивая руку.

– Мои сын и невестка, – говорит старуха. – Я потеряла их в темноте.

– Может быть, мы найдем их на тропе? – предполагает Амара.

Старуха оглядывается по сторонам, глаза на ее покрытом пеплом лице сияют белизной.

– Я не знаю, где искать.

– Тогда мы поможем тебе, – говорит Филос. – Вот, я могу немного тебя поддержать. – С трудом Филосу удается поднять старуху на ноги и обнять ее за плечи. – Ну вот, не так уж плохо. Как давно ты потеряла сына?

– Я не помню, – отвечает женщина.

Новая спутница еще больше замедляет их путешествие. Ее присутствие заставляет Амару вспомнить о Плинии, и ей грустно от того, что Филос смог спасти незнакомку, а адмирал погиб. Ее захлестывает гнев. Почему Плиний даже не попытался? Как он мог вот так сдаться? От одной мысли о том, что он лежит один в темноте, не в силах вздохнуть, ее начинает тошнить. Гнев быстро переходит в зыбучие пески вины. Она должна была остаться с ним. Даже если бы могла только держать его за руку и смотреть, как он умирает. Амара знает: неважно, что Плиний приказал ей уйти, что все остальные друзья бросили его, что они ничего не могли сделать, чтобы спасти ему жизнь, – ее всегда будет преследовать мысль, что он умер в одиночестве.

Они делают короткую остановку, и Филос делится водой со старухой, которую зовут Кассия. Ее руки дрожат, когда она берет бурдюк, который Стефанус вынес из Помпеев и который Филос решил наполнить в доме Помпониана.

– Мне очень жаль, – говорит Кассия, возвращая ему бурдюк. – Но, боюсь, я не превращусь сейчас в богиню Геру, чтобы вознаградить вас за доброту к незнакомке.

Шутка настолько неожиданная, что Амаре и Филосу требуется мгновение, чтобы понять ее: Кассия в роли одного из замаскированных олимпийских богов, пришедшая узнать, способен ли легендарный герой на сострадание. Это против воли вызывает у Амары улыбку.

– Ну, я тоже не Ясон из аргонавтов, – смеется Филос. – Хотя найти золотое руно может быть проще, чем добраться до Суррента сегодня.

– Вы с семьей не обсуждали, где встретиться в городе, если вы разлучитесь? – спрашивает Амара, подозревая, что Кассия может пройти с ними весь путь.

Кассия качает головой:

– Я надеялась, что мы найдем их к этому времени.

Никто из них не произносит того, о чем, вероятно, все они думают. Что ее сын мертв.

Филос снова помогает Кассии подняться на ноги, ободряюще улыбается, когда она опирается на него, и не выказывает ни малейшего намека на усталость, которая, Амара уверена, валит его с ног. Вместо этого он ведет себя так, словно Кассия вовсе не бремя. Его доброта – это искра, освещающая многие воспоминания, которые Амара постаралась спрятать поглубже: об уважении, с которым Филос относился к ней, живущей в борделе; о нежности к ней как к любовнице; о его самоотверженной заботе о Руфине. Амара всегда знала, что Филос добр, но не понимала, возможно, до сих пор, сколько силы ему требуется, чтобы отказаться делать только то, что выгодно, когда именно этого и ждут от раба.

– Может, мне забрать на время у тебя сумку? – спрашивает она, не в силах по-другому показать Филосу, что понимает, какой груз он несет.

– Нет, нет, ты и так делаешь достаточно. Не волнуйся.

Они идут дальше по тропе. Град из камней утих, но пепел все еще падает, и они продвигаются вперед мучительно медленно. Время от времени им приходится останавливаться, так как земля дрожит. Присутствие Кассии замедляет их продвижение, но вместе с тем дает им цель, возможность сосредоточиться на чем-то, кроме собственных страхов и страданий. Поток людей идет в одном направлении, поэтому, когда Амара замечает движущееся им навстречу пламя от высоко поднятого факела, она указывает на него Кассии:

– Может быть, это твой сын?

В темноте трудно разглядеть то, что вдали, поэтому они останавливаются и ждут.

– Да, – восклицает Кассия. – Да, это он!

Амара наблюдает за приближением молодой пары с чувством глубокого облегчения, предвкушая радостное воссоединение.

– Вот ты где! – раздраженно говорит мужчина, не приветствуя ни Филоса, ни Амару. – Почему ты ушла невесть куда?

– Мне так жаль, – отвечает Кассия. – Я потеряла вас из виду.

– Твоей матери трудно дышать, – перебивает его Филос. – Думаю, ей нужна твоя поддержка.

Мужчина нетерпеливо протягивает Кассии руку, а женщина рядом с ним, похоже его жена, смотрит на Филоса с подозрением.

– Спасибо, что позаботился о ней, – сухо говорит она. – Боюсь, у нас нечем тебя наградить.

Филос смотрит в ответ; его лицо, освещенное факелом, непроницаемо.

– А я и не просил, – отвечает он. Затем поворачивается к Кассии: – Легкого пути, друг мой. Твоя компания скрасила наш путь.

Он протягивает руку Амаре, и они вместе идут по тропе, оставив Кассию и ее неблагодарную семью позади.

Проходят часы, но они настолько оцепенели от горя и усталости, что поначалу не замечают, как день становится все светлее. Амара так привыкла к темноте, что свет кажется лишь иллюзией, но вскоре его уже трудно не заметить. Солнце потихоньку пробивается сквозь дымку, и облака пыли рассеиваются. Филос поворачивается к ней, рукой придерживая Руфину, и на его лице вспыхивает отблеск надежды. Они гасят факел, воткнув его в пепел, грязными сугробами высящийся вокруг них. Чем яснее воздух, тем очевиднее, как разительно изменился мир. Все вокруг серо, засыпано пеплом и камнями, оставляющими за собой унылое бесплодие и разруху. Даже морю досталось. Обломки растянули полосу прибрежной земли, и мутная пена разбивается о новый, изломанный берег далеко внизу.

Пепел и камни больше не падают. Через некоторое время путники рискуют разобрать свои жаркие, пропотевшие капюшоны. В сумках нет места для новой ткани, и Филос увязывает все в узел, чтобы удобнее было нести. Его дорогой красный плащ испорчен, лицо измазано и черно от пыли, а в волосах Руфины пыль оставила бело-серые пряди, как у старухи. Амара знает, что выглядит не лучше: ее волосы прилипли ко лбу от пота, как будто она побывала в парной в банях у Юлии.

С притоком солнечного света Руфина оправляется от ужасов ночи и становится бодрее. Амара с облегчением слышит, что ее дочь все больше похожа на себя – спрашивает, куда они идут, выражает недовольство всем этим путешествием, – но попытки развлечь ее утомительны. Они с Филосом по очереди рассказывают Руфине сказки, и Амара начинает пересказывать басни, которые она не вспоминала уже много лет, услышанные когда-то от собственной матери. Она не так искусна, как Филос, который умеет голосом оживлять различных персонажей, и Руфина вскоре велит матери прекратить, полностью возложив эту утомительную обязанность на отца. В конце концов, убаюканная движением и звуком их голосов, Руфина снова задремывает.

Шепотом Амара и Филос начинают обсуждать ослабление последствий гнева горы, сравнивая заброшенные дома, мимо которых они проходят. Уровень пепла постепенно снижается, и вот уже парадные двери снова видны целиком. Эти дома, похоже, обитаемы, их жильцам так и не пришлось убегать. Они останавливаются, чтобы попить из бурдюка Стефануса, в котором заканчивается вода.

– Нам нужно подумать о поисках пристанища, – говорит Филос, убирая флягу.

Амара неуверенно оглядывается по сторонам:

– Я понятия не имею, где мы находимся.

Земля здесь не только серая, но и более каменистая и обрывистая, чем в окрестностях Помпеев. Она остро ощущает, насколько им не хватает друзей. Катастрофа лишила ее положения в обществе; она никого не знает и сама стала никем.

Филос указывает вперед:

– Это похоже на город или рыбацкую деревню. Если мы пойдем туда, возможно, нам удастся найти какую-нибудь еду или ночлег.

Он не говорит, что им делать дальше, да Амара и сама с трудом представляет себе, что может быть дальше, чем дотянуть до вечера. Безопасность и комфорт дома Деметрия кажутся ей невероятно далекими. Она оглядывает тропу впереди и позади, но рядом никого нет.

– Думаю, нам следует сказать, что мы женаты, – говорит она, снимая с шеи кошелек с деньгами и протягивая ему. – Я не хочу разлучаться с тобой на ночь. Так будет безопаснее.

Филос, кивнув, берет кошелек, но не встречается с ней взглядом.

По мере приближения город оказывается больше, чем выглядел издали, поскольку значительная его часть скрыта отвесным ущельем. Они присоединяются к толпе беженцев, пробирающихся к гавани; одна из женщин сообщает им, что они добрались до Суррента. Амара пытается вспомнить, о ком говорил Деметрий в этом городе, какое имя могло бы дать им кров над головой, но ей это не удается. Не имея знакомых среди богачей, они с Филосом понимают, что лучше не искать помощи в роскошных виллах на окраинах, где жители, скорее всего, примут их за воров. Вместо этого они направляются в более людный центр внутри городских стен. Невозможно определить, как долго они идут, и Амара уже почти бредит от усталости, не понимая, как ей удается переставлять ноги.

Суррент весь хмурый после пепельного дождя. Здания тоже сильно пострадали от подземных толчков, но, по крайней мере, жители города не были заживо погребены падающими камнями. Вместо этого они выходят на улицы, пытаются расчистить завалы и пепел, плачут и кричат. Один старик, высунувшись из окна над магазином тканей, кричит и брызгает слюной, когда они проходят мимо, и его плевок попадает на Амару: «Это кара богов! Вулкан еще не закончил с нами! Мы все умрем!»

Владелец магазина напротив, который, похоже, знаком с этим человеком, начинает ругать его, твердя, что сосед накличет на них еще бо́льшие несчастья. Двое мужчин переругиваются, пока кто-то из домашних не хватает старика сзади, утаскивая его с глаз долой.

Шум города оглушает по сравнению с почти безмолвным отчаянием беженцев на дороге. Руфина снова проснулась и недовольна, она извивается, чтобы лучше видеть, цепляется за шею отца и ноет, чтобы ее отпустили. Филос снова и снова успокаивает ее, пока ее ворчание не стихает. Они ищут таверну, где можно было бы остановиться, но вместо этого забредают на городской Форум. Часть колоннады здесь обрушилась, и в потоке людей, движущихся через площадь, вычурные водяные часы посреди рынка кажутся самым подходящим местом остановки. Люди толпятся вокруг, тыкая пальцами. Конус часов раскололся, и бронзовая фигура Сатурна, который когда-то отмечал серпом прошедшие часы, теперь наклонилась под угрожающим углом. Возможно, этот памятник был любимым у горожан, поскольку они ужасно расстроены его разрушением. При виде их страданий из-за часов в Амаре вспыхивает иррациональная злость. Сатурн Суррента – всего лишь бесполезный кусок металла, который легко заменить, в отличие от любимых друзей, которых она потеряла.

Филос подходит к одному из горожан, грузному мужчине, одетому как свободнорожденный гражданин.

– Помоги нам, пожалуйста, – говорит Филос. – Я бежал из Помпеев с женой и ребенком. Мы идем уже два дня. Не знаешь ли ты, где мы могли бы остановиться на ночь?

– Нет, не знаю, – отвечает мужчина, отмахиваясь от Филоса. – У нас и своих проблем хватает. Разве ты не видишь? И половина Помпеев, похоже, уже здесь!

Амара готова устроить ему яростную отповедь, но ее перебивает другой мужчина, прислушивающийся к их разговору.

– Вон там много таверн и трактиров, – произносит он, указывая на одну из узких улочек, отходящих от Форума. – Если вы готовы делиться комнатой и у вас есть немного денег, в этой части города можно что-нибудь найти.

Филос кивает в знак благодарности, и они спешат в указанном мужчиной направлении. Амара надеется, что о деньгах он сказал не для того, чтобы узнать, стоит ли их грабить, но, пройдя совсем немного, она убеждается, что описание было точным. Улица заполнена тавернами и барами с закусками. Первые несколько трактиров, в которые они заходят, переполнены, и каждая комната уже занята по меньшей мере двумя семьями. Амара следует за Филосом в каждое заведение, играя роль покорной жены, но чувствует, как угнетает ее отказ за отказом. На углу одной из боковых улиц, в самом конце пути, они видят внешне знакомое здание – это бордель, на вывеске которого указаны имена женщин и цены. Осколки фонаря, который, должно быть, висел над дверью, валяются на улице. Амара пытается ускорить шаг, но Филос удерживает ее:

– Это пристройка к трактиру, посмотри.

Внизу, на боковой улочке, расположен битком набитый бар. Люди внутри, похоже, беженцы, а не просто посетители, их отличает грязная одежда и явное истощение. На стене над дверью – огромная фреска с изображением грифона. Должно быть, так называется трактир.

Амара неохотно переступает порог вслед за Филосом. Над входом низко висит металлический ветряной колокольчик – крылатый фаллос, приносящий удачу. Она избегает прикасаться к нему, не ожидая от этого места никакой удачи. Невозможно не думать о Феликсе, когда они здороваются с остролицым мужчиной за стойкой бара; Амара чувствует, что он тоже сутенер. Несмотря на то что в заведении серьезный беспорядок: в стене видны свежие трещины, а в углу валяются разбитые горшки, мужчина деловито обслуживает клиентов, явно намереваясь извлечь выгоду из произошедшего.

– Мы пришли из Помпеев, – обращается Филос к освободившемуся хозяину, повысив голос, чтобы быть услышанным за шумом оживленного бара, – и ищем приют.

Мужчина осматривает их. Хотя их одежда покрыта пылью, видно, что плащи не из дешевых.

– Десять сестерциев, – говорит он. – И вам придется делить комнату с другой семьей. Все мои комнаты заняты. Если только вы не хотите переночевать в комнате одной из девок.

Он дерзко смотрит на Амару, наслаждаясь беспомощностью своей гостьи. Это все равно, что столкнуться с Феликсом. Страх пронзает ее насквозь. Она сжимает руку Филоса, отворачиваясь от наглого взгляда.

– Что ж! – усмехается мужчина. – Прошу прощения, если твоя жена слишком хороша для моего заведения.

– Мы возьмем комнату наверху, – холодно говорит Филос. – Но ты не станешь злословить о моей жене или насмехаться над ней после всего, что она пережила.

Мужчина смотрит на гостя, явно собираясь ответить, но что-то в яростном взгляде Филоса заставляет его передумать. Он пожимает плечами, изображая извинение:

– Полагаю, вы возьмете что-нибудь поесть?

Филос бросает взгляд на Амару, и та кивает, понимая, что если уйти сейчас, то можно лишиться крова на ночь.

– Да, – говорит Филос хозяину. – Мы так и сделаем.

– Мне здесь не нравится, – шепчет Амара, когда им, наконец, удается протиснуться за один из свободных столов. – Я не хочу здесь оставаться.

– Я знаю, но именно поэтому здесь еще есть место. Завтра мы продолжим поиски.

– Он ужасный человек, – громко вставляет Руфина. – Я его ненавижу.

– Тише, – просит Филос, пытаясь уговорить ее помолчать, хотя, похоже, ему смешно.

Амара бросает взгляд на стойку, но хозяин дома слишком занят, отдавая приказы одному из своих рабов, чтобы обращать внимание на то, что болтает маленькая девочка.

– Комнаты не так уж плохи, – доносится из-за стола рядом с ними.

Там сидит мужчина, похоже, со своими домочадцами – женщиной, двумя детьми и тремя молодыми мужчинами в более простых туниках, которые, как догадывается Амара, должны быть домашними рабами. На коленях у мужчины лежит большая пыльная сумка, он крепко сжимает ее в руках, а другие сумки находятся у их ног.

– И мы все можем присматривать друг за другом.

– Откуда вы бежали? – спрашивает Филос.

– Из Стабий, – отвечает мужчина. – Мы потеряли отца моей жены по дороге. Надеемся, ему удастся найти дорогу сюда. Он знал, что мы идем в Суррент.

Амара замечает, что жена мужчины беззвучно плачет. Рядом с ней жмутся друг к другу два маленьких мальчика – лет семи-восьми, – так похожих друг на друга, что их можно принять за близнецов, и неестественно тихих для детей их возраста. Один из них уставился на Руфину, которую Филос усадил на табурет. Руфина замечает это и, прежде чем родители успевают остановить ее, сползает на пол и втискивается между детьми.

– Это Юлия, – объявляет Руфина, протягивая куклу одному из мальчиков. – Она названа в честь моей тети Юлии, которая живет в Помпеях. Скоро мы поедем туда домой. У нее очень красивая большая баня и сад, и я могу там везде играть.

– Здравствуй, Юлия, – говорит мальчик, вежливо погладив куклу.

К их столу из кухни пробирается девушка-рабыня с подносом. На нем стоят три миски с тушеными овощами и кусками хлеба, а также кувшин с водой. Она ставит поднос перед Филосом. Руфина, не прощаясь с новыми друзьями, возвращается к родителям и забирается к Филосу на колени. Он кормит ее чуть теплым овощным рагу, одновременно поглощая свое. Амара так проголодалась, что разваренные овощи кажутся ей вкуснее всех блюд, которые она помнит.

Вокруг нее раздается гул голосов. Люди заново переживают ужасы своего пути, рассуждают о том, что могло бы произойти. Разрозненные нити личных трагедий вплетаются в ее сознание, пока она черпает ложкой свое рагу.

– Я слышала, что Помпеи были полностью разрушены, от них ничего не осталось, все было погребено или сожжено…

– Это был гнев богов. Люди говорят, что виновата гора, но я видела самого Зевса, который повелевал огнем…

– Когда мы сможем вернуться домой? Я не хочу быть здесь, я хочу домой…

– Он найдется, моя дорогая, не плачь. Мы должны верить, что он добрался до безопасного места…

Амаре начинает казаться, что бар давит на нее скопившимся здесь грузом скорби и неопределенности. Она вспоминает Британнику, Стефануса и Плиния, гадает, что случилось с Друзиллой, Примусом, Юлией и Ливией, и отчаянно надеется, что хотя бы кому-то из ее друзей удалось выжить. От необъятности утраты она застывает; все это кажется нереальным. Это кошмар наяву.

– Может, пойдем в комнату? – едва они заканчивают трапезу, говорит Амара Филосу, желая поскорее покинуть бар.

Он кивает, и они встают, прощаясь с другой семьей, которой только что подали вино. Женщина больше не плачет, а занимается двумя мальчиками.

– Эта девочка явно любит своего отца, – говорит женщина, кивая на Руфину.

Амара замирает, не решаясь взглянуть на Филоса.

– Мой отец очень важный, – заявляет Руфина, повторяя слова, которыми Юлия всегда описывает Руфуса: «Твой отец – важный человек в Помпеях».

Семья смеется, забавляясь такой дочерней привязанностью, и Филос с Амарой делают вид, что присоединяются к ним, а затем спешат к стойке, откуда за ними наблюдает хозяин.

– Сейчас мы пойдем в комнату, – говорит ему Филос.

Хозяин кивает измученной девушке-рабыне, которая ведет их к темной лестнице. Здесь все расписано дешевым геометрическим орнаментом в черно-белых цветах, как обычно в помещениях для слуг, что не внушает Амаре надежды на состояние самого жилья. На верхнем этаже девушка распахивает дверь. Открывается небольшая комната, разрисованная крошечными грифонами в красно-белых тонах. По меньшей мере две семьи сгрудились на большой кровати, вокруг нее разбросаны сумки. Люди на кровати смотрят на новоприбывших, испуганно моргая. На этом матрасе нет больше ни клочка места для кого-то еще.

– Вам придется отдать подушки и одеяла, чтобы они спали на полу, – приказывает девушка собранию незнакомцев. – У вас есть кровать, и она мягче.

Испуганные беженцы делают, что им велено, и девушка сваливает подушки с одеялами в кучу в том углу комнаты, который не закрыт мешками. Филос заводит разговор с другими семьями, держа Руфину на руках, пока все представляются, и тут Амара понимает, что она не просто устала, а совершенно больна от истощения. Амара не спала уже два дня и ночь, и если она немедленно не ляжет, то рухнет.

– Я не могу больше бодрствовать, – говорит она. – Прости.

Затем опускается на пол, берет одну из подушек и ложится на одеяла, даже не потрудившись снять плащ и две сумки, все еще висящие у нее на плечах. Через несколько мгновений она уже спит.

ГЛАВА 21

Мы как могли удовлетворили свои физические потребности, а затем провели тревожную ночь, чередуя надежду и страх. Страх преобладал, потому что землетрясения продолжались, а несколько истеричных личностей предсказывали такие ужасы, в сравнении с которыми и их собственные, и чужие беды казались пустяками.

Проснувшись, Амара не сразу вспоминает, где находится. Руфина, прижавшаяся к ней, крепко спит, а по другую сторону от дочери лежит Филос, так близко, что все трое касаются друг друга. Филос уже проснулся и наблюдает за Руфиной. Заметив, что Амара зашевелилась, он протягивает руку, касаясь ее плеча. Ее замешательство усиливается. Эта комната слабо освещена, и она слышит странные голоса. Затем приходит понимание, а вместе с ним и волна ужаса. Амара начинает плакать, желая вернуться в сон и заглушить все горе, которое нахлынет с пробуждением.

Филос продолжает гладить ее по плечу, шепча слова утешения, а Руфина начинает ерзать. Амара хочет сдержать слезы, не желая будить их дочь, но ее тело бьет дрожь от попыток подавить горе. Взяв Филоса за руку, она прижимается к ней щекой, чтобы успокоиться, но ей это не удается. Тогда она садится, обхватывает руками колени и всхлипывает. Ее глаза зажмурены, но навязанная самой себе темнота напоминает ей о кошмаре Везувия, и она открывает их, оглядывая комнату. Здесь еще грязнее, чем ей запомнилось вчера. На кровати куча незнакомых людей. Один из них, старик, тоже плачет. Молодая пара препирается шепотом, трое детей, сбившихся в клубок, как щенки, каким-то образом умудряются спать, а бесформенная гора на краю матраса, должно быть, представляет собой распростертое тело еще одного или двух человек. Амара не хочет находиться здесь, в этой тесной, вонючей комнате, взаперти с незнакомыми ей людьми. Ей нужна семья, нужны Юлия и Ливия, она хочет домой. Но мысль о том, как выглядел этот дом в прошлый раз – утопающий в пепле, с пылающим фруктовым садом, – приводит ее в панику. Больше нет безопасных мест. Только если она не доберется до Рима.

Руфина просыпается. Амара наблюдает за тем, как ее дочь осматривает незнакомое место, а затем ее маленькое личико страдальчески кривится.

– Я хочу есть, – хнычет она. – Я хочу домой! Я хочу домой!

Амара и Филос поднимаются на ноги. Пошевелившись, Амара чувствует, что у нее ноет все тело. Оно затекло и болит после сна на деревянном полу и чудовищно долгой ходьбы. Ее ноги покрыты мозолями. Филос складывает их вещи в сумки, и Амара взваливает их на плечи, кожа на которых тоже стерта. Они спускаются под непрерывное хныканье Руфины и идут в бар. Хозяин заведения сидит за стойкой и болтает с одним из рабов. Он встречает гостей недружелюбно, с неприязнью покосившись на плачущую малышку.

– Еще десять сестерциев за то, чтобы сохранить комнату на ночь. Если вы не заплатите сейчас, я отдам ее кому-нибудь другому. С утра уже многие спрашивали.

Филос и Амара обмениваются взглядами. Она смотрит, как Филос платит хозяину деньги, и ненавидит этого человека за его жадность. Они выходят на улицу. Дорога засыпана пеплом вровень с тротуаром, и все кажется грязным. Магазин напротив борделя заколочен, а его владельцы, видимо, не в силах вернуться к обычной жизни. Филос поднимает Руфину на плечи, и они с Амарой вливаются в поток покрытых пылью, растерянных людей, бредущих по улице. Они идут, пока не оказываются у пекарни, в которой на удивление много покупателей, и там садятся за один из маленьких столиков. Руфина, похожая на бродяжку, жует свой хлеб, и на ее пыльном личике подсыхают дорожки слез.

Амара решает после завтрака найти фонтанчик с водой.

– Когда, по-твоему, нам стоит вернуться в Помпеи? – спрашивает она, сохраняя спокойный тон ради Руфины, хотя мысль о том, чтобы снова приблизиться к Везувию, приводит ее в ужас. – Как ты считаешь, там сейчас безопасно?

– Я не знаю, – отвечает Филос. – Но не думаю, что у кого-то из нас хватит сил так скоро проделать подобный путь.

– Может быть, мы могли бы вернуться на лодке? – предлагает Амара. – Мы можем спросить в гавани.

– Я хочу на лодке, – вставляет Руфина. – Я хочу домой, к тете Юлии и Ливии.

Расплатившись за завтрак, они спрашивают у булочника, как пройти к гавани, и отправляются в путь. Дорога идет под уклон, и чем ближе к морю, тем свежее становится воздух. На окраине города, перед самым крутым спуском, стоит храм Сирен. Огромное сооружение на вид не пострадало от землетрясения, и Амара вспоминает о Плинии и о том, как он рассказывал ей, что Суррент – древняя родина и тезка печально известных морских существ, полуптиц-полуженщин, которые заманивают моряков на верную гибель. Она пытается представить себе Плиния таким, как в тот момент, – вот он стоит на залитой солнцем палубе своей квадриремы, мчащейся к Мизену, а они с Юлией и Ливией слушают его рассказы. Но вместо этого она видит его одиноко лежащим на темном берегу, засыпанном пеплом. Ее глаза наполняются слезами, и она моргает, пытаясь прогнать печаль. Амаре кажется, что ей никогда не хватит времени, чтобы оплакать все, чего она лишилась.

Синева моря, раскинувшаяся перед ними, когда они добираются до гавани, как будто принадлежит тем прежним, почти беззаботным временам. Нездоровая дымка все еще затягивает небо, но она не мешает волнам ловить лучи света, и нити серебра мерцают в изменчивом гобелене стихии. Амара осмеливается взглянуть в сторону Везувия. Вершина горы больше не заостренная, вместо нее теперь впадина, а сам пик, вероятно, раздробило взрывом и раскидало по городам у ее подножия. Из сразу пригнувшейся горы валит дым, но она замечает, что огни пожаров полыхают разве что на ее почерневших склонах, а не поднимаются из самого сердца. В бухте, напротив горы, находится остров Капри, на который Деметрий когда-то обещал свозить ее.

На причале собралась толпа. Амара и Филос – не единственные беженцы, желающие вернуться домой по морю. Наслаждаясь посвежевшим воздухом, они идут туда, где пришвартованы лодки, когда происходит очередной толчок. Спрятаться под открытым небом негде, поэтому они приседают на землю. Амара поворачивается в сторону Везувия, ожидая нового взрыва, но он просто продолжает дымиться, а земля под ней содрогается. Одна из статуй, стоящих на колоннаде вокруг гавани, с грохотом падает на землю. Люди в ужасе кричат.

– Неужели боги недостаточно наказали нас? – слышит Амара женский плач. – Когда же это закончится?

– К черту богов! – раздается чей-то голос, но его заглушают крики людей, требующих, чтобы он успокоился и не гневил богов еще сильнее.

В конце концов дрожь стихает, и люди поднимаются на ноги. Многие, включая Руфину, всё еще плачут от страха. Нервы у всех расшатаны; может быть, жители Кампании и относились к землетрясениям спокойно прежде, но не теперь.

После толчка беженцы, ждущие лодок, начинают волноваться еще сильнее. Моряки ходят взад-вперед, спрашивая, куда надо плыть, а те, кого не выбрали, криком привлекают внимание. Амара и Филос вклиниваются в огромную толпу беженцев, желающих вернуться в Помпеи. Амара вглядывается в лица ожидающих, отчаянно надеясь увидеть Британнику или Ливию, но среди них нет никого знакомого. Они ждут почти час, и люди волнуются всё сильнее, но тут трое моряков собирают всех вокруг себя. Один из них, похоже, главный. Это крупный, крепкий на вид рыбак, возраст которого определить непросто, так как лицо его испещрено морщинами и задубело от соли.

– Сегодня нет места для всех, – говорит он. – Некоторым из вас придется прийти завтра. А цена – денарий для семьи из пяти человек и два денария, если вас больше.

– А что, если у нас нет денег? – плачет одна женщина.

– Тогда вы становитесь в конец очереди, и, возможно, кто-то возьмет вас в конце. Или вы идете домой пешком.

– Вы наживаетесь на наших страданиях, – упрекает его женщина. – Вам должно быть стыдно!

– Как ты думаешь, кто-нибудь хочет плыть к Везувию? – кричит мужчина женщине в лицо, заставляя ее вздрогнуть. – Что нам, на хрен, делать? Не кормить наши семьи и возить вас всех бесплатно?

– Не надо так задирать плату, – говорит один из беженцев, мужчина в дорогом плаще. Амара подозревает, что этот человек не привык слушать приказы. – Мы не знаем, что нас ждет дома. Некоторые из нас, возможно, потеряли все.

– Это не моя проблема. – Рыбак пожимает плечами. – Такие у нас цены – соглашайся или уходи.

Амара и Филос знают, что лучше не спорить, и протискиваются вперед, стараясь оказаться в первых рядах. Давка и толкотня вскоре перерастают в настоящую драку: люди дерутся и ругаются, чтобы пробиться вперед. В одиночку Амара могла бы пробить себе дорогу острыми локтями, но они с Филосом слишком боятся за Руфину, чтобы рисковать. Самые решительные и агрессивные беженцы садятся в лодки, а те, у кого есть маленькие дети, остаются ни с чем. Амара стоит на причале и смотрит, как отплывают низко сидящие на воде лодки, набитые людским отчаянием.

– Мне здесь не нравится, – говорит Руфина, сидя на плечах отца. – Мне не нравится это место.

Филос тянется, чтобы взять Руфину за руку, но ни один из ее родителей ничего ей не отвечает. Слишком тревожно у них на сердце, чтобы найти слова утешения.

Крутые дороги Суррента, резко спускающиеся к морю, более извилисты, чем улицы Помпеев. Амара знает ярко расписанную главную дорогу, ведущую к гавани, лучше, чем ей хотелось бы, поскольку один день в городе превращается в два, а затем и в три, а места на лодках все нет. Чувство безысходности растет с каждым разом, как их отсылают прочь. О Помпеях начинают ходить слухи: люди шепчутся, что они разрушены, что теперь в них живут мстительные гиганты с горы, что они всё еще горят. Каждая история заставляет Амару бояться возвращения и в то же время с еще большим нетерпением ждать, что все это окажется неправдой, что ее друзья выжили, а город стоит на месте.

Иногда, когда они пробираются по улицам, Амаре кажется, что она умерла по дороге сюда – так много людей в Сурренте смотрят сквозь нее, словно она призрак. Отсутствие друзей напоминает ей о том времени, когда она была рабыней. Это такое потрясение – снова стать незаметной, видеть, как люди отворачиваются в сторону, а не обращаются к ней с должным почтением. Она так привыкла к своему статусу конкубины Деметрия, что это стало частью ее личности, но здесь она оказалась без опоры. Горожане слишком заняты своими разрушенными домами и лавками, чтобы заботиться о беженцах, а более беспринципные эксплуатируют своих вынужденных постояльцев. С каждым днем цены на все растут, по крайней мере для новоприбывших. Филос и Амара ищут другое место для ночлега и в конце концов перебираются из борделя в лучший трактир, который к тому же находится ближе к порту, но стоимость отдельной комнаты там весьма значительна.

Деньги в кошельке Амары неудержимо тают. Она твердо намерена не оплачивать дешевые предметы первой необходимости, раздавая бесценные украшения, как это делают некоторые более богатые беженцы, и поэтому целый день ходит с Филосом по ювелирным лавкам, пытаясь продать свое бронзовое кольцо с аметистом. Оно у нее самое любимое, но к тому же это одно из немногих украшений, которые она купила сама, а следовательно, знает ему цену. Амара всегда ставила выживание выше сантиментов. Все обсудив, они с Филосом решают, что переговоры будет вести он. Это еще один странный поворот в Сурренте: Филос стал более важным, чем она, и в то время, как звезда Амары закатилась, его звезда взошла. Теперь, когда он избавился от статуса раба, выдуманная личность женатого вольноотпущенного – пусть и вдали от дома – придает ему уверенности, которой Амара никогда раньше не замечала. А может быть, все дело в том, что спокойная самодостаточность, всегда жившая в нем, теперь отражается в уважении, которое оказывают ему другие.

Они ходят из магазина в магазин, Амара несет Руфину, а Филос беседует с каждым торговцем драгоценными камнями, которого им удается найти. Большинство бесед оказываются короткими: опыт Филоса в делах Руфуса позволяет ему быстро выявлять пустые разговоры. В конце концов его упорство вознаграждается, и они находят человека, достаточно честного, чтобы купить кольцо Амары за сумму, близкую к той, что оно стоит. Обмен приносит такое облегчение, что, едва они покидают лавку, она заливается слезами на улице. Филос берет Руфину из рук Амары и прижимает их обеих к себе, защищая Амару от нетерпеливых и равнодушных прохожих на тротуаре.

Эта ночь – четвертая по счету в Сурренте. Когда темнеет, они сидят вдвоем в неоправданно дорогой комнате, спрятавшись за ставнями от холодного ветра с моря. Ночное небо наконец-то очистилось от пепла настолько, что можно разглядеть звезды, но Амаре кажется, что их свет уже не дарит надежды. Руфина сопит, развалившись на краю кровати как морская звезда, а они с Филосом снова пересчитывают вещи, принесенные из Помпеев, и укладывают их обратно в сумки. Она скучает по тому времени, когда ей не нужно было беспокоиться о деньгах. Холодная комната заставляет ее с тоской вспоминать роскошный дом Деметрия: ванну, где она могла бы смыть с себя грязь их скитаний; слуг, которые приносили бы ей еду; покой собственной комнаты со знакомыми изображениями Афины. Но тоска по дому не распространяется на самого Деметрия. Это не потому, что ей нет дела до своего патрона, просто Амара знает, что Филос ей гораздо дороже. Она бросает взгляд на него, стоящего у окна. Он приоткрыл ставню, чтобы посмотреть наружу, и лицо у него настороженное и застывшее. Ночной воздух, который он впускает, приносит холод, но в то же время он разбавляет запахи жарящегося голубя и кориандра, которые поднимаются из кухни внизу. Амара гадает, о чем думает Филос, глядя на ночное небо. Вид его, погруженного в размышления, дарит ей спокойствие. Она воскрешает его уверенность, когда они бежали из Помпеев, его силу воли, напоминающую ей о Британнике. Если бы не Филос, Амара просто не выжила бы. Он не говорил ей о любви с того отчаянного момента, когда они бежали в Стабии. Теперь она не знает, действительно ли он хотел это сказать или произнес эти слова под влиянием нависшей над ними смерти.

Амара подходит к окну. Филос улыбается ей, подвигаясь так, чтобы она тоже могла смотреть на улицу.

– Видишь луну? – тихо говорит он. – Сегодня она гораздо четче. Почти как раньше.

– Артемида-Диана, – бормочет Амара, вспомнив подношение, которое Британника оставила лунной богине в святилище под Помпеями.

В ее сердце снова просыпается печаль. Она смотрит на темную улицу, не видя ничего перед собой. Вместо этого она ощущает тепло тела Филоса, такое близкое и все же недоступное. Одиночество – это пропасть, такая глубокая и широкая, что ей страшно пошевелиться, чтобы не рухнуть в нее, хотя так хочется перекинуть через нее мост. Потеря Британники, Плиния и, возможно, всех ее самых дорогих друзей – это боль, которую Амара вряд ли сможет вынести в одиночку. Перед глазами все расплывается, оранжевые здания и черное небо сливаются воедино. Она чувствует, как Филос обнимает ее. Он держит ее легко, не прижимая слишком близко, чтобы она могла отодвинуться, если пожелает.

Амара не сомневается в своем выборе. Она поворачивается и целует его, прижимаясь к нему всем телом. Жажда, которую вызывает в ней Филос, порождена не только любовью и желанием, но и непреодолимой потребностью чувствовать себя живой, ощущать близость с другим человеком. Филос отвечает ей с той же страстью, целуя ее так, словно тоже изголодался и едва ли сможет отпустить ее, даже для того, чтобы они оба смогли раздеться. Ни один из них не произносит ни слова, возможно боясь, что разговор заставит их признать, на какой риск они идут. Вместо этого они, спотыкаясь, перебираются на кушетку, где до этого спал Филос, оставив дочь на кровати, и занимаются любовью с тихим, неистовым отчаянием. После этого они лежат в объятиях друг друга. Амара прижимается лицом к груди Филоса, ощущая его дыхание и тепло его кожи на своей.

– Я так скучала по тебе, – шепчет она, и эти слова становятся первыми.

Филос крепче прижимает ее к себе:

– Я тоже по тебе скучал.

– Я не могу снова оставить тебя. Не могу.

Филос целует ее в лоб:

– Не думай обо всем этом сейчас, любовь моя. На сегодня достаточно просто выжить. Не будем заглядывать дальше, чем нужно.

В прошлом фатализм Филоса не приносил Амаре утешения. Она всегда чувствовала потребность в большем, желала управлять будущим, заставить Фортуну исполнить ее волю. Но сейчас, когда они застыли в этой неопределенности, она вздыхает и старается сделать так, как он просит. Филос гладит ее по плечам – как, вспоминается ей, он делал всякий раз, когда она чего-то боялась в доме с золотой дверью. Они лежат так еще какое-то время, пока она снова не начинает его целовать – и желание не захватывает их обоих. На этот раз они занимаются любовью медленнее и с большей нежностью, но и горе тоже кажется ближе.

Только мысль о том, что Руфина может проснуться и обнаружить их в объятиях друг друга, заставляет их пошевелиться. Амара с трудом отстраняется, желая уснуть в объятиях любимого. Накинув рубашку, она ложится в постель вместе с Руфиной, оставляя Филоса на менее удобной кушетке. В комнате темно, поскольку они не хотят тратить деньги на то, чтобы жечь масляную лампу. Она смотрит в черный потолок и думает о том, как же прожить остаток жизни без Филоса, ведь даже одна ночь кажется ей слишком длинной.

На следующее утро Амару будит Руфина, которая бьет ее коленом в живот, переваливаясь через мать, как через препятствие на пути к кушетке, где спит Филос.

– Расскажи мне сказку! – требовательно заявляет Руфина прямо в лицо отцу, отчего тот рывком просыпается.

Филос вздыхает и поднимает Руфину на кушетку.

– И тебе доброе утро, – говорит он со смехом в голосе, – даже если у тебя нет манер.

Пока Филос терпеливо потчует их властную малышку очередной басней, Амара выскальзывает из постели и умывается в стоящем на столе тазу. Ее руки дрожат, когда она плещет холодной водой на кожу. По бледному свету, просачивающемуся сквозь ставни, она догадывается, что уже давно рассвело.

Ее одежда беспорядочно разбросана по полу, и она быстро собирает ее с горящими щеками. Теперь ей еще труднее разобраться в болезненных эмоциях, спутавшихся в тугой клубок в груди, хотя одну нить видно очень четко: чувство вины. Оно терзает сердце Амары, и она не знает способа, чтобы ослабить его хватку. Она чувствует вину за предательство Деметрия и стыд при мысли, что он когда-нибудь узнает о ее поведении прошлой ночью. Но мысль о том, что ей придется жить без Филоса, еще хуже. Как она может оставить его сейчас, после всего, что они пережили вместе, или ожидать, что Филос вернется в рабство? Сама мысль об этом невыносима. Но и мысль о том, чтобы оставить Деметрия, тоже ужасает. Амара закрывает глаза, пытаясь успокоиться. С того момента, как она призналась Филосу в любви, Амара понимала, что если они выживут, то ей придется столкнуться с последствиями этого.

Амара натягивает тунику через голову, прикрывая тело. Она слишком хорошо себя изучила, чтобы не признать свои наименее сентиментальные и наиболее эгоистичные мотивы. Прошлой ночью, в объятиях Филоса, она не могла придумать ничего более мучительного, чем снова разлучиться с возлюбленным, но этим утром она столкнулась с суровой реальностью, вспомнив, что будет означать отказ от жизни в Риме. Полную потерю высокого статуса, богатства и власти. А главное, безопасности, которой она так упорно добивалась и которая лампой светила ей последние дни, обещая выход из тьмы Суррента.

– Еще одну историю! – кричит Руфина, и ее пронзительный голос прерывает мысли Амары.

Она смотрит, как Филос поднимает их дочь на руках, и удивляется тому, что он еще не до конца измучен тем, что она непрерывно требует его внимания.

– Тебе пора одеваться, – говорит Филос, – иначе мы упустим свои места в лодке.

Руфина цепляется за колени Филоса, все еще требуя историю и пытаясь не дать ему сдвинуться с места. Амара отворачивается, не в силах смотреть на них обоих. Оставив Деметрия, чтобы сбежать с рабом, Амара лишится безопасности не только для себя. У ее дочери есть шанс прожить жизнь в Риме, в неслыханной роскоши. Однако, видя Руфину с Филосом, Амара не может представить, какое богатство стоит того, чтобы оторвать свою дочь от человека, которого она любит больше всех на свете. От ее родного отца.

На сборы не требуется много времени, все уже уложено. Амара стоит у двери и в волнении теребит пряжку плаща. Филос подходит, чтобы помочь, и она смущенно отворачивается, не в силах смотреть на его улыбку. Он затягивает пряжку, а затем кладет руку ей на плечо.

– Знаешь, – тихо говорит он, – я ни на что не рассчитывал после вчерашнего вечера. Я помню, что ты обручена с Деметрием.

Он отпускает ее прежде, чем она успевает ответить, и страдания Амары скорее усиливаются, чем ослабевают, от того, что Филос так хорошо знает ее коварное сердце.

Путь до гавани удручающе знаком. Они вливаются в толпу, ожидающую лодки, – толпу бесприютных незнакомцев, суетливых и встревоженных. Перенесенные испытания всех лишили статуса, но все равно можно определить, кто из беженцев богаче. Амара теперь радуется, что купила Филосу этот роскошный красный плащ – с ним его статус вольноотпущенного неоспорим. Руфина сидит у него на плечах, и родители по очереди развлекают ее рассказами об Одиссее и сиренах.

Толпа значительно поредела по сравнению с предыдущими днями, но ожидание тянется так долго, что Амара все еще не верит, когда моряк, наконец, указывает на Филоса, жестом веля ему привести свою семью. Ее охватывает паника. Она отступает назад, одолеваемая внезапным необъяснимым желанием бежать. В Сурренте у нее нет никакого будущего, но и возвращение в Помпеи тоже кажется пугающим. Моряк нетерпеливо машет, и Амара чувствует, как Филос подталкивает ее вперед.

У них нет времени забирать деньги, которые они оставили в залог за еще одну ночь на постоялом дворе, – моряки не в настроении ждать. Поэтому они вынуждены немедленно вскарабкаться на борт поджидающей их рыбацкой лодки. Небольшое судно совсем не похоже на военные корабли Плиния. От него воняет рыбой, и оно тревожно раскачивается, когда в него втискиваются все пассажиры.

Моряки смотрят, насколько низко сидит в воде лодка, прежде чем прекратить посадку. Они отплывают от гавани под разочарованными взглядами оставшихся беглецов. Амара видит, как храм Сирен в Сурренте поднимается над городом тем выше, чем дальше они оказываются от берега.

– Мы едем домой, – взволнованно взвизгивает Руфина. – Мы едем к Юлии!

– Как там, в Помпеях? – спрашивает Амара одного из гребцов-рыбаков.

– Я не был в городе, – отвечает он.

– Но ты, наверное, видел его с берега? До меня дошли слухи, что он был разрушен. Ты что-нибудь заметил?

Мужчина ничего не отвечает, и Амаре становится тревожно. Она смотрит на побережье, мимо которого они проплывают мучительно медленно, и удивляется, что они с Филосом вообще дошли так далеко. Поначалу в серости пейзажа проглядывают признаки жизни. Она различает деревья, пережившие пеплопад и вновь зазеленевшие через несколько дней, и виллы на вершинах скал, которые всё еще стоят. Но чем дальше они едут, тем хуже картина вокруг. Сугробы пепла становятся всё плотнее, груды камней погребают под собой деревья и дома, оставляя на виду только самые высокие ветви и верхние этажи. Постепенно приближается и Везувий – чудовищная громада, все еще дымящая своей изуродованной вершиной.

Желая отвлечься от бесконечной череды тревожных мыслей, Амара обращает внимание на беженца, который громко разговаривает с Филосом. Этого человека зовут Модестус. Он владеет пекарней в городе, и, кажется, почти все остальные пассажиры лодки принадлежат к его семье: свекры, жена, сын-подросток и четверо рабов. Модестус – крупный мужчина с красными прожилками на носу от чрезмерной любви к вину. Одежда на нем, как и на них самих, грязная, но некогда бывшая дорого́й. Амаре он кажется довольно приятным, хоть и слишком любит свой голос.

– Когда вы решили бежать? – спрашивает Модестус. – Мы ушли рано. Я был вынужден оставить половину хлеба в печи! Не думаю, что еще один пожар в городе что-то изменил бы. Почти все рабы бросились бежать, как только взорвалась гора. Полагаю, они пошли на север, поскольку там были ближайшие ворота. Нам же нужно было попасть на южный конец города, чтобы забрать моих родителей. Кто знает, удастся ли нам когда-нибудь вернуть всех потерянных рабов; снова будет как со Спартаком, когда маленькие поганцы разбили лагеря в сельской местности. Из какого ты семейства, говоришь?

– Из семьи Юлии Феликс, – отвечает Филос.

Они крайне осторожно рассказывают о себе. У Амары нет желания слишком много врать, но в то же время ей не хочется, чтобы ее считали незамужней женщиной, путешествующей всего лишь с ребенком и рабом. Она говорит себе, что до тех пор, пока они не найдут достойную защиту, будет безопаснее позволить людям думать, что она замужем.

– Венерины термы! – восклицает Модестус. – Очень шикарно. Ты вольноотпущенный?

Филос кивает, со временем ложь дается ему все легче.

– Мой отец был вольноотпущенным, так что тебе здесь рады. Я не сноб.

Тут женщина рядом с ним, вероятно его жена, фыркает.

– Не нужно, Петрония. Я знаю, что амбициозен. Но это совсем другое. – Он колеблется, за напускной бравадой проглядывает страх. – Надеюсь, хоть что-то в пекарне уцелело, хотя я понимаю, что потребуется знатный ремонт. Нам, несомненно, придется все отстраивать заново. Но мы сделали это после землетрясения, десять лет назад или около того. И мы всё еще здесь! У нас есть семья в Остии, если случится худшее. Но я бы не хотел идти побираться.

– Мы ненадолго остановились в Стабиях, когда бежали в Суррент, – рассказывает Филос. – Когда мы уезжали, все вокруг было усыпано пеплом.

Модестус вздрагивает:

– Дорога была ужасной, да? Эта тьма. Не думаю, что я когда-нибудь ее забуду.

Его натужная веселость снова сползает, и Амара понимает, почему он так много говорит. Таким способом он держит страх в узде. Модестус замечает, что Руфина наблюдает за ним, скромно сидя на коленях у Амары.

– Какая милая куколка, – добродушно говорит он.

– Это Юлия, – отвечает Руфина. – Ее назвали в честь моей тетушки. Мы сейчас едем к ней домой.

Взрослые обмениваются взглядами.

– Юлия Феликс не поехала с вами? – на этот раз мать Модестуса обращается к Амаре.

– Она хотела переждать дома, пока не пройдет буря, – говорит Амара. – Но мы надеемся, что она передумала.

Никто не отвечает, каждый молча обдумывает альтернативу. Время тянется слишком долго, чтобы даже Модестусу хватило желания поддерживать беседу. Вместо этого все пытаются поднять друг другу настроение песнями, но когда они проплывают мимо Стабий, то их голоса стихают. Даже с моря видно, что город лежит в руинах. Улицы затопили оползни серого пепла и камней, сквозь которые проглядывают лишь верхние этажи и башенки храмов, гавань практически уничтожена, а новая линия берега выступает далеко в бухту. Амара гадает, погребен ли Плиний под пеплом, или его друзья вернулись за его телом. От этой мысли в горле встает ком. Петрония, жена Модестуса, начинает плакать.

Модестус обнимает ее и обращается к одному из рыбаков, указывая на разрушенный город:

– В Помпеях всё так же?

– В основном, – отвечает тот, хотя Амаре слышится неуверенность в его голосе. – Но там стоит армия, которая пытается вернуть людям их семьи и имущество. О вас позаботятся.

– Армия расположилась в городе? – спрашивает Амара. – Или стоит лагерем снаружи?

Мужчина лишь пожимает плечами и отводит взгляд, давая понять, что не намерен больше отвечать на вопросы.

На последнем отрезке пути погода меняется. Это трудно назвать штормом, но волны неспокойно плещутся, а темнеющее небо вселяет страх, напоминая об ужасах, которые они недавно пережили. Руфину рвет, и ее крохотное тельце вздрагивает в крепких объятиях Филоса, и все они насквозь промокли под моросящим дождем. Из-за серой пелены дождя трудно разглядеть землю, и Амара не сразу понимает, что они подплывают к Помпеям. Она ищет в гавани знакомую колонну Венеры, но не находит ее. Должно быть, статую богини повалили подземные толчки, и теперь она скрыта волнами.

Земля приближается, и Амара понимает, что серая пелена – это не только дождь, но и дым. Ужас все сильнее сжимает ее сердце. Все больше людей в лодке начинают плакать, так как реальность неотвратимо надвигается на них. Амара тоже заплакала бы, но боль в груди так сильна, что душит ее. Перед ними возвышаются громадные сугробы дымящегося пепла и камня, которые с приближением становятся всё выше. На этих уродливых, неправильной формы холмах, уходящих вдаль, насколько хватает глаз, пылают очаги пламени. Она щурится, пытаясь разглядеть знакомые очертания, какой-то не до конца засыпанный ориентир, хоть что-нибудь, что она могла бы узнать. Но серость здесь не пронизана красным цветом терракотовых плиток, верхних этажей не видно вовсе. Помпеи – это не руины, как Стабии; они просто стерты с лица земли.

ГЛАВА 22

[Император Тит] выбрал по жребию уполномоченных из числа бывших консулов для оказания помощи Кампании; а имущество тех, кто погиб от Везувия и у кого не осталось живых наследников, он обратил на восстановление погребенных городов.

Гавань не уцелела, и пришвартоваться негде, поэтому рыбаки находят кусок берега поровнее и причаливают к нему, скребя килем лодки по каменистому дну. Беженцы сидят, сбившись в кучу, и потрясенно молчат. Еще несколько лодок уже стоят на якоре в том же месте. Амара узнаёт суда из флота Плиния, возвышающиеся над ними. Присмотревшись, она различает некоторых членов команды на палубе. Ее снова настигают мысли об адмирале, и воспоминания о его смерти вызывают у нее не только боль, но и чувство безнадежности.

Одного из ее самых могущественных защитников не стало.

– Вот и всё, – говорит рыбак.

Пассажиры смотрят на него круглыми от страха глазами, и ни один не проявляет желания уйти. Рыбак нетерпеливо указывает на что-то вроде палаточного лагеря вдалеке от берега:

– Вон там помощь. Туда вам нужно идти.

Его тон не располагает к возражениям, хотя Модестус и пытается. Он спорит с человеком, злясь, что тот не предупредил их о том, во что превратился город, и требует отвезти их обратно или вернуть деньги, но рыбак отказывается забирать кого-либо в Суррент. Маленькой группке выживших приходится собрать свои вещи и высадиться на мокрый песок, перемешанный с черной пемзой, под которой похоронен их город. Руфина не хочет выбираться из лодки. Она рыдает и вопит, колотит Филоса по спине, требуя отвезти ее домой.

– Это не дом! – кричит она. – Нет!

Амара и Филос пытаются утешить ее, а рыбаки уже отталкивают свое судно от берега, начиная долгий путь обратно в Суррент.

– Где же они? – причитает Руфина. – Где Помпеи?

– Они исчезли, любовь моя, – говорит Амара, и голос ее срывается. – Мне так жаль.

– Они не могут исчезнуть. Не могут. – Руфина срывается на вой, в котором нет ничего детского; страдание, звенящее в нем, слышать невыносимо. Филос обнимает ее, прижав к себе маленькую головку, и Амара видит, что его лицо тоже мокро от слез.

– Может, все не так плохо, как кажется, – говорит Модестус нарочито бодро, хотя голос его охрип от эмоций. – Солдаты Рима здесь, и флот. Полагаю, они знают, что делают.

Он подталкивает своих родителей вперед, и выжившие вместе отправляются в путь через дюны. Несколько рабов плачут, а сын-подросток Модестуса испуганно смотрит вокруг, глотая слезы.

– Может, часть города уцелела. – В голосе Модестуса еще меньше уверенности, чем раньше. – Может, получится туда попасть. Может, все совсем не так плохо. Нельзя знать наверняка.

– Хватит! – восклицает Петрония вне себя от горя. – Хватит обращаться с нами как с детьми! Думаешь, ближайшие к Везувию улицы как-то уцелели? Мы разорены. Города больше нет. И нашего дома. Все исчезло.

Она опускается на землю, всхлипывая, но Модестус подхватывает ее, не давая упасть.

– Тише, тише, – шепчет он, сам едва не плача. – Тише, тише.

Так или иначе, они продолжают идти, пробираясь по пеплу и пемзе – у них нет другого выхода. Ни у кого нет сил на разговоры. Рыдания Руфины смолкают, сменившись тихой печалью, и Амара берет Филоса за руку. Она онемела от потрясения. Дорога кажется бесконечной, ноги постоянно тонут в пепле, а силы иссякают, подточенные отчаянием. Вскоре становится ясно, что палаточный лагерь не только гораздо дальше, но и намного больше, чем казалось на берегу. Они подходят ближе, и Амара понимает, что рядом с останками настоящего города возник лагерь из шкур и что, хотя Помпеи мертвы, сотни их обитателей, похоже, выжили. Эта мысль одновременно радует и настораживает. Она надеется найти своих друзей, но не представляет, откуда здесь вода, еда и ночлег для всех и в каких условиях окажется ее дочь. Сумки, с которыми она не расстается с тех пор, как покинула это место, бьются о ее бедра, когда она шагает по неровной земле. В голове всплывают мысли о сундуках с богатствами, которые она бросила в доме Юлии и которые теперь погребены под жуткими, исходящими дымом серыми холмами, нависшими над ними. Она подтягивает ремни сумок, прижимает их к себе, крепче вцепившись в оставшиеся вещи. Мысленно она перебирает то, что находится внутри: серебряное блюдо, украшения, драгоценные росписи. Даже дорогие ткани, защищавшие их с Филосом во время извержения, можно неплохо продать. В трех ее сумках больше богатств, чем многие люди могут накопить за всю жизнь. «И Деметрий будет щедр, – успокаивает она себя, – если я вернусь к нему в дом».

Смрад экскрементов, готовящейся пищи и немытых тел накрывает их еще до прихода в лагерь, как и шум голосов. Здесь толпы людей. Кто-то слоняется по лагерю, земля которого превратилась в серую грязь из-за дождя, кто-то сидит, скрючившись, возле палаток, а некоторые готовят пищу на костре. Амара с тревогой смотрит на пламя. Несколько солдат, возможно из флота самого Плиния, патрулируют лагерь, старательно уклоняясь от отчаявшихся просителей, мимо которых проходят.

Модестус спешит к ближайшему стражнику, даже не попрощавшись с Филосом и Амарой, и остальные домочадцы тянутся за ним. Солдат проходит мимо не останавливаясь, пекарь и его семья рысят следом. Вскоре они исчезают из виду.

Амара и Филос смотрят на лагерь с растущим недоумением. Здесь ужасно грязно и царит настоящий хаос.

– Что же нам делать? – шепчет Амара.

– Ты должна сообщить, кто вы такие, – говорит Филос. – Возможно, люди Плиния дадут вам с Руфиной защиту.

Они бродят по лагерю, высматривая знакомых из Помпеев. Лица людей, мимо которых проходит Амара, грязны и покрыты пеплом; некоторые пристально смотрят на нее, словно тоже надеются кого-то найти, другие же безучастны. Шумная группа беженцев, столпившаяся у палатки, указывает на то, что там – солдат. Тот пытается удержать напор толпы, отмахиваясь от людей, как от мух. Амара протискивается вперед, без стыда прокладывая себе путь локтями.

– Пожалуйста, – говорит она. – Я – Плиния Амара, вольноотпущенная покойного адмирала римского флота Гая Плиния Секунда. Мы только что прибыли. Мне нужно найти Юлию Феликс или хотя бы узнать, жива ли она. Она была одной из самых знатных гражданок Помпеев. Где я могу найти записи о ней?

– Вольноотпущенная? – спрашивает мужчина, игнорируя или не веря словам оборванной незнакомки о том, что она знает адмирала.

– Сначала мы считаем свободнорожденных граждан. Когда все они будут зарегистрированы, мы займемся вами.

– Но в этом нет никакого смысла, – говорит Амара. – Можно мне хотя бы узнать, зарегистрирована ли Юлия Феликс? Чтобы я понимала, где ее искать?

Охранник игнорирует ее вопрос:

– На вашем месте я бы отправился за едой и кровом. Это в том конце лагеря.

Он идет дальше, на ходу отмахиваясь от людей, которые следуют за ним.

– Я не понимаю, – говорит Амара. – Почему бы им просто не регистрировать всех по мере появления?

– Вероятно, для того, чтобы самых богатых можно было устроить с бо́льшим удобством и обеспечить лучшими припасами, – отвечает Филос с проницательностью человека, привыкшего быть в самом низу пирамиды.

Они идут в направлении, указанном стражником. Место найти несложно. Несмотря на грязь, здесь соблюдается подобие порядка: палатки стоят ровными рядами, как в обычном римском городе. В центре солдаты разбили лагерь внутри лагеря, а снаружи расставили еще кольцо стражи. Амару и Филоса впускают как одну семью и велят идти к палатке с припасами. Снаружи выстроилась длинная очередь. Люди в очереди выглядят измученными и безучастными, а некоторые из детей помладше, уставшие стоять, плачут и жалуются. И лишь два мальчика с забрызганными грязью ногами гоняются друг за другом, радостно визжа. Один из солдат улыбается детям, делая вид, что хочет догнать их, от чего мальчики визжат еще громче.

Снова начинается дождь, и Амара прижимается к Филосу, пытаясь укрыть дочь. Руфина не проявляет ни капли любопытства или живости. Ее снова привязали к отцу, и она жмется к нему, широко распахнув серые глаза, полные горя и страха. Когда они входят в палатку, Амара дрожит от холода. Внутри мрачно, пахнет древесным дымом и жиром. Два измученных стражника раздают хлеб и воду, отбиваясь от просьб о добавке. Припасы сильно ограничены, потому что всё везут из-за города. Амара с благодарностью вспоминает, что Филос решил запастись едой перед их отъездом из Суррента: хлеб, головка сыра и кусок копченой кабанятины лежат в одной из их сумок.

За кров отвечает другой, более напыщенный стражник. Их семья слишком мала, чтобы выделить ей отдельную палатку, поэтому их отводят в сторону, а затем пристраивают к двум другим семьям: вдове с сыном и пожилой паре с двумя рабами. Супруги, похоже, весьма состоятельны, и Амара надеется, что так у них меньше шансов быть ограбленными или убитыми соседями по палатке.

Солдат объясняет, как поставить палатку, и отправляет их восвояси. Филос, два раба и сын вдовы выносят столбы, веревку и тяжелые рулоны козьих шкур наружу, в основной лагерь. Они не хотят уходить далеко от солдатского лагеря, надеясь, что он окажется хоть какой-то защитой, но наступают сумерки, и найти место для ночлега непросто. Из-за дождя по густому пеплу и обломкам становится еще труднее идти, и единственное пригодное место, которое удается найти, – крошечный пятачок, зажатый между двумя палатками. Филос и другие мужчины пытаются установить палатку, но это невозможно без того, чтобы не задеть шкуру палатки, стоящей рядом. Несколько ее обитателей выходят под дождь, и Амара ожидает ссоры, но вместо этого незнакомцы молча начинают помогать. Она сжимает Руфину в объятиях и со слезами на глазах наблюдает, как мужчины трудятся сообща.

И вот палатка поставлена, но внутри нее темно и сыро. Козья шкура, расстеленная на земле, едва защищает их от грязи, но все же они забираются внутрь и ждут, когда пройдет дождь. Охранник, раздающий еду, сказал, что на краю лагеря вырыты уборные, но, судя по запаху от земли, Амара подозревает, что не все потрудились идти так далеко. Внутри ужасно тесно. Рабы вынуждены занимать самые сырые места у входа, а Амара и Филос устроились в середине.

– Не так уж много места, правда? – говорит вдова, примостившись рядом с Амарой. – Мы вернулись только для того, чтобы посмотреть, что осталось от города. Я очень надеялась, что нам удастся что-нибудь спасти. Но, думаю, утром мы уйдем.

– Куда отправитесь? – спрашивает Амара.

– В Неаполис, – отвечает вдова. – Туда мы пошли, когда взорвалась гора. Там тяжело, в городе много беженцев, но все же гораздо лучше, чем здесь, – это я тебе точно говорю.

– Там нужно быть осторожнее, – предостерегает пожилой мужчина, сидящий в задней части палатки. – Я слышал, что в ту сторону направляются всякие негодяи. Рабы, выдающие себя за вольноотпущенных, и прочий сброд.

Вдова цыкает себе под нос. Филос и Амара молчат. Дождь усиливается, бьет по шкурам над головами, а вокруг темнота. После того как хлеб съеден, им больше нечем заняться, и небольшая группа выживших собирается спать, стараясь поудобнее устроиться в грязи.

Амара просыпается рано. Она и представить не могла, что какое-нибудь ложе принесет ей больше страданий, чем ее кровать в «Волчьем логове», но тогда, лишь мечтая сбежать от Феликса, она и не подозревала, что ее втиснут в затхлую палатку, разбитую на костях мертвого города.

Она подталкивает Филоса, и они перелезают через сгрудившихся у входа рабов, ныряя в бледно-розовый рассвет. Руфина сонно открывает глаза, потом снова закрывает их и прижимается к отцу, не желая встречать новый день. Они вешают на себя все сумки, не собираясь ничего оставлять, и бредут к краю лагеря, к уборным. Смрад от вырытой траншеи почти невыносим.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит Амара. – Нужно уходить.

– Ты хочешь отправиться в Неаполис? – спрашивает Филос. – Можешь послать оттуда весточку для Деметрия.

– Сначала я хочу попытаться разыскать Юлию и Ливию или Друзиллу. Должен быть способ найти их здесь, даже если нам придется спрашивать в каждой палатке.

Они идут обратно через лагерь, который только-только начинает оживать. Руфина висит на шее отца, прижимаясь своим личиком к его лицу, широко распахнутые серые глаза внимательно смотрят по сторонам. Они так похожи друг на друга, что у Амары щемит сердце. Она знает, что нужно сообщить о себе, чтобы все закончилось, но не может расстаться с иллюзией семьи. Сейчас не может.

– Пока не узнаем, что случилось с Юлией, – говорит она, – думаю, мы оставим все как есть и скажем людям, что мы вольноотпущенные члены ее семьи. Так будет безопаснее.

Филос испытующе смотрит на нее.

– Очень хорошо, – говорит он.

– Наверное, нам пора искать Юлию.

Амара останавливается и смотрит на окружающие их палатки, не зная, с чего начать. Кажется, что они достигли края света. Позади них возвышаются всё еще тлеющие останки Помпеев. Теперь она замечает, что серые холмы повторяют очертания старых городских стен, а значит, они расположились лагерем на том берегу, что когда-то находился за гаванью, к югу от города. Амара прищуривается. Над дымящимися руинами погребенного города торчит пик, в котором можно узнать башенку храма Венеры, а за ним возвышается темный контур зловещей горы. Над новым, разбитым на скорую руку лагерем висит голубая дымка, и невозможно понять, что это – дым от костров или остатки пепла, который выплюнул Везувий. Возможно, и то и другое. Амаре кажется, что она никогда не избавится от запаха гари в волосах и одежде, от едкого серного душка в ноздрях. Иногда она не знает, можно ли еще доверять своим чувствам, реальный ли это запах или воображаемый.

Поначалу ей нелегко вторгаться к незнакомцам, громко выкрикивать имена в палатках, где спят люди, но вскоре Амара забывает о неловкости, доведенная до отчаяния. Они бродят все утро, исходив лагерь вдоль и поперек в поисках Друзиллы, Примуса, Юлии, Ливии, а также друзей Филоса, тех, с кем он работал вместе много лет. Иногда они натыкаются на едва знакомые лица – портниха из лавки Верекундуса, человек, продававший горшки на Форуме, – но Амара не встречает тех, кого любит, чьи лица так жаждет увидеть. Филосу везет больше. Во время первой же вылазки на главную дорогу они замечают его старого друга Виталио, раба из дома Руфуса. Филос с Виталио обнимаются, чуть не плача от радости, но Амара боится, что они найдут здесь и ее бывшего возлюбленного, что Руфус потребует Филоса в качестве своего раба. Она прерывает дружескую беседу мужчин и спрашивает, где Руфус. Виталио отводит ее в сторону, подальше от Руфины, чтобы сообщить, что, по его мнению, семья погибла после того, как отец Руфуса, Гортензий, настоял на том, чтобы все они укрылись в доме. Амара прижимает руку ко рту, не зная, отчего так больно в груди – от горя или от вины за облегчение, которое она испытывает.

Руфус – не единственный, кого она боится встретить среди выживших. Она заглядывает в каждую палатку, надеясь, что отзовутся Друзилла или Юлия, и опасаясь, что вместо них найдет Феликса. Амара не сомневается, что в условиях беззакония, царящего в лагере, ее бывший хозяин не задумываясь ограбит или даже убьет ее семью. Однако Феликса тоже нигде нет. Нет ни Виктории, ни Галлия, ни Бероники. Как будто никого из ее прежних знакомых никогда и не существовало. Клятва Британники сжечь «Волчье логово» дотла не выходит у Амары из головы, как и абсурдная мысль, что две мстительные волчицы каким-то образом в ответе за гнев горы. В конце концов, Фортуна – переменчивая богиня, которой доставляет удовольствие уничтожать не только врагов своих последователей, но и все, что попадется под руку.

К полудню Амара вынуждена признать, что если ее друзья и выжили, то их здесь нет. Они с Филосом устало плетутся к центру лагеря, но чем ближе они подходят, тем оживленнее становится вокруг: солдат гораздо больше, чем было совсем недавно. Стражники расталкивают людей, оттесняя их к краям палаточного лагеря. Амара крепче сжимает руку Филоса, опасаясь того, что на них надвигается, и вскоре вдоль всего пути возникают ряды солдат. Они выстраиваются широкой блестящей фалангой. Амаре вспоминаются похороны Веспасиана, хотя белые камни виа Сакра совсем из другого мира, нежели эта мрачная дорога.

– Что происходит? – спрашивает Филос одного из стражников.

– Помпеи удостоились высокой чести, – отвечает тот. – Император прибыл в Кампанию.

– Император Тит здесь? – восклицает Амара в полном изумлении. – Но я его знаю!

Ее слова вызывают смех. Мысль о том, что оборванная беженка знакома с правителем величайшей империи мира, слишком абсурдна.

– Что ж, – снисходительно говорит солдат, – надеюсь, тебе доводилось слышать о нем. Надеюсь, всем доводилось.

Амара понимает, что сейчас не время настаивать на том, что она обручена с одним из императорских вольноотпущенников из свиты Тита или что она в дружеских отношениях с его бывшей сожительницей, царицей Береникой Иудейской. Ей не поверят.

– Смогут ли люди подать ему прошение?

– Не все, – говорит стражник. – Были выбраны несколько семей.

– Могу ли я как-нибудь увидеть его? – спрашивает она. – Пожалуйста. Наш патрон находится у него на службе.

Солдат переводит взгляд с Амары на Филоса и Руфину – грязную, как оборванка, – и сердце Амары замирает, угадывая его ответ.

– Просители уже выбраны, – повторяет он добродушно, но твердо.

Они ждут почти так же долго, как Амара с Сатурией во время похоронной процессии в Риме, но здесь ждать совсем не так комфортно. Руфина хнычет от голода, и Филос отдает ей бо́льшую часть хлеба, который у них есть. Проходит целая вечность, и вот наконец они слышат оглушительный рев труб, а по толпе проносится взволнованный ропот. Некоторые из выживших рыдают, другие ликуют, выкрикивая имя императора, и этот шум едва не заглушает трубы. Руфина зажимает уши руками, не вынося все это. Амара встает на цыпочки, стараясь как можно выше подняться в грязи, и видит римские штандарты, плывущие над толпой, и, кажется, мельком Тита на белом коне. Затем штандарты исчезают в относительной безопасности центрального лагеря, уводя за собой императора.

Ожидание растягивается еще на час. Толпу держат на расстоянии, пока Тит раздает хлеб избранным, и вот снова рев труб и радостные возгласы возвещают о том, что он покидает лагерь, вероятно, чтобы взойти на борт того судна, которое доставило его сюда из Рима. Амара гадает, останется ли Тит в Мизене, в доме своего друга адмирала. Мысль о прекрасной вилле, где уже нет Плиния, вызывает всплеск невыразимой тоски.

Солдаты расходятся, и все наконец-то могут идти куда хотят. Когда они снова бредут через лагерь, Амара понимает, что атмосфера изменилась: слышен смех, у людей словно появилась надежда. Пусть ожидание было утомительным, но внимание со стороны Рима доказывает, что о них не забыли. У своей палатки они с Филосом обнаруживают, что вдова и ее сын заняты упаковкой своих вещей.

– Уже готовы корабли, которые отвезут людей в Неаполис и Остию, – объясняет вдова. – Все, что вам нужно, – это зарегистрироваться перед тем, как сесть на корабль, чтобы была запись. Если вы хотите уехать, то сейчас у вас есть шанс.

– Нужно ехать, – говорит Амара, хватая Филоса за руку. – Здесь нам делать нечего. И возможно, мы найдем имя Юлии в записях. Вероятно, она уже уплыла!

Филос смотрит на нее, и она видит сомнения на его лице, мгновенно понимая их причину. Расписаться в официальном реестре – значит отказаться от своей свободы, вернуться в рабство. Она отпускает его руку. Амара с ужасом ждала этого момента, а теперь он обрушивается на нее, не давая подготовиться, решить, что же делать дальше. Филос – раб, и ничего не изменилось. И тут на свет выходит мысль, которую она до сих пор старательно прятала: «Если только мы не продолжим лгать».

Амара думает о богатстве, лежащем в сумках, которые они несут. Этого достаточно, чтобы начать все сначала. Но уже не богатой женщиной, не влиятельной куртизанкой, а обычной женой и матерью, вышедшей замуж за человека, который умеет вести дела. За мужчину, который будет поддерживать и беречь ее каждый день своей жизни, который заслуживает возможности быть свободным.

Она отходит от палатки, слишком задумавшись, чтобы попрощаться с вдовой, и Филос следует за ней, с Руфиной, сидящей у него на плечах.

– Что случилось? – спрашивает он, не в силах скрыть беспокойство в голосе.

Сердце Амары выпрыгивает из груди. В глубине души она знала, что этот выбор неминуем, хотя и пыталась притвориться, что ей никогда не придется его делать.

– Я не хочу оставлять тебя, – произносит она, с трудом выталкивая слова. – И может быть, мне не придется.

Филос не спрашивает, что она имеет в виду. Нет смысла притворяться, что он не понимает, о чем речь. Речь о жизни, которую они обещали друг другу много лет назад. Той жизни, которую пообещала ему Амара, поклявшись сделать все, что в ее силах, чтобы выкупить его свободу.

– Это наш шанс, Филос, – говорит она, и на глаза ее наворачиваются слезы. – Извлечь немного счастья из всего этого кошмара. Жить как семья. Стать… кем-то другим.

– Ты понимаешь, – спрашивает он, беря ее за руку, – я имею в виду, действительно понимаешь, что будет означать этот выбор? От чего ты отказываешься и чем ты рискуешь? Я никогда бы не потребовал этого от тебя, Амара. Ты не должна мне свою жизнь. И никогда не была.

– Я знаю, – отвечает Амара. – Но я люблю тебя.

Филос смотрит на нее, приоткрыв рот, и в ней растет уверенность.

– Я люблю тебя, – повторяет она. – А что еще, в конце концов, имеет значение?

Филос собирается ответить, сказать ей, что тоже любит ее, но Руфине надоедают их перешептывания, и она решает вмешаться.

– Я люблю его, – восклицает она, обхватывая лицо отца пухлыми ручками. И все трое смеются, но в этом смехе слышны слезы.

– Может быть, нам стоит отправиться на корабль, – говорит Филос. Он смотрит на нее, и между ними вспыхивает нечто такое, чего Амара никогда не испытывала. – Я люблю тебя, Плиния Амара. И я всегда буду стараться заслужить тебя.

ГЛАВА 23

Любовь диктует, и Купидон направляет руку, когда я пишу, что лучше умру, чем стану богом без тебя.

Когда они возвращаются на берег, Амара все еще согрета любовью к Филосу, но в то же время значимость сделанного ею выбора невообразима. Кажется невозможным, что она больше никогда не войдет в дом Деметрия, не отдохнет в его прекрасных садах и не будет укрыта сенью его несметных богатств. «Я никогда больше не увижу Деметрия», – последняя мысль вызывает противную дрожь внутри. Амара пытается подавить чувство вины, пока оно не задушило ее. Она говорит себе, что Деметрий не любит ее, не так, как Филос, и все же в глубине души знает, что Деметрий любит ее настолько сильно, насколько он вообще способен любить. Ее потеря причинит ему огромную боль, а его последние годы в ее отсутствие будут более мрачными и одинокими.

– Какие имена мы выберем для реестра? – спрашивает Филос негромко, хотя они намеренно держатся в отдалении от других беженцев, идущих этим путем. Руфина, привязанная у него на спине, к счастью, быстро уснула.

– Я снова стану Тимаретой, – говорит Амара. – По крайней мере, это правда.

– Я не могу снова стать Руфусом, – замечает Филос, имея в виду имя, данное ему первым хозяином, до того как он получил нынешнее. Он смотрит на Амару, иронично подняв бровь. – Почему бы тебе не выбрать что-нибудь?

– Я не могу дать тебе имя! – возмущается Амара.

Филос пожимает плечами:

– Ну, если мне не понравится, я его не возьму.

Амара на мгновение задумывается:

– Фиделиус[4].

– Фиделиус? – Филос громко смеется. – Это просьба или приказ?

– Это вывод.

Филос останавливается, притягивая ее к себе для поцелуя:

– Прекрасно. Пусть будет Фиделиус.

Его веселье заразительно и отчасти заглушает чувство вины, терзающее Амару за уход от патрона. Она целует Филоса в ответ, позволяя себе насладиться мыслью о том, каково это будет – проводить дни с мужчиной, которого она любит и уважает, жить одной семьей с Руфиной. В конечном счете до встречи с Деметрием именно этого она хотела больше всего.

Они встают в очередь на корабль в Неаполис, кивая в знак приветствия вдове и ее сыну, стоящим впереди. Амара снова поражается невозможности своего положения. Глядите, вот она собирается сбросить свою прежнюю жизнь, как старый плащ, похоронив ее в разрушенном городе за спиной. Неужели все может быть так просто? Она оглядывается на темные, дымящиеся холмы, вспоминая слова пекаря Модестуса о беглых рабах: «…снова будет как со Спартаком…» Страх сковывает Амару. Ее выбор – это не только личная жертва, но и преступление. Она крепче сжимает руку Филоса, внезапно испугавшись разоблачения. Подобная потеря была бы просто нелепа, при всей ее тяжести – отказаться от богатой жизни с Деметрием и лишиться Филоса по вине властей.

– С тобой все в порядке? – Филос пристально смотрит на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли, и она видит, как нелегко даются ему следующие слова: – Ты не должна этого делать, если сомневаешься. Я пойму.

– Нет. – Амара, наклонившись, снова целует его, и любовь ее лишь крепнет после его вопроса. – Именно этого я хочу.

Они подходят к началу очереди. Солдат, регистрирующий их, ищет имя Юлии Феликс, и, хотя Амара особо не надеется, что он найдет ее, она все равно сокрушается, когда мужчина качает головой.

– Вы оба из ее семьи? – спрашивает солдат.

– Да, – отвечает Амара, забывая, что, будучи замужней женщиной, она должна позволить мужу говорить за них обоих.

Стражник смотрит на Филоса, словно не слыша ее:

– Имена.

– Я – Фиделиус, это моя жена Тимарета и моя дочь… Фиделия. Юлия Феликс – наша патронесса.

– Как ее вольноотпущенный ты имеешь право на часть ее состояния, если ее не найдут живой. Так распорядился император.

– Нет, – врывается Амара. – Мы не можем взять ее деньги!

Солдат смотрит на нее, прищурившись с подозрением. Тот, кому нечего скрывать, не отказывается от денег.

– Если вы не хотите получить то, что вам причитается, вы можете решить этот вопрос с ее племянницей, Ливией Бальбиной.

– Ливия жива? – всхлипывает Амара, хлопая в ладоши от радости, не задумываясь о внезапной опасности. – О, слава богу!

Она обнимает Филоса, охваченная эмоциями от того, что хоть один из дорогих ей людей жив.

Солдат велит напарнику отвести их в сторону.

– Ливия Бальбина действительно жива. И она дала нам список своих домочадцев, который у меня при себе. – Он делает паузу, позволяя осознать его слова. – Ни одного из вас в нем нет.

У Филоса и Амары нет возможности наедине решить, что они скажут Ливии, или обсудить, как подготовить ее к рассказанной ими лжи. Стражник, который ведет их обратно в лагерь, не оставляет их наедине ни на минуту. Пепел и камни сыплются из-под их ног, когда они снова бредут по серым дюнам, и чем ближе они подходят к погребальному кургану Помпеев, тлеющему над палатками, тем хуже чувствует себя Амара. Похоже, из его тени не так-то просто выбраться.

Когда они добираются до палаточного городка, шум будит Руфину, и ее детский восторг от того, что она снова увидит тетушку Ливию, смягчает отношение стражника. Он становится заметно добрее к ним, объясняя, что, возможно, Ливия Бальбина, поглощенная горем, просто забыла записать все имена. Зная правду, Амара не успокаивается. В глубине души она не верит, что Ливия может желать ей зла, но вреда не избежать, если она вовремя не поймет их обмана. Они отправляются в центральный лагерь, где находится Ливия. Видно, Филос был прав, когда говорил, что богатые свободнорожденные граждане пользуются большей защитой. Неудивительно, что они не смогли ее найти. Амара лишь надеется, что они не наткнутся на его хозяина, Руфуса.

Солдат переговаривается с несколькими своими товарищами, спрашивая, куда идти, а затем приводит их к палатке, подняв полотнище над входом. Амара бросается внутрь, опережая Филоса и Руфину, и не дав стражнику возможности объявить о них.

– Ливия! – кричит она.

В центре палатки поднимается с пола сгорбленная фигура, в которой невозможно узнать ту полную жизни женщину, которую Амара оставила в Помпеях. Ливия смотрит на Амару как на привидение.

– Ты жива. – Она заглядывает за спину Амары и видит Филоса, несущего Руфину. – Вы все живы.

Ливия испускает стон, и Амара бросается к ней с объятиями. Они обнимают друг друга, всхлипывая, и слезы их вызваны не только облегчением от того, что они нашли друг друга, но и потерей Юлии. Только теперь, видя Ливию в одиночестве, Амара полностью принимает то, что Юлия мертва. В конце концов они отпускают друг друга, и Ливия обхватывает лицо Амары руками, судорожно покрывая его поцелуями.

– Что ж, вот и счастливое завершение, – извиняющимся тоном говорит Филосу охранник. – Прошу прощения за подозрения. – Он подходит к Ливии: – Твой вольноотпущенный Фиделиус и его семья вернулись к тебе.

Ливия непонимающе смотрит на него:

– Кто?

– Твой вольноотпущенный Фиделиус, – медленно произносит стражник, указывая на Филоса и, очевидно, считая, что Ливия слишком взволнована, чтобы вникнуть в его слова. – Его жена Тимарета и их дочь.

Ливия по-прежнему смотрит на Филоса.

– Фиделиус, – повторяет она. – И его дочь.

– Да, – терпеливо объясняет стражник. – Их не было в списке.

– Нет. – Ливия смотрит на Филоса. – Не было. – Она поворачивается к Амаре: – Но теперь они здесь, и это главное.

Амара снова начинает плакать – и от облегчения, что Ливия дала им защиту, и от стыда за то, что солгала. Ливия целует ее, убирая волосы с лица.

– Дорогая моя, не о чем плакать. Юлия всегда говорила, что у нее глаза отца. – Ливия смотрит на нее с легким намеком на улыбку.

Женщины встречаются взглядами, и между ними проносятся нерассказанные истории их жизней. Амара понимает, что Юлия, должно быть, знала ее тайну.

– Тебе известно, что она для меня значила, – говорит Ливия, и голос ее невыразимо печален. – Не было такого, чем бы мы с ней ни делились.

– Я знаю, – отвечает Амара.

Ливия снова плачет, обнимая Амару, возможно испытывая облегчение от того, что рядом есть кто-то, кто осознаёт значение понесенной ею утраты. Утешая ее, Амара, наконец обращает внимание на других людей, сгрудившихся в палатке. С ужасом она понимает, что здесь находятся несколько домочадцев Юлии, которые видят их встречу. Примигения сидит со своим сыном Сервиусом. Здесь же привратник, управляющий и множество рабов, которые знают, кто она на самом деле. Ливия чувствует, как напряглось тело Амары, и поднимает глаза, проследив за ее взглядом. Слегка качает головой. Было бы слишком подозрительно выгнать их всех на глазах у стражника. Придется положиться на наглость.

Ливия расправляет плечи, возвращая свой прежний, более уверенный вид, и зовет Филоса к себе. И тут же забирает Руфину из его рук.

– Моя дорогая девочка, – воркует она. – Наверное, ты была очень храброй!

Руфина обнимает Ливию, прижимаясь к ней:

– Где Юлия?

– Дорогая малышка, – говорит Ливия. – Ее здесь нет.

– Я увижу ее потом? – спрашивает Руфина.

– Может быть, – отвечает Ливия дрогнувшим голосом.

Она поворачивается и обращается к Филосу, передавая Руфину обратно в его руки:

– Мы уходили через несколько часов после вас. В конце концов мне удалось убедить ее последовать твоему совету и бежать. Но тогда все уже стало гораздо хуже, и часть крыши обрушилась, когда мы пытались выбраться.

– Мне очень жаль, – отвечает Филос. – Представить не могу, какой ужас ты пережила.

– Я даже не смогла ее найти, – говорит Ливия, снова начиная плакать. – Ее так сильно завалило. Мне пришлось уйти, я ничего не могла сделать, я не могла ее спасти.

Амара снова обнимает Ливию, думая о Плинии.

– Ты ничего не могла сделать, – произносит она твердо, обращаясь как к себе, так и к Ливии. – Ты должна была уйти. Она хотела бы, чтобы ты жила. Ты это знаешь.

– Спасибо, дорогая, – шепчет Ливия.

Стражник прерывает ее, возможно опасаясь нового потока слез.

– Госпожа, я нужен на корабле. Я сказал вашему вольноотпущенному, что он имеет право на часть имущества Юлии Феликс, но он отказался. Полагаю, потому, что теперь они останутся с вами? В таком случае я возвращаюсь обратно на берег.

– Нет, ты не должен отказываться от подарка Юлии, – быстро говорит Ливия, поворачиваясь к Филосу. – Она хотела бы, чтобы вам троим что-нибудь досталось. И я знаю, что вы не можете остаться со мной. Катастрофа только ускорила нашу разлуку.

Амара хочет еще многое сказать, но не решается говорить открыто в присутствии мнущегося рядом стражника, которому явно не терпится отвести их обратно на корабль.

– Куда ты отправишься?

– У меня есть семья в Риме. Дальняя родственница Юлии, тоже кузина моего покойного мужа. – Ливия пытается улыбнуться. – Так что я буду доживать свои дни как подобает женщине моего положения. Так поступает каждая женщина, оставляющая прежнюю жизнь в могиле.

Амара берет руки Ливии в свои, желая хоть как-то почтить потерю подруги, сказать ей, что она понимает, с какой пустотой та столкнулась.

– Дорогая моя, – шепчет Ливия, притягивая Амару ближе, так что их лица почти соприкасаются. – Есть кое-что еще. Ты видела мою любимую подругу Амару? – Между ними воцаряется молчание. Амара не может ничего сказать, она слишком потрясена, чтобы говорить. – Это очень печально, – продолжает Ливия, еще сильнее понижая голос, чтобы никто из домочадцев не услышал. – Наверное, ей не удалось выжить. Я спрашиваю, потому что ее патрон, Деметрий, отправил сюда гонца в свите императора, надеясь найти ее. Думаю, он очень огорчен ее потерей.

Амара прижимает руку ко рту, как будто это может как-то ослабить ужасное чувство вины, которое вызвали слова Ливии. Деметрий ищет ее. Он отчаянно хочет найти ее живой. А она бросает его на произвол судьбы. Амара пытается сдержать слезы, сгорбившись, чтобы скрыть свою боль. Она поднимает глаза на Ливию, но не находит на лице подруги осуждения, только жалость.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я должна была рассказать тебе, дорогая. Я не думаю, что ты встретишь ее, но нельзя знать заранее.

Амара пытается взять себя в руки, не смея даже взглянуть на Филоса, не желая, чтобы он был свидетелем того, как она горюет о своем патроне, хотя теперь она никогда не сможет этого скрыть.

– Я знаю, что Амара не хотела бы, чтобы Деметрий омрачал свою жизнь трауром, – шепчет она, тщательно подбирая слова, поскольку знает, что это единственное послание, которое она когда-либо сможет передать человеку, едва не ставшему ее мужем. – Я знаю, что она любила его и была невероятно благодарна за все, что он для нее сделал.

Ливия кладет руку на плечо Амары, а затем поворачивается к Филосу:

– Надеюсь, ты осознаёшь всю ценность своей жены, Фиделиус. И всегда будешь заботиться о ней.

– Всегда, – говорит Филос. – Я обещаю.

– Полагаю, она никогда не нуждалась в особой заботе. – Ливия улыбается Амаре, и даже в ее грусти есть намек на былое лукавство. – Юлия всегда говорила, что ты самая решительная женщина из всех, что она встречала. Что у тебя хватка волчицы, и ты добьешься успеха в любой ситуации, неважно, как малы шансы. Так что живи своей жизнью, моя дорогая. И докажи, что она не ошиблась.