ГЛАВА 8

В течение многих дней наблюдались подземные толчки – обычное явление для Кампании, не дающее повода для паники.

Не таким ей запомнился этот город. Перед Амарой лежат руины. После качавшейся на волнах лодки ей кажется, будто ее саму все еще покачивает, хоть она уже и на твердой земле. Часть колоннады, окружавшей гавань, обрушилась. Обломки разбившихся статуй богов лежат на мостовой неряшливыми кучами, в окружении мелкой, похожей на мух, крошки терракотовых плит. Команда рабов пытается расчистить завалы, но на это явно уйдет не одна неделя.

– Что случилось? – Амара жестом показывает на разрушения.

– Землетрясение, – говорит один из рабов, помогающий разгружать судно, которое везло ее из Мизена. – Два дня назад.

– Должно быть, очень сильное, – замечает Амара, вспоминая легкие толчки в Мизене, но мужчины уже нет рядом. Она переводит взгляд на других рабов, которые столпились вокруг ее багажа, следя за сундуками и сумками, привезенными из столицы на хранение в дом Юлии. Людей прислали из поместья Деметрия в Стабиях, чтобы встретить ее в порту. Управляющий, имя которого она не помнит, нервно откашливается:

– Вы возьмете паланкин, госпожа?

– Я пойду пешком, – отвечает она, вдруг понимая, что не хочет прятаться за шторками от вида разрушенных Помпеев. Рабы переглядываются, но никто не решается выступить против ее каприза. Амара начинает жалеть о своем решении, стоит им покинуть набережную. Она успела забыть, насколько крута дорога в город, и теперь ее туника из дорогой ткани прилипает к взмокшей коже. Лоточники и матросы глазеют на нее, хоть и не скалятся бесстыдно вслед, как в те времена, когда она работала здесь проституткой. На миг она снова становится одной из женщин «Волчьего логова», и внутренности скручивает при мысли о необходимости терпеть нежеланные прикосновения незнакомца. От воспоминаний ее щеки вспыхивают, и Амара хмурится, чтобы отпугнуть любого глупца, рискнувшего поймать ее взгляд. Управляющий вышагивает впереди с раздражающим самодовольным видом. Позади вереницей тянутся остальные рабы, обливающиеся по́том под тяжестью ее вещей.

Миновав тенистую арку ворот Форума, они оказываются на узкой улице, идущей мимо храма Венеры. Здесь тоже повсюду валяются обломки каменной кладки, а один предприимчивый уличный торговец извлек пользу из разрушений, превратив обломок колонны в прилавок: на ее белой поверхности расставлена коллекция потрепанных корзин. Он замечает наблюдающую за ним Амару, беззубо ухмыляется и зовет ее поближе, подняв самую большую корзину. Она ускоряет шаг, наталкиваясь на управляющего и заставляя уставших рабов торопиться следом за ними. Ее тревожит не уличный торговец, а зрелище разрухи. Если землетрясение произошло в Помпеях лишь накануне, до нее могли не дойти вести о том, что Руфина или Филос пострадали.

Амара была на взводе еще до того, как узнала о землетрясении. Прошел год с тех пор, как она в последний раз видела свою дочь. Невозможно долгий срок в жизни маленького ребенка. Когда они встречались в последний раз, Руфине было два года и она не узнала свою мать. Она оттолкнула ее, потянувшись к Филосу. Он смутился, оторвал пухлые пальчики их дочери от своей туники и вернул ее в объятия Амары. А потом неловко стоял рядом, пока Амара сражалась с извивающимся и плачущим ребенком, которого не умела успокаивать. Руфина плакала и звала Филоса по имени, даже не понимая, что тот, кого она любит больше всех на свете, – ее отец.

В отсутствие ветерка идти по виа Венерия жарко и неприятно. После Рима Помпеи, с их низкими разноцветными домами и пыльными улицами, кажутся Амаре маленькими и несуразными. Сейчас ей трудно представить, что здешняя главная дорога казалась ей широкой и величественной. После расчистки разрушений, нанесенных подземным толчком, вид у города еще более убогий. Рабочие в магазине спорят, нужно ли стену перестраивать или просто перекрасить, а хозяин топчется рядом, с заломленными руками стеная из-за цены. Когда они проходят мимо таверны Аселлины, Амара отворачивается. Здесь работает раб Никандр, который когда-то любил ее подругу Дидону. Ей ни к чему неловкие встречи.

Они уже почти добираются до широкого портика перед особняком Юлии, когда Амара замечает мужчину, приближающегося к входу с другой стороны с маленьким ребенком на плечах. Это Филос. Она останавливается и переводит взгляд на ребенка, которого он держит. Руфина изменилась. Раньше, в два года, ее взгляд был по-младенчески рассеянным, но теперь она стала остроглазым ребенком. Амара не видит в дочери ничего от себя: Руфина – копия Филоса. Они вместе над чем-то смеются, Руфина дергает Филоса за волосы, чтобы привлечь его внимание. Его лицо светится от счастья. Уже несколько лет он не вел себя с Амарой так расслабленно и доверчиво. Расстояние между ними не меньше, чем между родной Афидной и Римом. Бывший любовник Амары с ребенком заходит в особняк Юлии, не замечая ее присутствия, и исчезает из виду. Вежливое покашливание управляющего напоминает о том, что она застыла в ступоре посреди тротуара.

– Вам нехорошо, госпожа?

– Я в порядке, – огрызается Амара, пряча боль за раздражением.

Поместье Юлии – одно из самых больших в Помпеях: банный комплекс для посетителей, целый ряд баров, квартиры, которые Юлия сдает в аренду, и большой роскошный сад. Но даже оно выглядит скромно по сравнению с виллами, к которым Амара привыкла в Риме, и возвращение в ее собственную убогую квартиру – это еще одно потрясение. Она моргает, пытаясь привыкнуть к тусклому свету. Затем слышит голос Филоса, спрашивающего, кто вошел, и с трудом сохраняет молчание, пока управляющий отвечает:

– Это ваша госпожа!

В комнату входит Филос с Руфиной на руках. Он встречается взглядом с Амарой, и она не замечает ничего, кроме удивления. Ее губы шевелятся, на сердце давит груз всего, что она хотела бы сказать.

– Я ждал вас только в ноябре, – говорит Филос, переводя взгляд с нее на управляющего, так что непонятно, к кому он обращается. – Простите за плохой прием.

Руфина с любопытством смотрит через плечо отца на толпу незнакомцев. Амара озирается по сторонам, взглянув на все глазами дочери. Маленькая комната полна рабов и дорогих сундуков – внезапный наплыв вещей и людей. Это кажется неподобающим.

– Вы можете отправляться назад, в Стабии, – резко говорит Амара. – Здесь не хватит места для всех.

Управляющий ошеломлен:

– Вряд ли этот дом соответствует…

– Здесь все для меня привычно, – прерывает его Амара. – Пожалуйста, уходите.

Она смотрит на мужчину холодно и прямо, заставляя его смутиться.

Управляющий хлопает в ладоши, выплескивая свой гнев и унижение на подчиненных ему рабов:

– Вы всё слышали. Шевелитесь!

Измученная вереница рабов направляется к двери, и стоит последнему уйти, как Амара понимает, что не дала им времени даже на глоток воды. Ее захлестывает чувство вины. Она хочет позвать их обратно, извиниться, но не может. К своему ужасу, она готова расплакаться.

– Не стоило мне так поступать, – говорит она, не желая, чтобы Филос осуждал ее за эгоизм. – Они устали.

Филос не отвечает. Он смотрит на нее, и она видит, как ее собственная боль отражается на его лице. Амара не может остановиться.

– Я скучала по вам обоим, – шепчет она.

– Это моя мама? – спрашивает Руфина, разбивая напряжение между родителями, словно стекло. Голос у нее громкий и требовательный, какой бывает только у малышей.

– Да, милая, – восклицает Филос с преувеличенным энтузиазмом. – Покажем ей все, чему ты научилась? Я знаю, ты давно мечтала увидеть ее.

Последнее замечание, несомненно, рассчитано на Амару. В подозрительном взгляде, брошенном Руфиной на мать, не видно особого интереса.

– Нет.

Ребенок отворачивает пухлое личико, утыкаясь в шею отца.

– Я привезла вам подарки.

Амара поворачивается к сундукам, пытаясь скрыть отчаяние в голосе. Ей требуется время, чтобы найти нужную сумку, и неловкость момента усиливается из-за паузы в разговоре. Она замечает, как Филос делает шаг вперед, не зная, стоит ли ему предложить помощь, и тут, наконец, ей удается открыть застежку.

– Для тебя, любовь моя, – говорит она, протягивая дочери деревянную марионетку. – А еще у нее есть целая коробка платьев.

– Разве она не прекрасна? – Филос восторгается, а Руфина молча принимает подарок.

Он бережно усаживает их дочь, позволяя ей рассмотреть куклу. Мгновение Амара и Филос любуются своей малышкой, объединенные любовью к ней.

– А это для тебя, – говорит Амара, вручая Филосу красный зимний плащ. Она старательно изображает небрежность, но в самом подарке нет ничего небрежного. Этот плащ, пошитый из дорогой ткани у одного из лучших портных Рима, – результат болезненных воспоминаний о том, как Филос в одной тунике мерз в их прежнем саду.

– О, – выдыхает Филос, принимая плащ, явно потрясенный очевидной роскошью, заметной в каждом шве. – Спасибо. Но это слишком, правда.

Видя плащ в руках Филоса, Амара понимает, что он прав. Она преподнесла ему такой богатый подарок, что он никогда не сможет его носить. Плащ, подходящий свободному человеку, а не рабу. Филос видит разочарование в ее глазах.

– Ты так заботлива, Амара, – говорит он. – По-настоящему.

Она снова хочет что-то сказать, но не находит слов.

– Я думаю, мы должны показать твоей маме, чему ты научилась, – говорит Филос, присев перед Руфиной. – Ты можешь показать и кукле.

– Юлия, – отвечает Руфина, продолжая крутить свою игрушку. – Ее зовут Юлия.

– Ну, тогда ты можешь показать Юлии и твоей маме. Идем.

Втроем они проходят на кухню, которая кажется еще беднее и мрачнее, чем она осталась в памяти Амары. Она вспоминает, как пила чай за маленьким столиком с Британникой, когда была беременна Руфиной, и чувствует прилив тоски по прошлому. Филос просит ее сесть на табурет.

– Теперь, – говорит он, поворачиваясь к Руфине и переходя на греческий. – Почему бы тебе не рассказать своей маме сказку. Может быть, про лису и виноград.

Руфина явно не в восторге от этого предложения, но слушается отца. Однако она становится увереннее по мере того, как ее захватывает история Эзопа о хитрой лисице. Боль у Амары в груди становится все сильнее. Руфина очаровательна со своими по-детски нарочитыми жестами, но ее акцент просто ужасен. Амара чувствует себя как никогда далекой от дочери, услышав, как Руфина говорит на языке матери по-отцовски – как италийка, как Филос.

– Чудесно! – хлопая в ладоши, восклицает Амара, когда басня рассказана. – Какая ты умная!

Руфина улыбается, довольная похвалой, и Амара чувствует прилив надежды. Возможно, будет не так трудно, как она боялась. Но тут девочка обращается к отцу:

– Она уже уходит?

– Руфина! Это дом твоей матери.

– Но она же здесь не живет по-настоящему. Это наш дом.

Амара встает, не в силах выносить как отторжение своего ребенка, так и очевидное замешательство Филоса.

– Пойду ненадолго схожу к Юлии, – говорит она улыбаясь, чтобы скрыть неловкость. Затем легонько проводит по голове куклы, которую сжимает в объятиях Руфина. – К настоящей. А ты побудь со своим… – она едва не произносит отцом, но тут замечает предостережение в тревожном взгляде Филоса. – С Филосом, – договаривает Амара и поспешно, не оглядываясь, покидает комнату.

Выйдя в сад, Амара делает глубокий вдох. Здесь витает аромат лаванды, чьи лиловые соцветия побледнели и высохли на солнце. Он напоминает ей о Деметрии – от него всегда пахнет лавандой, – и в ней против воли вспыхивает желание вернуться к нему в Рим, к привычной ей жизни. Вонзив ногти в ладони, она поспешно минует колоннаду, идущую к атриуму Юлии, и говорит о своем прибытии одному из стоящих там рабов, чтобы тот сообщил о ней госпоже. Внезапное прибытие Амары в Помпеи не должно было никого удивить. Однако она понимает, что Плиний, сообщив Деметрию об изменении ее планов, вероятно, забыл отправить весточку Юлии и Филосу. От этого ей становится еще более неловко.

Виды Помпеев окружают ее, в ожидании стоящую в атриуме. Стены дома Юлии расписаны сценами из повседневной жизни Форума, а не изображениями из великих сказаний. Это напоминает Амаре о Деметрии с его простонародными баснями о животных; Юлия тоже большая любительница всего нестандартного. Амара улыбается про себя: здесь есть даже рисунок с громогласным продавцом скобяных товаров, устроившимся, как обычно, рядом с сапожником. Тут до нее доносятся взволнованные голоса Юлии и Ливии, и она оборачивается, в радостном предвкушении встречи забыв обо всех своих тревогах.

– Дорогая! – Юлия, обхватив лицо Амары ладонями, с восторгом разглядывает ее, а затем сжимает в объятиях.

– Какое оригинальное решение – внезапно объявиться после того, как ты сказала, что останешься в Мизене до ноября! – Ливия наклоняется расцеловать Амару в обе щеки, стоит только Юлии отпустить ее. – Дело не в том, что мы не рады тебе, но ведь можно было бы устроить праздник!

– Надеюсь, у вас с Деметрием нет никаких проблем? – Юлия понижает голос, тревожно нахмурившись.

– Нет, нет, – успокаивает ее Амара. – Вовсе нет. Совсем наоборот. – Внезапно в ней просыпается сожаление, что не удалось предупредить Юлию заранее. Однако Деметрий запретил писать ей из Рима, опасаясь, что письмо перехватят и это помешает ее благополучному прибытию. – Он сделал мне предложение.

Юлия вскрикивает, а затем обе женщины снова кидаются к ней, осыпая щеки поцелуями и поочередно сжимая в объятиях.

– Дорогая моя, я знала, что вы подходите друг другу! – торжествующе восклицает Юлия. – Я так и знала!

– Да, весьма необычно, – тянет Ливия, хотя сама тоже сияет. – Пожилой мужчина влюбляется в прекрасную молодую женщину. Я никогда раньше о таком не слышала.

Юлия отмахивается от нее:

– Не сегодня, ты, ужасное создание. – И снова поворачивается к Амаре: – Расскажи мне все, дорогая. В подробностях.

– Он заявил, что хочет защитить меня, ведь, когда я стану его женой, у меня будет надежный статус.

– И конечно, что он любит тебя, – говорит Юлия, но, увидев выражение лица Амары, поспешно добавляет: – Иначе он бы никогда этого не сделал.

– Действительно, кому нужна любовь, когда можно получить миллионы сестерций? – Ливия смотрит на Юлию, подняв бровь, и та в ответ цыкает. – Что? Она знает, что я шучу, дорогая. Мы все любим старого доброго Деметрия, но он не из тех, кто выставляет чувства напоказ. Даже до смерти влюбившись в женщину, он бы никогда об этом не сказал.

– А когда будет свадьба? – спрашивает Юлия, не обращая внимания на Ливию.

– Позже в этом году. Деметрий думал устроить ее здесь, в Кампании, в его поместье, перед Сатурналиями.

– Надеюсь, ты позволишь нам заменить твоих родителей, – говорит Ливия. – Ты нам как родная.

– О, спасибо вам, – отвечает Амара, тронутая добротой подруг. – Вы всегда так много для меня делали. Словами не выразить, сколько это для меня значит.

– Мы очень рады за тебя, дорогая, – произносит Юлия, взяв ее за руку. – Ты заслужила это. И Деметрий тоже. Как он держится сейчас, после смерти Веспасиана? Представляю, как это тяжело для него.

– Так и есть. Хотя, думаю, подготовка погребальной процессии его немного утешила. Зрелище было потрясающим.

– А Плиний, должно быть, стал близким советником Тита, – предполагает Ливия. – Они ведь вместе воевали, да? Надеюсь, и Деметрий будет так же незаменим для сына, как был для отца.

– Я уверена, что император оценит его верную службу, – спокойно отвечает Амара. В Риме Деметрий приучил ее не разговаривать о политике даже с самыми близкими друзьями. – А что у вас здесь нового?

– Ну, ты, наверное, уже видела свою милую крошку Фину, – произносит Ливия, выходя с Амарой обратно в колоннаду. Они направляются в прохладную голубую столовую, спускающуюся в сад, и устраиваются на диванах. – Должна сказать, что она пошла в твой род, – продолжает Ливия. – Я не вижу в ней ничего от Руфуса.

– Я бы сказала, что это большая удача, – вставляет Юлия со смешком. – Такой нос совсем ни к чему молодой девушке.

– Цветом кожи она в моего отца, – лжет Амара. – А вот с языком ей не так повезло.

– Может, Деметрий позволит тебе забрать ее с собой, когда вы будете возвращаться в Рим? – говорит Юлия. – Это будет полезно для ее образования.

Амара в ответ лишь улыбается. Она уже спрашивала об этом Деметрия и знает, что он все еще раздумывает над ответом.

– Я так благодарна вам обеим за то, что заботились о ней и, конечно, о моих делах, пока я была в отъезде, – говорит она, меняя тему.

– В основном заботился Филос, – возражает Ливия. – Он и вправду творит чудеса со счетами. Я не совсем поняла, зачем вы стали вкладывать деньги в киоски с едой возле театра, но, похоже, они приносят прибыль.

– У вас в банном комплексе все так хорошо устроено, – говорит Амара. – Я надеялась добиться чего-то похожего. Хоть и понимаю, конечно, что мои киоски не так представительны.

– Бары вряд ли можно назвать представительными, дорогая, – смеется Юлия. – Но спасибо за комплимент. А вот термы – другое дело, тут я согласна.

Один из рабов приносит блюдо с разрезанными гранатами и кувшин с водой и ставит его на стол.

– Как хорошо, что ты дома, – говорит Ливия, взяв блестящий плод и принявшись доставать ложкой ярко-красные семена. – Хотя, уверена, ты уже скучаешь по своему возлюбленному. И он по тебе, конечно.

Амара вспоминает свой последний разговор с Деметрием и то, как он поцеловал ее в лоб в ответ на ее признание в том, что она будет скучать, обронив лишь одно слово: «Хорошо».

– Уверена, он с этим справится, – произносит она сухо.

Три женщины смеются, и впервые с тех пор, как она приехала в Помпеи, Амара чувствует облегчение. Это теплое, ни на что не похожее чувство, когда тебя согревает искренняя любовь подруг, когда тебя понимают и принимают, несмотря на рабское прошлое или ужасы борделя. Теперь все это уже не важно. Перед ее глазами возникает образ Руфины – то, как она отвернулась, желая, чтобы Амара ушла. Боль вспыхивает в груди Амары, но она не обращает на нее внимания. Протянув руку за ломтиком граната, она ложится на диван и с улыбкой слушает, как Ливия начинает пересказывать ей все сплетни, которые она пропустила.

ГЛАВА 9

Общая опасность – самая сильная связь…

Амара рассчитывала на короткий визит к двум подругам, но наступил вечер, и голубая вершина Везувия скрылась в темнеющем небе, когда она вернулась в свою квартирку. Филос в одиночестве ждал ее на кухне. Должно быть, он уже уложил Руфину в постель. При виде Амары он встает, отгораживаясь от нее столом. Впервые за несколько лет они вот так остались наедине. В последний приезд Амары в Помпеи здесь еще жила кормилица, чье присутствие придавало их отношениям сдержанность. Теперь же мягкий вечерний свет лишь усиливает интимность момента, и в тусклом свете кухни тени подчеркивают резкие черты лица Филоса. Он всегда был поразительно привлекательным мужчиной. Амаре вспоминается тот момент, когда она впервые поняла, что любит его, – в кабинете в старом доме, в ночь Флоралий. Кажется, это было в другой жизни.

– Жаль, что я не успела уложить Руфину спать, – говорит она.

– Я знаю, что тебе нужно было многое обсудить с Юлией и Ливией. И понимаю, что тебе нелегко возвращаться. – Филос колеблется, словно сомневаясь, не сказал ли он слишком много, но по выражению лица Амары понимает, что нет. – Думаю, завтра ей будет легче. Я утром пораньше уйду работать к Руфусу, чтобы вы смогли побыть вдвоем. – Упоминание о Руфусе лишь углубляет пропасть между ними, напоминая о рабском статусе Филоса, разительно непохожем на полную роскоши жизнь Амары. Руфус по-прежнему владеет Филосом, которого просто одолжил Амаре, чтобы тот присматривал за Руфиной и вел дела Амары, пока она не в Помпеях. Руфус раз за разом отказывался продать своего управляющего Амаре, утверждая, что Филос слишком ценен для семейного дела.

Амара подходит к столу и устраивается на табурете напротив Филоса. Тот, поколебавшись, тоже садится. Они так близко друг к другу, что Амара могла дотянуться через стол и положить свою руку на его. Она отгоняет эту мысль.

– Как у вас обоих дела? – спрашивает она. – Я знаю, что в письмах ты не можешь рассказать мне обо всем.

– Руфина именно такая, как я описывал, – уверяет Филос. – У тебя есть все основания гордиться ею. Ты и сама видела сегодня, как она читала басню. – Его глаза вспыхивают при воспоминании об этом. – В каждом ее действии видны живой ум и юмор.

– Я так благодарна тебе за все, что ты для нее делаешь.

Филос не отвечает. Они смотрят друг на друга, и тишина, заполненная их чувствами, давит, как камень.

– Филос, – начинает Амара, – в моей жизни грядут перемены. Деметрий попросил меня выйти за него замуж. И я согласилась.

Для Амары неожиданностью становится выражение лица ее бывшего любовника. На нем написано облегчение.

– И он позволит тебе забрать Руфину в Рим?

Амара обескуражена его реакцией:

– Ты так хочешь избавиться от нее?

– Конечно, нет! – теперь обескуражен Филос. – Как ты вообще можешь спрашивать такое? Руфина – вся моя жизнь. Но так она наконец-то будет в безопасности. Не будет воспитываться отцом, само существование которого угрожает ее репутации. – Он указывает на свое лицо. – Тебе не кажется, что люди могут заметить сходство? И какую власть это даст Феликсу?

Это имя вызывает у нее знакомое чувство страха.

– Он угрожал нам? По твоему последнему письму я поняла, что он доставляет неприятности.

– Думаю, да. В последнее время в киосках у театра стали появляться люди, требующие деньги за защиту. Британника поговорила с Феликсом об этом. Но он отрицает свою причастность.

– Сколько денег они берут?

– Пока всего лишь мелочь. Но если за этим стоит Феликс, то первые поборы, скорее всего, просто проверка, насколько далеко он сможет зайти, требуя большего.

– Я поговорю с Британникой. – Амара стиснула руки на коленях. – Но вы с Руфиной в безопасности, не так ли? Феликс не возвращался сюда.

– Как только ты увезешь ее в Рим, все это будет уже неважно.

– Так, значит, он угрожал вам. – Амара тянется было к его руке, но тут же одумывается. – Пожалуйста. Ты должен мне сказать.

Филос вздыхает, зная, что Амара не из тех, кого можно сбить с толку.

– На днях Феликс подошел к нам на улице. Я был у виноделов, размещал заказ для Юлии, и тут заметил, что какой-то мужчина, присев, обращается к Руфине. Это был он. – Амара прижимает руку ко рту, в ужасе распахнув глаза. – Он ни разу не коснулся ее, клянусь тебе. Я забрал ее прежде, чем у него появился шанс. – Лицо Филоса ожесточается. – Если бы мы были вдвоем, я бы дал ему отпор. Но не в присутствии Руфины. Вместо этого я был вынужден вести вежливую беседу, пока торговцу не надоело ждать, и тогда Феликс, наконец, ушел. Не думаю, что он когда-нибудь оставит тебя в покое, Амара, а значит, не оставит в покое и нашу дочь. Вот почему ей нужно ехать в Рим. Ты должна убедить Деметрия. Только так она будет в безопасности.

– А как же ты? Руфус по-прежнему отказывается продавать тебя всякий раз, как я прошу.

– Я смирился с этим много лет назад. Сейчас главное – Руфина.

В словах Филоса ни тени жалости к себе, во взгляде – спокойная стойкость, которую она так хорошо помнит по их совместной жизни. Это маска раба, который не может позволить себе испытывать чувства. Когда-то Амара сама носила такую маску. Но теперь она свободна, а Филос никогда не будет свободен. Чувство вины опаляет ее жарким пламенем.

– Мне жаль, – говорит она, понимая, что никакими словами ей не облегчить боль Филоса. – Прости меня за то, что я тебя подвела и предала…

– Все совсем не так, – перебивает ее Филос. – И так никогда не было. У меня было достаточно времени для размышлений. Только мне здесь следует просить прощения за свои поступки. Я не должен был отдаваться своим чувствам к тебе – это было крайне эгоистично. Я думал, что люблю тебя, а вместо этого рисковал твоей жизнью и поставил под угрозу твое будущее. И теперь важно лишь то, что я защищаю нашего ребенка. Только так я могу все исправить.

– Я не была невинной девушкой, Филос. Я знала, что делала. И я тоже любила тебя.

Он откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между ними.

– Что бы ни случилось в прошлом, сейчас мы должны думать о нашей дочери. Я уверен, что Деметрий защитит вас обеих.

– Я не знаю наверняка, позволит ли он мне забрать ее в Рим.

– Но ведь после свадьбы все изменится? – недоверчиво уточняет Филос. – Какой мужчина откажется принять ребенка своей жены?

– Я буду просить до тех пор, пока он не скажет да, – говорит Амара, хотя уверенности в том, что Деметрий согласится, у нее гораздо меньше, чем она показывает.

– Хорошо. – Филос поднимается. – Руфина спит в твоей комнате. Она редко просыпается по ночам. Отправляйся к ней и немного отдохни.

Он отворачивается и уходит в сумрачную кладовую, не взяв лампу и не оглянувшись, словно стирает всякий намек на близость между ними.

Ранним утром дочь будит Амару в той же комнате, где когда-то родилась.

– Где Филос? – Вопрос задан прямо в ухо Амаре, пухлая ручка теребит ее за плечо. – Когда он вернется в свою кровать?

– Наверное, он уже на работе, – говорит Амара, неспособная дать ответ на другой вопрос и смущенная тем, что заставила Филоса спать в другом месте.

– Когда он вернется домой?

– Я точно не знаю. Может, пойдем позавтракаем?

Нижняя губа Руфины начинает дрожать.

– Я хочу Филоса.

– Я знаю, любовь моя, – говорит Амара, вскакивая с кровати в попытке занять чем-нибудь малютку, чтобы не дать ей расплакаться. – Но он ушел ненадолго.

Филос разложил на стуле одежду для Руфины, и Амара помогает дочери одеться.

– Какая ты красивая! – говорит она. – А я привезла тебе новые наряды из Рима. Хочешь посмотреть?

– Наверное.

Амара одевается сама, пока Руфина все внимание уделяет кукле Юлии, хотя нижняя губа у нее все еще настораживающе подрагивает.

– Ну что? – говорит Амара. – Идем?

Они спускаются по узкой лестнице на кухню. Она кажется еще более темной и промозглой, чем вчера вечером. Филос оставил для них на столе хлеб и мягкий рассыпчатый сыр с привкусом соли и тмина, который у Амары ассоциируется с Помпеями. Руфина сидит напротив нее, болтая ножками над полом, а Амара наливает им обеим по чашке воды.

– Мне не нравится вот эта часть. – Руфина указывает на корочку. – Филос ее ест. Я хочу мякиш.

Амара протягивает дочери мягкую серединку, гадая, какие еще поблажки делает Филос их ребенку.

– Корочка полезна для зубов.

Руфина, не обращая на нее внимания, аккуратно отделяет маленькую корочку от куска хлеба, который дала ей мать, и, сосредоточенно насупившись, кладет ее на стол. В этот момент она не похожа на Филоса – она напоминает Амару.

– Ты отлично рассказала басню вчера, – говорит Амара, переходя на греческий. – Какая из них у тебя самая любимая?

– Про мышей, – отвечает Руфина на латыни. Она внимательно смотрит на мать. – А ты как городская мышь, да?

Амара в замешательстве вспоминает историю и цену, которую городская мышь платит за свое богатство и вкусную еду. Жизнь с кошкой.

– Отчасти да, наверное, – говорит она.

– А есть еще подарки? – Руфина крутится на табурете, указывая на кладовую, где громоздятся так и не разобранные сумки и сундуки Амары. Там, на них, скорее всего, и пришлось спать Филосу.

– Да. Хочешь взглянуть?

Руфина кивает, соскальзывая со своего места. Она бежит впереди Амары, удивительно быстро передвигая ножками и крепко прижимая к груди куклу Юлию. Прилив любви застает Амару врасплох. Ей хочется подхватить Руфину на руки, поцеловать в мягкую щечку и вдохнуть аромат ее волос, но она понимает, что дочь отступит, стоит ей сделать шаг вперед.

И потому она опускается на корточки у сумки с подарками, давая Руфине возможность подойти самой. Амара достает отрезы ткани, которые она выбрала для дочери, – насыщенные красные и желтые цвета, невероятно тонкое голубое покрывало, купленное специально в приданое. Руфина подходит ближе, прижимаясь к руке матери, желая все потрогать, поблескивая любопытным взглядом. В глубине сумки, между тканями, лежит то, чего она так ждала: игрушки. Руфина с восторгом хватает каждый новый подарок, пытаясь удержать их все сразу в своих маленьких ручках. Деревянная лошадка на колесиках, вертушка, мышка из ткани, набитой песком, и глиняный свисток для воды в виде птички.

Амара осторожно вынимает птичку из рук дочери.

– Пойдем на улицу поиграем? Может быть, возьмешь с собой еще одну игрушку, а остальные оставишь здесь?

Руфина осматривает свой груз, в итоге выбирая деревянную лошадку на колесиках, и молча вручает маме куклу Юлию.

Какое облегчение выйти из темных комнат в залитый светом сад Юлии. Руфина протягивает руку матери, когда они идут вдоль бассейна, – и в груди Амары разливается тепло. Она сжимает маленькие пальчики дочери. Они останавливаются у края бассейна, и Амара приседает, чтобы наполнить птичку водой. Ее глиняное тельце покрыто черной глазурью, а клюв – красной. Амара выбрала эту птичку, потому что она напомнила ей об игрушке, которая когда-то принадлежала ее собственной матери. Когда Амара дует в хвост, из клюва птички раздается тихая трель, имитирующая настоящее пение птиц.

Руфина завороженно наблюдает за происходящим.

– Я попробую! – говорит она, протягивая руки, и забытая лошадь падает на дорожку.

– Только потихоньку, а то она не издаст ни звука. – Амара протягивает ей птичку, стараясь не наклонять ее.

Руфина изо всех сил дует в свисток, обрызгивая мать водой. Амара смеется, глядя на удивленное лицо ребенка и стряхивая капли со своей туники; а затем лицо Руфины расплывается в улыбке, и она тоже смеется. Потом она плюхается на землю и тянется к бассейну, чтобы наполнить свисток. Движения у нее еще по-детски неловкие. Амара держит ее за руку, чтобы дочь не упала. Они передают птицу друг другу бесчисленное количество раз, и кажется, будто Руфине никогда не надоест эта игра. Но вдруг она резко теряет интерес, вручает птичку матери и хватает за веревку деревянную лошадку на колесиках. Она бежит вдоль бассейна, шлепая босыми ногами по камням, а игрушка с грохотом катится за ней. Амаре приходится поднапрячься, чтобы не отстать.

Один из камней дорожки неровный, его край выпирает. Амара видит, что произойдет, но она слишком далеко, чтобы удержать ребенка. Руфина спотыкается и падает плашмя на землю. Она оборачивается, кривит лицо в возмущенной гримасе, а затем издает пронзительный вопль. Амара, с выпрыгивающим от страха сердцем, бросается ее поднимать. Это же, наверняка, просто ушиб? Вряд ли малышка серьезно пострадала? Руфина кричит так, будто ее убивают, а мать успокаивает ее, осматривая. Единственное видимое повреждение – ссадина на коленке.

– Ну, ну, любовь моя, тише, тише, – утешает ее Амара, пытаясь обнять.

– Я хочу Филоса! – кричит Руфина, уткнувшись красным от гнева, мокрым лицом в волосы матери. – Филоса!

– Фина! – Из дома появляется Ливия. Пробежав через сад, она приседает рядом с Амарой и заглядывает в лицо плачущей малышке. – Сколько шума из-за маленькой ссадины! – В голосе Ливии слышится смех, но Руфина не готова успокаиваться. – Я видела все из окна, маленький лягушонок; это пустяк!

– Это не пустяк! – кричит Руфина.

– Думаешь, Британника так же вопит на арене? – продолжает Ливия, ничуть не смущаясь тем, что стала объектом гнева Руфины. – Вспомни, какая она храбрая! А твоя мать покровительствует целому отряду гладиаторов. Ты ее дочь – ты не можешь рыдать, как маленькая, из-за одной ссадины!

Ливия хочет помочь, Амара это знает, но все равно приходит в раздражение из-за ее вмешательства.

– Похоже, конь тоже упал, – спокойно произносит она. – Может, стоит проверить, все ли с ним в порядке?

– Она, – заявляет Руфина. – Лошадь – это она.

Несмотря на ворчливые возражения, уловка Амары помогает ей отвлечься от страданий. Руфина, Амара и Ливия тщательно осматривают деревянную лошадку.

– Бедняжка, – воркует Руфина, старательно утешая игрушку и при этом неодобрительно поглядывая на Ливию, чей метод утешения вызвал ее явное недовольство. Амара прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

– Ну что ж, – говорит Ливия, – раз никто не умер, может быть, зайдем в дом повидать Юлию?

– Покажем Юлии твою новую Юлию, куклу из Рима? – спрашивает Амара, вытаскивая игрушку.

Руфина кивает. Она протягивает руки, давая понять, что хочет, чтобы ее понесли, но просит об этом не свою мать, а Ливию. Амара наклоняется, не дав Ливии встать между ними, и сажает Руфину на бедро. Дочь не сопротивляется, но и не пытается обнять. Все трое направляются в дом, согретый лучами осеннего солнца и наполненный ароматом лаванды.

Самое спокойное время в Помпеях – ранний вечер, когда дневная жара уже спа́ла, но все еще светло, а воздух освежен дыханием морского бриза. В Кампании есть та свежесть, которой так не хватает Амаре в Риме. Она идет по виа Венерия в сторону театра в сопровождении двух слуг Юлии, которые следуют в паре шагов позади. Нелегко признаться себе, насколько сильное облегчение она испытала, когда Филос пришел забрать Руфину. Настроение у детей переменчиво, ей это известно, и все же равнодушие дочери причиняет боль.

Они выходят на небольшой треугольный Форум, расположенный рядом с театром, минуют ярко раскрашенный храм Исиды и, наконец, оказываются в гладиаторских казармах. Амара не узнаёт охранников на входе, а вот их сальные взгляды ей хорошо известны. Богатые женщины нередко посещают тренировочные площадки гладиаторов, чтобы насладиться выступлениями красавцев-мужчин, а может, и ради большего, если верить слухам.

– Я – Плиния Амара, покровительница отряда Венеры Помпейской, – говорит она. – Я хочу видеть мою воительницу Британнику.

Один из охранников отправляется за Стефанусом – ланистой отряда, недавно вышедшим на пенсию гладиатором, взявшим на себя управление их тренировками и заказами. Амара не удостаивает оставшихся охранников даже взглядом, в ожидании прихода Стефануса безмятежно рассматривая улицу. Охранники, поклонившись, отступают, стоит гладиатору появиться.

– Добро пожаловать, госпожа.

Стефанус обращается к Амаре на их родном греческом языке, прикладывая руку к сердцу в знак приветствия. Он вольноотпущенник, но всегда обращается к Амаре именно так в знак уважения к той, кто платит ему жалованье. Он широкоплеч и мускулист, с покрытой шрамами кожей и сломанным носом, оставшимися на память о двадцати и одном поединке, в которых он выжил на арене. У него самый устрашающий вид из всех мужчин, которых Амара когда-либо встречала. Именно поэтому она наняла его.

– Стефанус, – приветствует Амара с улыбкой. – Поздравляю тебя с завоеванием места на октябрьских играх. Твоя усердная работа, как всегда, впечатляет.

– Ты нашла мне настоящее чудо для работы, – отвечает Стефанус. – Никогда не видел равных ей. Ты хочешь взглянуть, как она тренируется?

– Хочу, – подтверждает Амара, и он пропускает ее и двух слуг Юлии в казармы. Она приказывает им обоим подождать у входа, а затем следует за Стефанусом по колоннаде, опоясывающей оживленные тренировочные площадки. Наблюдая за ним, Амара вспоминает тигров, выходящих на арену. Он двигается бесшумно, не вразвалку, но, несмотря на то что он не выставляет силу напоказ, она сама видела, насколько внезапна бывает его жестокость. Мужчины кивают ему, проходя мимо, – кто из страха, кто из уважения. Несколько человек сражаются друг с другом на деревянных мечах, отбрасывая длинные тени на песок, а другие слоняются по тропинке, сквернословя и пересмеиваясь. Трудно поверить, что многие из этих людей в конце концов убьют друг друга.

Одна из стычек в дальнем углу казармы собрала небольшую толпу, колышущуюся в такт движениям бойцов. Амара видит знакомый проблеск рыжих волос, похожих на пламя. Британника.

Амара касается руки Стефануса, не желая торопиться, чтобы не отвлекать подругу, но он лишь пожимает плечами, наверное зная, что ничто не отвлечет Британнику. Они присоединяются к небольшой группе наблюдающих гладиаторов. Фракиец, низко пригнувшись, настороженно обходит возвышающуюся над ним женщину, вооруженную трезубцем. Британника уклоняется от ударов его деревянного меча – ее ноги так быстры, словно на них крылья, как у Гермеса. Она выше, чем запомнилось Амаре, со стройным, гибким телом и твердыми, как мрамор, мышцами. Волосы, убранные назад, в нечто вроде конского хвоста или плюмажа, рассекают воздух, словно она танцует, а не сражается. Ее противник широк и коренаст, его движения неуклюжи. Он снова бросается на Британнику, и та уклоняется, слегка ударяя его трезубцем по ногам. Это игривый жест, но, будь оружие настоящим, он причинил бы немало вреда. В небольшой толпе раздается одобрительный ропот, ближайший к Амаре мужчина ухмыляется. Похоже, никому не важно, что Британника – женщина; возможно, они даже забыли о том, какого она пола.

Наблюдая за ее действиями, Амара понимает, что Британнику невозможно отвлечь: ее глаза неотрывно следят за мужчиной, позволяя предугадывать его движения, но не поддаваться на уловки. В конце концов она обезоруживает его одним взмахом трезубца, как будто ей наскучило сражаться. Она наступает на деревянный меч, за которым он нагибается, и, покачав головой, растягивает губы в улыбке. Разозлившись, побежденный гладиатор продирается через ряды своих товарищей, а Британника смеется ему вслед. Несколько мужчин тоже смеются, кивая в знак поздравления, а затем расходятся по тренировочным площадкам. И тут Британника замечает ее.

Две женщины смотрят друг на друга, а затем Британника делает пару огромных шагов и обнимает Амару за плечи.

– Ты вернулась.

Британника улыбается, обнажая дыру в зубах, заработанную не на арене, а в борделе.

– Да. И успела увидеть, что ты уступаешь только Артемиде.

Амара отодвигает подругу на расстояние руки, чтобы получше рассмотреть. Британника смуглее, чем она помнит, ее бледная северная кожа опалена солнцем, усыпана веснушками, от которых ее руки кажутся почти такими же рыжими, как и волосы. Она сильнее и живее всех, кого Амара когда-либо видела; свирепая богиня охоты вовсе не кажется неуместным сравнением.

– И все же смертная, – замечает Стефанус, разбавляя восхищение Амары.

– Я никогда не забываю об этом, – отвечает Британника на латыни, уже не с таким сильным акцентом, как в последний раз, когда Амара видела ее. – Именно поэтому я до сих пор жива.

– Может, мы пройдем в твои покои, Стефанус? – спрашивает Амара, предпочитая уединение беседе на тренировочной площадке, где разгуливают любопытные бойцы, среди которых есть и те, кого она опекает.

Стефанус кивает, и они следуют за ним по колоннаде к двери, за которой расположена лестница в его жилые покои. Кабинет хорошо знаком Амаре. Он расписан сценами гладиаторских боев; по стенам гоняются друг за другом крепкие фигуры, большинство из которых безлики и закованы в металл. Над двумя нарисованными фракийцами – окно, выходящее через казармы на театр, залитый розовым светом умирающего солнца. Голоса поднимаются ввысь, и вот уже крики и смех гладиаторов кажутся музыкой в вечернем воздухе.

– Ты пришла по поводу игр? – Стефанус жестом предлагает им сесть. – Или по другим делам?

– И то и другое. – Амара бросает взгляд на дверь. Стефанус понимает намек и подходит к ней, чтобы закрыть.

– Тебе можно не бояться праздника Марса, – говорит он, придвигая табурет и садясь напротив нее. Поза у него расслабленная, рука упирается в колено. – Отряд отлично тебя представит.

– Я не сомневаюсь, что Британника принесет нам победу.

– Сомнения есть всегда, – возражает Британника. – Вот почему я всегда тренируюсь и всегда готова ударить. – Стефанус смеется, и оба бойца обмениваются понимающими взглядами, отчего Амара чувствует себя лишней, пока Стефанус вновь не поворачивается к ней.

– Но ты здесь и из-за Феликса? – спрашивает он.

– Похоже, он может создать нам проблемы.

– За ним присматривают, – сообщает ей Стефанус. – Мои люди не сомневаются, что именно он стоит за угрозами твоему делу. Вопрос в том, что, по-твоему, нам нужно сделать?

Амара знает, что люди, о которых говорит Стефанус, – не те, кто тренируется на арене. Ее ланиста стал гладиатором не по своей воле. Он попал на арену в качестве наказания за грабеж и до сих пор держит связь со многими преступниками в Помпеях, среди которых его родной брат Космус.

– Мы ничего не будем делать, – говорит она. – Пока.

– Нет, – возражает Британника. – Феликс сочтет это слабостью.

– Деметрий попросил меня выйти за него замуж. – Амару слегка раздражают эмоциональные слова Британники, произнесенные с той же непобедимой уверенностью, что она показала своему фракийскому противнику. – Я не могу развязать уличную войну в Помпеях.

– Это и не нужно, – говорит Британника. – Хотите, чтобы змея перестала кусаться? Отрубите ей голову.

Амара бросает взгляд на Стефануса в поисках поддержки, но тот смотрит на Британнику с явной гордостью.

– Мы не можем просто убить человека, – раздраженно огрызается Амара. – Это не арена.

– Я согласен, что мы не можем. – Стефанус обводит их рукой. – Но это не единственный вариант.

– Почему ты не дашь мне убить его? – Британника кладет руку на колено Амары, в волнении склонившись совсем близко. – Все эти годы это лучший выход. Он избавит от стольких страданий.

– Ты никого не убьешь, не за пределами арены, – заявляет Стефанус, предостерегающе глядя на своего бойца-чемпиона.

– Просто выражение. Я верю твоему брату.

Британника пожимает плечами, но ее слова не обманывают ни одного из ее собеседников. Им обоим известно, что она с удовольствием убила бы Феликса и считает, что его смерть принадлежит ей по праву. Вот только Амара украла у нее это право, не позволив вонзить нож в его горло, когда у нее была такая возможность.

Амара накрывает ладонь Британники своей:

– Ты забыла, что он записал мои секреты в свое завещание?

– Тогда мы сожжем «Волчье логово», – говорит Британника. – Уничтожим всё.

Амара возмущенно вскрикивает, но Стефанус сохраняет спокойствие:

– Я согласен, что сейчас это перебор. Но ты должна понять, Амара, что до этого может дойти. Феликс вымогает у тебя деньги, угрожает твоему делу. Зачем ты нанимаешь меня, зачем держишь на службе Космуса, если не собираешься показывать свою силу? Мы здесь, чтобы защитить твою семью.

Бывший гладиатор опирается на бедро в той же расслабленной позе, что и раньше, но его показное спокойствие резко контрастирует со следами насилия, покрывающими его кожу.

– Но это рискованно, – пробормотала Амара. – Как мы можем заставить их всех замолчать? Он наверняка рассказал Галлию и Беронике. Я могу разрушить свою семью в попытках спасти ее.

Она не осмеливается признаться в остальных сомнениях. В том, как будет давить на нее вина за отнятые невинные жизни, за возможную гибель женщин из лупанария. За Викторию и ее детей. Перед глазами Амары всплывает образ убитой Сатурии. Ей не нужны новые смерти на совести.

– Ни одно сражение не обходится без риска, – говорит Стефанус, не понимая ее беспокойства. – Мы нанесем удар, когда ты вернешься в Рим. Тогда на тебя вряд ли подумают. К тому же сейчас ты богатая женщина, находящаяся под защитой адмирала. Когда Феликса не станет, вряд ли у кого-то еще возникнет желание обвинять тебя.

– Но Филос и Руфина здесь, – говорит Амара. – Как вы можете защитить их от мести?

– Феликса боятся, а не любят. – Стефанус пожимает плечами. – Его помощники будут слишком заняты дележом его места, чтобы мстить за него.

– Я никому не позволю навредить Бойцу, – яростно цедит Британника, назвав Руфину придуманным ею прозвищем. – Никогда.

– Останутся Виктория и дети. – Амара смотрит на Британнику, пытаясь заставить ее понять. – Ты осознаёшь, что Виктории тоже придется умереть, если мы убьем Феликса. Никакой жертвы богам не хватит, чтобы замолить такое преступление.

– Змеиное гнездо. Выбор Виктории – родить ему сыновей. – Британника качает головой. – Дай ты мне убить ее раньше, ничего бы не было. Ни одному ребенку не страдать бы из-за такого отца.

– Мой собственный отец посвятил всего себя сохранению жизни, – говорит Амара, с трудом сдерживая гнев. – Я не могу просто так обрекать на смерть, пренебрегая его памятью; только если действительно нет другого выхода.

– Тогда что ты предлагаешь? – Покрытое шрамами лицо Стефануса, как всегда, непроницаемо.

– Мы велим ему прекратить. Или расплачиваться за последствия.

– Ты правда надеешься, что он тебя послушает?

– Не меня, нет. Но, возможно, ее. Он поймет, что она не шутит.

Британника с улыбкой перебивает Стефануса, не дав тому возразить:

– Когда идем?

ГЛАВА 10

Виктория здесь непобедима.

Амара и Британника идут по темнеющим улицам вместе, закутавшись в плащи с капюшонами, чтобы их не узнали. Слуги Юлии вернулись в дом с сообщением, что Амара придет позже, в сопровождении Британники. Она уже жалеет о своем предложении навестить Феликса, но мысль о женщинах и детях, которые окажутся запертыми внутри горящего борделя, не дает ей повернуть назад.

Они доходят до фонтана на повороте с виа Венерия: сооружение из белого мрамора увенчано рогом изобилия, а вокруг толпятся люди, ожидающие своей очереди наполнить кувшины и ведра. Сверху фонтан украшает засохшая цветочная гирлянда – память о недавнем празднике Фонтаналий. Амаре уже очень давно не приходилось стоять в очереди к общественному фонтану. Она бросает взгляд на Британнику, чье лицо скрыто тенью капюшона. Две бывшие волчицы пробираются по узкой дороге, идущей мимо Стабианских терм, проходят рядом с таверной Галлия и Бероники, клиенты которой толпятся на тротуаре. Громко обсуждающие что-то мужчины заняли всю дорогу, словно она принадлежит им. Один из них окликает двух женщин в плотных плащах, проходящих по другой стороне дороги, и спрашивает цену. Внутри Амары вспыхивает отвращение. Вернувшись сюда, она понимает, откуда в Британнике такая жестокость и гнев, которые так и рвутся наружу.

– Не стоит бояться. – Голос Британники спокоен, она словно слышит мысли Амары.

Они доходят до поворота улицы, где располагается бордель. Феликс повесил на здание фонарь; он освещает улицу прямо над дверью, у которой стоит Трасо, самый жестокий приспешник Феликса. Они не проходят мимо него, а сворачивают на развилке в другую сторону. Трасо не обращает на них внимания, не разглядев на таком расстоянии их скрытые тенью лица.

Британника подходит к двери в жилые комнаты Феликса и решительно стучит по дереву. Прошли годы с тех пор, как Амара приехала сюда, но звук шагов по узкой деревянной лестнице кажется ей таким же знакомым, как если бы она слышала его вчера. Она готовится увидеть Париса, когда дверь со скрипом открывается, но вместо него выходит ее старейшая подруга из Помпеев: Виктория.

Британника просовывает ногу в дверной проем, прежде чем Виктория успевает снова захлопнуть дверь.

– Вы! – восклицает Виктория, глядя на них расширенными от страха глазами. Взгляд ее мечется между бывшими товарками. Если Британника за последние три года заметно налилась силой, то Виктория словно усохла. Ее лицо исхудало, лишилось былой живости, и хотя Амара ненавидит Викторию за все, что она сделала, подвергнув опасности Филоса и Руфину, но сейчас в ней просыпается жалость. Маленький мальчик, едва вышедший из младенческого возраста, прижимается к бедру Виктории, а другой, приблизительно того же возраста, что и дочь Амары, молча цепляется за юбку матери. Черты лица у него резкие, отцовские, но смягченные детской невинностью. Некоторое время все молчат. В последний раз, когда три женщины встречались, Британника приставила нож к горлу Феликса. Все они знают, что муж Виктории жив только потому, что Амара не отдала приказ убить его.

– Не поздороваешься с подругами? – Щербатая улыбка Британники заставляет Викторию еще сильнее сжаться, прикрывая голову младшего ребенка.

– Впусти нас, Виктория. – В голосе Амары звучат повелительные нотки, появившиеся за годы жизни в Риме. – Мы здесь не для того, чтобы причинить вам вред.

Вместо того чтобы выполнить просьбу, Виктория поворачивается к лестнице и кричит:

– Феликс! Феликс, ты мне нужен!

– Сколько раз я говорил тебе не визжать так, ты, гребаная гарпия?

За плечом Виктории, на верхней площадке, Амара видит фигуру, лицо которой скрывает тень от фонаря. Феликс спускается по лестнице, отталкивая с дороги Викторию и детей. Если он и удивлен тем, что Британника с Амарой ждут его, то никак этого не показывает. Он обшаривает Британнику взглядом с ног до головы, ища малейший намек на оружие.

– Мы хотим поговорить, – произносит Амара. – Ничего больше.

На мгновение ей кажется, что он собирается захлопнуть дверь прямо у них перед носом, но тут его губы растягиваются в самой фальшивой и вкрадчивой улыбке.

– Конечно. Входите.

Обе женщины входят в дом своего бывшего хозяина. Здесь все запущенно гораздо сильнее, чем помнит Амара. Кажется невозможным, что этот человек до сих пор имеет какую-то власть над ее жизнью. Они идут по коридору к кабинету Феликса. В шагах Виктории меньше всего уверенности, несмотря на то что она находится в собственном доме. Она замирает в дверях, явно сомневаясь в том, что ее хотят видеть внутри, пока Феликс не подталкивает ее.

– Заходи! – рявкает он, когда она чуть не спотыкается о порог. Инстинктивно Амара тянется поддержать ее и хватает за руку. Виктория вздрагивает от прикосновения бывшей подруги, но Амара не отпускает ее. Старший мальчик остается рядом с отцом.

Британника входит последней. Она замирает у распахнутой двери, следя за всеми, кто идет по коридору. Ее лицо застыло, словно железная маска, из тех, что Амара видела на всадниках во время военных парадов в Риме; но Амара знает, что чувства Британники так же обострены, как и ее собственные. Давят тяжелым грузом воспоминания. Все насилие и унижения, которые она пережила в этой комнате. Амара отпускает Викторию и подходит ближе к Британнике, отчего их общий гнев так же заметен, как и связывающие их крепкие узы.

Феликс, наблюдающий за ними со своей обычной высокомерной улыбкой, кажется совершенно спокойным, хотя Амара знает, что он не настолько глуп, чтобы не бояться Британнику, самого смертоносного гладиатора Помпеев.

– Что привело вас сюда? Кроме горячего желания вспомнить былые времена.

– Зачем ты угрожаешь моему делу?

Феликс поднимает брови:

– Я не угрожаю.

– Ты вымогаешь деньги у людей, которые работают на меня, – говорит Амара. – Не оскорбляй нас, отрицая это.

– Ты про те жалкие киоски у театра? – Феликс смеется. – Думаешь, я так обнищал, что опустился бы до возни с ними?

– Ты закончишь с этим сам или мы тебя вынудим. – В голосе Британники звучит гнев. Амара смотрит на нее. Здесь, в отличие от казармы, Британника ужасно напряжена, ее природное спокойствие сменилось ненавистью.

– Не смей угрожать нам, мерзкая дикарка! – вмешивается Виктория, с отвращением глядя на воительницу. Британника не удосуживается ответить, а вот младший сын Виктории начинает хныкать, услышав громкий голос матери.

– Ты что, не можешь заткнуть его, тупая сука? – рычит Феликс. – Или ты и на это не способна?

Виктория пытается утихомирить их ребенка, съежившись от звучащего в его голосе презрения.

– Неужели ты думаешь, что твои сыновья скажут тебе спасибо за то, как ужасно ты обращаешься с их матерью? – говорит Амара, прямо намекая на родного отца Феликса, которого, как ей известно, он сам и убил. – Или жизнь тебя ничему не учит?

Феликс делает шаг вперед – и на мгновение Амара опасается, что она зашла слишком далеко, но он только кладет руку на плечо старшего мальчика, притягивая его ближе.

– Пусть у моих сыновей мать – проститутка, но, по крайней мере, их отец не раб.

Амара слышит, как у нее за спиной Британника цедит проклятие.

– Ты говоришь так, будто уверен, что за слова не придется отвечать, – говорит Амара, чувствуя, как от оскорбления, нанесенного ее дочери, бешено забилось сердце, – но это ошибка.

– Ты смеешь угрожать мне в моем же доме?

Феликс крепко стискивает плечо сына. Ребенок со страхом и недоумением смотрит на Амару. Она задумывается, сколько жестокости ему уже довелось увидеть.

– Я уже предупреждала тебя. – Британника выходит вперед, отбросив притворное спокойствие. – Только задень Руфину – и ты труп. Ты и все, кто тебе принадлежит. – Она с неприкрытой угрозой обращается к Виктории: – Заставь его понять это. Он должен оставить нас в покое. Ради ваших детей. Я не боюсь всё разрушить.

– Убирайтесь из моего дома, – шипит Феликс, окончательно потеряв самообладание, – или вам самим придется отвечать за свои слова.

Виктория испуганно смотрит на мужа, но две другие бывшие волчицы не трогаются с места. Феликс подходит к Амаре так близко, что Британника тоже делает шаг вперед, готовая вмешаться.

– Я сказал – убирайся.

В полной тишине слышно только хныканье младшего сына Виктории. Амара и Феликс смотрят друг на друга, их притягивает взаимная ненависть, которой ни один из них не в силах противостоять. Оказавшись лицом к лицу со своим старым заклятым врагом, Амара больше не боится погубить невинные жизни: она хочет испепелить это место вместе со всеми, кто в нем находится.

– Я предупреждала тебя, чтобы ты оставил меня в покое, – говорит она. – У тебя есть семья. Не ставь ее под удар из-за своей гребаной гордости.

– Думаешь, только потому, что ты изобразила меня Актеоном на стене, тебе удастся разорвать меня на части? – Феликс пренебрежительно машет рукой в сторону Виктории, не удосужившись взглянуть на нее. – Она показала мне фреску, которую тебе нарисовали в доме твоего богатенького ухажера. Богиня Диана мстит человеку, который ее обидел. Как будто такая продажная девка, как ты, достойна защиты богини-девственницы. Ты просто никчемная рабыня, которую трахал любой мужик, готовый заплатить мне. Ты все еще принадлежишь мне, Амара, и всегда будешь принадлежать, потому что я знаю твои секреты. – Он щелкает пальцами в сторону Британники. – Она твое единственное оружие. И ее жизнь висит на волоске всякий раз, когда она выходит на арену. И я сомневаюсь, что ты можешь угрожать мне.

Сколько раз Амара стояла на этом месте, а Феликс нависал над ней, не говоря ни слова. Сколько боли и унижения он заставил ее вынести под взглядами бычьих черепов, нарисованных на черных стенах. Сколько страха она когда-то испытала. Но у прошлого больше нет над ней власти. Лицо ее прежнего хозяина пылает от гнева и злобы, а она в ответ лишь дарит ему улыбку, которой он ее и научил.

– Ты запугиваешь меня, как провинциальный сутенер, – говорит Амара, презрительно оглядывая его с ног до головы, – которым и являешься. И больше тебе никем не стать. Я честно предупредила тебя. Хочешь – слушай, хочешь – нет, как тебе угодно.

Она поворачивается спиной к Феликсу, полагаясь на защиту Британники, и выходит из комнаты.

ГЛАВА 11

Пусть боги сделают нас счастливыми.

Амара откидывается на теплый мраморный бортик бассейна. Сегодня в Венериных термах у Юлии женский день, и пар от воды поднимается прямо ввысь. Осеннее небо ярко синеет над головой, солнце палит, но в воздухе витает прохлада, от которой руки покрываются мурашками. Амара надеялась поплавать, чтобы сбросить напряжение, сковавшее тело после столкновения с Феликсом, но в этом бассейне места явно не хватает. Ее окружает толпа угодливых женщин – других куртизанок из Помпеев, которые жаждут добиться расположения бывшей любовницы Плацидуса Руфуса, сумевшей устроиться в Риме.

– Ты знаешь царицу Беренику? Какая она? Как она укладывает волосы? – вопросы задает молодая девушка, похожая на Амару гречанка по имени Хлорис. Она стоит слишком близко, не позволяя вежливости победить любопытство. Спиной Амара уже прижата к бортику бассейна, и ей некуда двигаться дальше.

– Она предпочитает прически родной Иудеи, – неохотно отвечает Амара. У нее нет желания делиться с Хлорис личным мнением о Беренике, мысль об изгнании которой до сих пор навевает на нее тоску.

– А ты видела императора Тита? Он хорош собой? – на этот раз в разговор вступает другая куртизанка, италийка, чье имя Амара не может удержать в голове, хотя помнит ее покровителя – Квинта.

Помпеи действительно маленький городок. Именно Квинт когда-то впервые нанял Амару и Дидону для выступлений в домах богатых людей; он стал для Амары первым шагом на трудном и зачастую унизительном пути прочь из борделя. Связь этой девушки с клиентом из бордельного прошлого Амары не добавляет к ней симпатии.

– Император держится именно так, как и полагается сыну бога, – говорит Амара с надменным выражением лица.

– И ты действительно видела, как его душа улетела на Палатин? – это снова Хлорис, которая успела подойти еще ближе, так что ее палец касается икры Амары под водой. Что-то в ее детском личике напоминает Амаре Сатурию, хотя в Хлорис нет лукавства римской куртизанки.

Амара отталкивается от стены, желая скрыться от натиска женских тел и взглядов завистливых глаз.

– Простите меня, дамы, – говорит она. – Я хочу поплавать в бассейне.

Амара плывет прочь от разочарованных куртизанок, и тут ее внимание привлекает еще одна фигура. К неглубоким ступенькам бассейна идет Друзилла. Амара не одинока в своем восхищении: мало того, что Друзилла выделяется своим эфиопским происхождением, она еще и выше и изящнее всех остальных присутствующих здесь женщин. Знакомый золотой браслет в форме змеи блестит на шоколадной коже ее руки. Друзилла соскальзывает в воду в тот момент, когда к ней подходит Амара.

– Надоели почитательницы? – интересуется Друзилла, выгнув брови в выражении легкой насмешки, столь любимом Амарой.

– Моя дорогая подруга, – произносит Амара, обнимая ее. – Я так хотела встретиться с тобой. Может, поплаваем немного, а потом пойдем греться?

– С удовольствием, – отвечает Друзилла, награждая Амару одной из самых лучезарных улыбок.

Они неторопливо переплывают бассейн бок о бок. Амара замечает, что другие куртизанки наблюдают за ее подругой с желчной завистью. Очевидно, Друзилла тоже это видит и не скрывает несомненного самодовольства. Амара не перестает любить Друзиллу от понимания того, что привязанность ее подруги становится тем сильнее, чем выше Амара поднимается по социальной лестнице. Друзилла – как и Амара, как и Британника – одна из тех, кто вынужден бороться, чтобы выжить. Женщина, которая понимает, что одной добротой в этом совсем не добром мире многого не добиться.

После нескольких кругов по бассейну они, дрожа, вылезают из него и спешат в небольшую парилку банного комплекса, чтобы обсохнуть, а затем переходят в более расслабляющую атмосферу теплой комнаты. Здесь многолюдно, слышен гул женских голосов и смех. Прислужницы намазывают Амару и Друзиллу маслом, а затем быстро начинают скрести их кожу тупыми изогнутыми лезвиями, чтобы удалить всю грязь. Две старые подруги стоят бок о бок, подставляя руки и ноги заботливым и ловким движениям. Быстрое скольжение металла одновременно успокаивает и бодрит. Прислужницы работают в тишине, чтобы они могли поболтать.

– Наверное, после Рима Помпеи кажутся тебе очень скучными, – говорит Друзилла, плавно вытягивая ногу, чтобы прислужница соскребла масло с ее лодыжек и икр.

– Вовсе нет! – вежливо возражает Амара. – Так чудесно быть дома. Как поживают твой очаровательный малыш и Амплиат?

– Примусу уже шесть, и он на самом деле очень умный мальчик. Отец его так любит.

Амара понимает, что Друзилла имеет в виду не настоящего отца Примуса. Амплиат усыновил Примуса, сына Друзиллы от предыдущей связи, и признал единственным наследником. В прежней жизни Друзиллы, когда она была куртизанкой, Амплиат сначала был ее покровителем, а затем взял в жены.

– Рада это слышать, – говорит Амара. – Ты обеспечила будущее своего мальчика. Я очень надеюсь, что Деметрий сделает то же самое для Руфины, когда мы поженимся.

Друзилла, взвизгнув, отталкивает прислужницу и обнимает Амару, чья прислужница успевает тактично отойти в сторону.

– Дорогая моя! От души поздравляю! Брак с Деметрием! Он просто идеален для тебя. Я всегда знала, что ты великолепно устроишься. – Выпустив Амару из объятий, Друзилла кидает на нее лукавый взгляд. – И поставишь Руфуса на место. Деметрий, должно быть, в сто раз богаче.

– Конечно, богатство не главное, – чопорно произносит Амара, и они обе смеются. – Мы планируем пожениться в его поместье в Стабиях, как раз перед Сатурналиями. Я очень надеюсь, что ты приедешь и отпразднуешь с нами.

– Само собой, – вторит ей Друзилла. – Я уверена, что Амплиат и Деметрий станут большими друзьями, что пойдет нам всем на пользу.

Амара сомневается, насколько дружелюбно ее могущественный покровитель отнесется к грузному и угодливому виноторговцу из Помпев, но улыбается в знак согласия.

– Будет прекрасно увидеть Примуса и Руфину вместе. Хотя, полагаю, для него она будет всего лишь маленьким ребенком.

– Как твоя девочка? Знаешь, Юлия так заботится о ней. Всякий раз, когда я прихожу, она суетится вокруг Руфины.

Прислужницы соскребают последние остатки масла с кожи Амары, разрумянившейся и сияющей от процедур. Закончив очищение, они с Друзиллой усаживаются рядом на одну из мраморных скамеек, стоящих вдоль комнаты, и прислоняются к теплой стене.

– Я благодарна Юлии за все, что она делает. Но я искренне надеюсь, что смогу забрать Руфину с собой в Рим.

– Ты в этом сомневаешься? – На лице Друзиллы удивление.

– Деметрий еще обдумывает это.

– Дорогая, – твердо говорит Друзилла, – ты должна заставить его поступить так, как будет лучше для тебя. Он не может жениться на женщине и бросить ее ребенка. Так просто не делается.

Амара понимает, что Друзилла наслаждается возвращением к своей прежней роли более опытной куртизанки, но это ее не раздражает. Привычность даже успокаивает.

– Я уверена, что Деметрий сделает правильный выбор. Разумеется, я не намерена оставлять этот вопрос без внимания. Как ты убедила Амплиата?

– Амплиату очень хотелось иметь наследника, а мой мальчик очень обаятелен. Убеждать не потребовалось. – Друзилла понижает голос: – Мужья утомляют намного сильнее, чем покровители, если честно. И страсть в них не поддержишь угрозой ухода. Но безопасность, которую ребенок получает от отца, стоит любой скуки.

– Ты скучаешь по прежней жизни? – спросила Амара столь же тихим голосом.

– И да и нет, – признаётся Друзилла. – По некоторым вольностям я скучаю. Но на самом деле с возрастом уверенность в будущем значит больше, чем свобода. Амплиат скучен, дорогая, но он верен и добр. Сейчас эти вещи кажутся мне более приятными, чем я когда-либо могла себе представить.

– Деметрий никогда не бывает скучным, – говорит Амара. – Но он бывает немного холодным.

– Надеюсь, не жестоким, как Руфус?

– Нет, жестоким он не бывает.

– Ну тогда… – Друзилла пожимает плечами. – Если он холоден, пусть тебя согреют прекрасные платья и меха, которые он тебе покупает. Лишь бы позволил разделить это с дочерью. Только это сейчас имеет значение. Ты добилась всего, о чем только могут мечтать женщины вроде нас. – Она протягивает руку Амаре. – Я восхищаюсь тобой.

– Все это было бы невозможным без твоей дружбы, – говорит Амара, сжимая пальцы Друзиллы. Она не хочет вспоминать о том времени, когда была всего лишь рабыней в борделе, но они обе понимают, что́ она имеет в виду. Именно Друзилла побудила Амару обратиться к Руфусу с просьбой о свободе, и Друзилла поспособствовала его покровительству.

– Мне нравится так думать. – Вид у Друзиллы довольный. – Конечно, я жду, что ты отведешь мне почетное место на свадебном торжестве.

Амара смеется над нахальством подруги, лишь отчасти замаскированным под шутку:

– Само собой.

После бани Амара и Друзилла еще какое-то время лежат на солнышке у бассейна в саду Юлии, в тепле и умиротворенности. Слуги приносят им горячее вино, приправленное медом и шалфеем, которое еще больше расслабляет Амару. Прочие женщины играют в мяч на траве, а они безучастно наблюдают за происходящим, не испытывая желания присоединиться. В воздухе витает аромат лаванды, доносящийся из парной. Амара забрала Руфину у служанки Юлии, и ее дочь бегает туда-сюда с куклой под мышкой, собирая в саду мелкие камешки, которые показывает им, а затем складывает в кучу у скамейки.

– Она, конечно, будет на вашей свадьбе. – Друзилла наблюдает, как Руфина, усевшись в траву, ловит жука. – Это прекрасная возможность познакомить ее с Деметрием. Я могу привезти ее, если Юлия и Ливия поедут в Стабии до начала торжеств.

– Думаешь, неожиданная встреча – хорошая идея?

Амара вспоминает своего покровителя и его внезапные перепады настроения от теплоты до ледяного равнодушия и задается вопросом, как он отреагирует на чужого ребенка в день их свадьбы.

– Ты станешь его женой, а не конкубиной. У тебя есть права, как и у твоей дочери.

Друзилла грозно вздергивает подбородок, в этот момент, как никогда, напоминая царицу Беренику Иудейскую.

– Идем! Выберем для вас обеих наряды к свадьбе. – Она поднимается со скамьи. – Неправильно, что Руфина исключена из вашей жизни.

Амара тоже поднимается, подметая скамью краем свободной туники. Как приятно позволить Друзилле отвечать за все, принимать решения от ее имени. В Риме Амаре всегда приходится полностью полагаться на себя, и сейчас она чувствует, как сильно ей не хватало любви и заботы других женщин. Руфина подбегает, когда ее зовут, но явно не одобряет идею покинуть сад ради похода по магазинам.

– Я видела на улице торговца с лотком сладкой выпечки, – говорит Друзилла с уверенностью матери, давно привыкшей к подкупу. – Может, он все еще там.

Этого предположения достаточно, чтобы Руфина без протеста позволила Амаре усадить ее на бедро. Она обхватывает материнскую шею своими маленькими теплыми ручками, тут же растрепав один из локонов Амары, только что тщательно уложенных прислужниками Юлии. Они втроем выходят на виа Венерия, и Друзилла направляет Амару сквозь толпу, одной рукой подталкивая в спину. В другой руке Друзиллы кукла Руфины.

Когда они проходят мимо птичника, Руфина дергает мать за тунику, желая остановиться и посмотреть. С балок и стропил свисают клетки с птицами, их пронзительный крик разносится по улице. Одни, битком набитые в клетки за прилавком, предназначены для обеденного стола, а другие – для украшения. Здесь выставлены скворцы, сороки и даже пара соловьев; дорогих певчих птиц разместили в центре лавки в богато украшенной клетке. Руфина протягивает руку, указывая на сороку, клетку с которой повесили у входа, чтоб она привлекала покупателей блеском иссиня-черных перьев. К ним подбегает продавец, жаждущий выгодно сбыть товар.

– Питомца для вашей прекрасной дочери? – спрашивает мальчик, подхватывая шест, чтобы снять клетку с потолка.

– Нет, – говорит Амара. – Мы просто смотрим.

Мальчик, нахмурившись, опускает шест.

– Она мне нравится. – Руфина по-прежнему тычет пальцем в птицу, которая смотрит на нее, наклонив голову и сверкая черными глазами. – Пожалуйста.

– Может быть, позже, – говорит Амара. – Я подумаю об этом.

Они спешат дальше, и Руфина, обернувшись, тоскливо смотрит на птиц, похлопывая пухлой ручкой по плечу матери.

– Зайдем к Верекундусу, – предлагает Друзилла. – У него есть отличный лен, расшитый золотом. А его войлок – самый лучший в Кампании.

Амара вспоминает о великолепных лавках Рима, где продаются вещи, бесконечно более роскошные, чем в Помпеях, но кивает в знак согласия.

Они замечают магазин задолго до того, как оказываются около него: ряды брусьев с разноцветным войлоком, выложенным на улице для просушки, занимают большую часть тротуара и люди вынуждены обходить их по дорожному бордюру. Резкий запах мокрой собачьей шкуры доносится из мастерской, где рабы перебирают и сушат шерсть над печью. Амара с Друзиллой протискиваются мимо сохнущего войлока, мимо мастерской и направляются в магазин. Его фасад украшен фреской с изображением Венеры Помпейской; богиня, закутанная в голубую ткань, стоит на носу красной лодки, которую тянут четыре слона.

Внутри позевывает за прилавком женщина, рядом с ней – деревянная полка, заставленная войлочной обувью. Когда входят две покупательницы, она поднимается, быстро скользнув взглядом с золотой змеи, обвивающей руку Друзиллы, на ее лицо. И, тут же узнав, расплывается в улыбке.

– Дамы, прошу вас, располагайтесь. – Она жестом указывает на скамью напротив полки. – Надеюсь, твой дорогой муж Амплиат здоров? А твой прекрасный мальчик? Чем могу служить?

Амара и Друзилла садятся, Руфина устраивается между ними, воссоединившись со своей куклой. Она нетерпеливо болтает ногами, и Амаре приходится прижать ее к лавке рукой.

– Все хорошо, спасибо, – отвечает Друзилла. – Наши наилучшие пожелания Верекундусу, как всегда. – Она кивком головы указывает на Амару. – Моя подруга Плиния Амара, вольноотпущенная адмирала римского флота, выходит замуж. Я рассказала ей о твоей искусной вышивке золотой нитью. Нам понадобятся свадебные наряды для нее и ее дочери.

– Конечно. – Женщина кланяется. – Это честь для меня.

Она торопливо отступает, метнувшись в заднюю комнату, где, скорее всего, хранится бо́льшая часть тканей.

– Где продавец сладостей? – Руфина снова принимается болтать ногами.

– Если будешь хорошо себя вести, возможно, мы поищем его, – строго отвечает Друзилла.

Лавочница возвращается с охапкой сверкающего белого льна и благоговейно раскладывает его на прилавке.

– Вышивка из золота, – говорит она, приглашая их взглянуть.

Амара и Друзилла осторожно проводят пальцами по мягкой ткани. Материал блестит на свету, пронизанный тонкими золотыми нитями. Помимо воли Амара впечатлена.

– Я возьму его, – говорит она, не спрашивая о цене. Деметрий велел ей не жалеть денег. – Для себя и для дочери. У вас есть такой же шафрановый для вуали?

Женщина энергично кивает:

– И он украшен цветами, также вышитыми золотом.

Раздается стук, и они замечают, что Руфина пытается достать войлочные туфли, выставленные на полке возле прилавка. Хозяйка лавки улыбается, чтобы сгладить явное смущение Амары.

– У нас есть и шафрановые туфельки, как заметила ваша умница-дочь.

Амара подхватывает Руфину на руки.

– Для тебя, – говорит она, указывая на белую ткань. – У тебя будет такой же наряд, как у мамы.

– Блестит, – довольно заявляет Руфина. – Как моя сорока.

Друзилла протягивает руки за Руфиной, чтобы лавочница могла снять с Амары мерки для наряда. Женщина прикладывает портновский метр к телу Амары, а та наблюдает, как Друзилла, держа ее дочь на руках, слегка покачивает ее, как, помнится, покачивала своего Примуса, когда ему было столько же лет. Руфина заинтригованно поглаживает золотую змейку, впившуюся в предплечье Друзиллы, а та смеется:

– Нет, это не для тебя.

Слова звучат вполне невинно, но Амара, знающая историю браслета, чувствует холодок. Золотую змейку Друзилле подарил ее прежний хозяин, когда она еще была рабыней, в знак того, что она его любимая наложница. Этот браслет – символ той жизни, с которой, как надеется Амара, Руфина никогда не столкнется.

– Теперь мы можем измерить малышку. Может быть, поставить ее на скамью?

Друзилла соглашается, и Руфина торжественно стоит, пока ее измеряют, наслаждаясь вниманием. Учитывая, сколько мать ребенка платит за ткань, лавочница охотно потакает прихоти Руфины – делает вид, что измеряет и ее куклу.

– На полке выставлены образцы наших свадебных туфелек, – говорит женщина. – У нас их тоже шьют по мерке.

Туфельки окрашены в красивый золотисто-желтый цвет. Амара берет одну из них в руки, слегка сгибая в пальцах податливый войлок. Они солнечно-шафранового цвета, который ассоциируется с невестами. С самого детства она не думала о замужестве, да и тогда оно не представляло особого интереса по сравнению с работой отца-врача. После того как ее семья распалась, Амара стремилась лишь выжить, взять от жизни все, что можно, – будь то деньги, любовь или статус, – пока судьба не уничтожила ее. Теперь Деметрий предлагает ей безопасность, которой она, кажется, жаждала больше всего на свете, и ей непонятно, почему этот момент не приносит ей больше радости.

Амара замечает настороженный взгляд лавочницы, которая, похоже, опасается, что ей не нравится туфелька.

– Она прекрасна, – говорит Амара. – Я возьму пару.

Женщина кивает с облегчением.

– Я же говорила тебе, что это отличное место.

Друзилла явно довольна той ролью, которую сыграла в подготовке к свадьбе. Похоже, никому в лавке не важно, что Амара, будучи вольноотпущенной, бросает вызов всем древним обрядам. Она не невинная девочка-подросток, краснеющая от перспективы первой ночи с мужчиной, а куртизанка, уже родившая ребенка. Тем не менее, как и большинство людей, лавочница просто рада заработать деньги.

– Здесь все так изысканно, – говорит Амара, подхватывая Руфину на руки и подбрасывая ее высоко в воздух, так что дочь визжит от восторга. – Мой муж будет восхищаться нами обеими.

Амара с дочерью возвращаются домой, к огорчению Руфины, так и не сумев найти торговца сладкой выпечкой. Как только Амара спускает ее с рук в главном саду Юлии, Руфина с удивительной скоростью убегает в садик, расположенный на заднем дворе. Запыхавшаяся Амара пытается угнаться за ней. Споткнувшись о плитку у бассейна, она судорожно хватает воздух, а Руфина уже проносится через ворота к деревьям. После летней жары они почти голые. На ветвях кое-где еще зреют фиги, но бо́льшая часть плодов уже собрана, а трава, сухая и острая, царапает лодыжки Амары. Руфина добегает до высокой стены в конце фруктового сада, которая отделяет поместье Юлии от арены и прилегающего к ней рынка. Там, у стены, разбит какой-то новый огород: ряды растений пересекаются, в зелени мелькают яркие пятна цветов. В огороде трудится мужчина в тунике, отражающей блики послеполуденного солнца. Он худощав, но мускулист. Когда он встает, чтобы поприветствовать Руфину, Амара понимает, что это Филос. Он кажется более спокойным, чем при встрече в их квартире. Коротко махнув ей рукой, он приседает на корточки, чтобы вместе с Руфиной выкопать растение. Амара подходит ближе и видит деревянную подставку с аккуратно разложенным на ней свитком Плиния о растениях.

– Над чем ты тут работаешь? – спрашивает Амара.

– Я подумал, что Руфине будет полезно узнать кое-что о лекарственных растениях, которыми занимался ее дед, – отвечает Филос, не поднимая глаз. – А в свитке адмирала есть те, о которых я никогда не слышал.

Мысль о том, что Филос пытается передать их дочери знания ее собственного отца, вызывает у Амары бурю эмоций. Она молча смотрит, как он указывает Руфине на очередное растение.

– А это какое? Ты помнишь?

Руфина протягивает руку, чтобы потрогать темно-красные листья.

– Черное кружево.

– Да, черная кружевная бузина. И для чего мы ее используем?

Амара едва сдерживается, чтобы не выпалить, как в детстве: «Чтобы сбить жар».

– Вкусный напиток, – говорит Руфина. – Мне нравится!

Филос улыбается:

– Да, ее можно добавлять в напитки. Посмотрим, что написано в свитке? – Руфина недовольно морщится, вызывая у него смех. – Нет? Тогда иди поиграй с Примми.

Его дочь убегает, торопясь вернуться в дом.

– Кто такая Примми? – спрашивает Амара, глядя ей вслед.

– Примигения, одна из служанок Юлии, – отвечает Филос. – Она помогает присматривать за Руфиной.

Он отворачивается, чтобы посадить бузину назад, и Амара вдруг чувствует себя чужой в своей собственной жизни.

– Мне нравится этот огород, – говорит она, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – И нравится, что ты вспомнил о моем отце.

Ей хочется сказать больше, но боль в сердце слишком сильна. Она вспоминает сад, который они с Филосом вместе вырастили в доме с золотой дверью, – то место, где они полюбили друг друга, – и гадает, думает ли он о том же.

– Он еще и полезен, – говорит Филос, и в его голосе заметно меньше эмоций. – Я перенес некоторые растения в огород Юлии, рассадив их по временам года. – Наступает тишина, и он сдается. – Я знаю, как много значил для тебя отец, и понимаю, что ты не можешь научить Руфину всему, чему хотела бы. Но я помню многое из того, что ты рассказывала мне о своей семье.

– Спасибо. – Она тянется к свитку Плиния. Он открыт на описании черной кружевной бузины – скорее всего, для Руфины, а не потому, что Филос читал его. – Я помню сад, который мы посадили когда-то, – говорит она, желая, чтобы он тоже вспомнил.

– В доме письмо для тебя. – Филос игнорирует ее попытки снова сблизиться. – Из Рима. Полагаю, от Деметрия. Я отнес его в кабинет Юлии вместе со всеми счетами за театральные киоски. Подумал, что ты захочешь изучить доходы и расходы более подробно.

Его тон вежлив, даже приветлив, но Амара понимает, что он отстраняется.

– Я так и сделаю, – говорит она, поднимаясь на ноги, и, не оглядываясь, идет к дому.

В атриуме никого нет, кроме слуги, который без вопросов приветствует Амару. В доме непривычно тихо: Юлии и Ливии сегодня нет, они навещают друзей на вилле к северу от Помпеев. В кабинете на столе ждет аккуратная стопка счетов, сверху лежит запечатанная табличка из Рима, как и сказал Филос. Амара садится и смотрит на картины, которые Юлия выбрала для этой комнаты. Груды монет, сложенные неровной горкой, и полки с бумагами. Напоминание о прибыли, которая достается тяжелым трудом.

Табличка из Рима оттягивает руки. Она проводит большим пальцем по печати, на которой выбит заяц с серебряного кольца Деметрия. Оно идеально подходит к подаренному им кольцу на ее собственном пальце. Амара ломает печать, чтобы открыть письмо, против воли надеясь найти в нем слова нежности от своего патрона, хотя бы теперь, когда они собираются пожениться. Он начинает с обычного приветствия, а затем переходит к закодированным политическим новостям. Их «друг» (Домициан) покинул Рим, так как подтвердились худшие опасения о его «здоровье» (заговор). «Есть надежда, что отдых вдали от города излечит его от лихорадки».

Амаре отчаянно хочется узнать подробности – как Тит отреагировал на заговор, кто еще замешан в нем, насколько велика угроза, которую по-прежнему представляет Домициан? – но ей придется подождать, пока она снова не встретится с Деметрием. Он переходит к обсуждению свадебного торжества, советуя ей пригласить всех, кого она пожелает, из Помпеев и не жалеть денег на наряды. Но ни словом не упоминает о своих чувствах по поводу их скорого брака.

Она доходит до конца письма: «Надеюсь, ты все еще скучаешь по мне». У другого мужчины эти слова прозвучали бы жалобой, но она слишком хорошо знает Деметрия. Он выражает язвительное веселье по поводу проявленных ею перед расставанием чувств – чувств, которые он не хотел или не мог разделить. Отсутствие нежных слов вызывает у нее тоску, к которой добавляется разочарование от того, что он никак не упомянул Руфину. Амара поджимает губы. По крайней мере, он сказал, что она может пригласить кого угодно, так что вряд ли будет жаловаться, когда Друзилла привезет Руфину в Стабии. Амара пытается представить свою дочь не только в Стабиях, но и в Риме, воображая, как Деметрий будет реагировать на ее своенравное, непоседливое дитя. Она не может представить их вместе. Вместо этого она видит Филоса, улыбающегося Руфине в саду, его взгляд, полный любви и гордости, когда Руфина читает басню.

Амара откладывает письмо и приступает к счетам. Деньги всегда успокаивают ее. С тех пор как она вырвалась от Феликса, именно в них она измеряет чувство безопасности. Первая табличка плотно заполнена аккуратным почерком Филоса. Все на ее родном греческом, которым он свободно владеет в письменной форме, чего не скажешь об устной речи. Амара читает его скрупулезные отчеты, в которых подробно расписаны все расходы и прибыль, полученная самыми крупными из ее киосков. В конце идут собственные соображения Филоса о том, как увеличить доход: он предлагает нанять лоточника, который будет продавать еду прямо зрителям на местах в театре, или когда они стоят в очереди у входа. На второй табличке записаны аналогичные сведения о более мелких киосках. Филос отмечает, что некоторым требуется ремонт и покраска, за что придется заплатить Амаре. Последняя из его табличек запечатана. В ней Амара находит подробную информацию о деньгах за защиту, которые вымогались в течение последних двух месяцев, и описание шантажировавших их людей. Амара не узнаёт в записях ни Галлия, ни Париса, ни Трасо, но полагает, что Феликс не настолько глуп, чтобы послать кого-то знакомого ей. При мысли о прежнем хозяине ее охватывает привычное липкое чувство тошноты. Спустя столько лет он все еще способен заставить ее бояться. Она так много сделала, чтобы забыть о прошлом в борделе, чтобы создать для Руфины совершенно безопасное будущее, и все же тень Феликса нависает над ней – постоянной угрозой и напоминанием о ее позоре. Даже если она сбежит в Рим вместе с дочерью, Амара все равно будет бояться того, что Феликс может сделать с Филосом.

Она снова просматривает отчеты, тщательно составленные Филосом, и задается вопросом: не слишком ли глупо воображать, что во всех этих цифрах скрыта более искренняя забота о ней, чем в письме Деметрия? Выбор Филосом греческого языка, его точные предложения, скрупулезное описание деталей – все свидетельствует о его внимании к вещам, важным для женщины, которую он когда-то любил. Она снова берет в руки письмо Деметрия. Дорогое дерево отшлифовано до гладкости, которой не хватает грубым рабочим табличкам, исписанным Филосом. Она переворачивает табличку Деметрия, проводя пальцами по бокам. Желобок на краю печати заставляет ее остановиться. Амара присматривается внимательнее. Видно, что печать была надрезана: возможно, ее аккуратно вскрыли ножом, а затем вернули на место. Неразумно было сразу ломать ее, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенной. С тяжелым чувством она возвращает табличку на стол.

В атриуме Амара спрашивает у слуги, где ей найти Примми, служанку, ухаживающую за ее дочерью. К ее удивлению, мужчина не отправляет ее наверх, в личные покои Юлии, а указывает на служебные помещения, которые находятся в задней части особняка. Эта часть дома не знакома Амаре. Она склонна забывать, что, подобно крови в венах, по артериям в поместье Юлии снуют рабы, которые греют воду для ванн, убирают комнаты и обслуживают гостей.

Главный служебный коридор, лишенный фресок и выкрашенный в черно-белые полосы, тянется по всей длине здания. Здесь темно по сравнению с просторными комнатами, выходящими в сад, но Руфину все равно легко заметить. Она играет с ребенком-рабом, мальчиком примерно такого же возраста, и они вдвоем катают дорогую деревянную лошадку Амары туда и сюда по коридору. Запыхавшиеся слуги, несущие тарелки и кувшины гостям, вынуждены уворачиваться от визжащей парочки, рядом с которой снует симпатичная молодая женщина в грубой тунике – вероятно, Примигения. Руфина в полном восторге сжимает руку приятеля и смеется, когда он тянет лошадь еще быстрее.

Стыд охватывает Амару, горячий, как пар из бани. Она видит не двух играющих детей. Вместо них перед ней собственное унизительное прошлое, выбор, который она сделала, родив ребенка от раба, волосок, отделяющий жизнь ее дочери от жизни этого мальчика, и власть, которую Феликс все еще имеет над ее семьей.

Ее боль вырывается наружу яростью:

– Руфина!

Все замирают, пораженные ее криком, но слуги быстро возвращаются к своим делам, склонив головы, не желая навлечь на себя гнев могущественной гостьи Юлии. Потрясенная Руфина, открыв рот, смотрит на мать, а мальчик замирает. Стыд затопляет Амару еще сильнее.

– Я повсюду искала тебя, – говорит она более мягким голосом, подходя к испуганным детям и стоящей рядом с ними женщине-рабыне с каменным лицом. – Я не знала, где ты.

– Филос разрешает Руфине играть с моим сыном и другими детьми рабов, – тихо поясняет женщина, уставившись в пол, чтобы не встречаться взглядом с Амарой. – Мы не хотели ничего плохого.

– Конечно. – Амара натянуто улыбается Руфине и мальчику. – Простите. Вам нужно поиграть с новой лошадкой.

– Ты кричала, – говорит Руфина, и ее губы дрожат.

Амара наклоняется, заглядывая дочери в глаза.

– Прости меня, – повторяет она и быстро целует ее в макушку. «За все», – мелькает мысль.

Амара снова поворачивается к рабыне и опять замечает, какая она симпатичная. Нет, не симпатичная. Красивая, с огромными темными глазами и волнами черных волос, небрежно собранными у висков. Поразительная красота другой женщины почему-то вызывает у Амары еще более острое чувство неприкаянности.

– Я буду в саду после обеда, если ты сможешь, приведи Руфину ко мне позже.

Примигения кивает в знак согласия, но выражение ее лица пустое – такое же, как у Филоса, который, по воспоминаниям Амары, так смотрел на Руфуса. Амара поворачивается и уходит, чувствуя взгляды молчащих рабов, провожающие ее, пока она не скрывается из виду.

ГЛАВА 12

Может, стоит задуматься о том, что человек, которого вы называете своим рабом, ведет свое происхождение из того же источника, что и вы, над головой его то же щедрое небо, он дышит так же, как вы, живет так же, как вы, и умирает так же, как вы?

Амара ждет в маленькой темной кухне, пока Филос укладывает Руфину в постель. Ее присутствие внизу – признание поражения. Руфина с радостью позволила матери спеть ей, рассказать сказку, когда же дело дошло до пожелания сладких снов, то она затребовала Филоса и тот нежный ритуал, привычный для них обоих. Теперь Амара слушает низкий рокот его голоса, но не может разобрать слов. На столе перед ней горит одинокая масляная лампа. На ней красной глазурью нарисована обнаженная Венера, и пламя золотит фигуру богини. Амара вспоминает свою первую любовь – Менандра, раба из лавки гончара, который, без сомнения, до сих пор трудится в лавке своего хозяина неподалеку отсюда. Эта мысль навевает на нее грусть. Возможно, ничто не знаменует собой течение времени так же неумолимо, как потеря любви. Скрип лестницы сообщает о возвращении Филоса.

– Прости, что она такая упрямая, – произносит он, спускаясь на кухню. – Говорят, что три года – очень непростой возраст.

– Это неважно.

После неловкой паузы Филос начинает снова:

– Ты, наверное, проведешь этот вечер у Юлии?

– Юлия уехала до завтра, но я могу пообщаться с другими гостями, если хочешь.

Амара встает было с табурета, но Филос вскидывает руки:

– Пожалуйста, не уходи из-за меня. Я могу стать незаметным.

Амара оглядывает крошечную квартирку:

– Как? – Она забавно поднимает брови. – Спрятавшись в шкафу?

Филос улыбается, и на мгновение их сближает нелепость ситуации.

– Пожалуйста, – просит она. – Побудь со мной.

Они смотрят друг на друга. Взгляд его серых глаз спокоен и не отпускает ее. Амара привыкла к присутствию Деметрия – мужчины, который ей очень дорог, но не вызывает желания. Филос – другое дело. Он на десятки лет моложе ее покровителя, его мужественность очевидна, а сдержанное достоинство притягивает. Так было всегда. Филос – раб, но ведет себя не как прочие, с достоинством, на которое никогда не влияла власть над ним других. В памяти всплывают воспоминания: его грудь, по которой она скользит пальцами, и шрамы от клейма. Непокорный. Амара отводит взгляд, испугавшись неожиданной силы своего желания.

– Пожалуйста, – повторяет она. – Останься.

– Как пожелаешь.

Филос садится за стол напротив нее. Теперь, когда воспоминания терзают Амару, она с трудом встречает его взгляд. Желание коснуться его, снова почувствовать его объятия, настолько непреодолимо, что она инстинктивно сжимает руки до побелевших костяшек.

– Ты всегда ведешь счета на греческом?

– Конечно.

– Твой почерк безупречен.

– В отличие от моей речи, хочешь сказать? – Филос смеется. – Я прекрасно понимаю, что говорю на твоем языке как неуч.

Амара тоже смеется над его нелепым выбором слова, как он, несомненно, и предполагал.

– Ну, может быть, ты говоришь на нем не как уроженец Аттики.

Филос снова смотрит на нее. Ее щеки вспыхивают, но он не оказывает ей любезности отвести взгляд.

– Что вы решили делать с Феликсом?

– Мы с Британникой навестили его.

– Что вы сделали?

– Мы хотели предупредить его. Если он не остановится, Стефанусу придется взять дело в свои руки. Мне не нужны все эти смерти на моей совести.

Филос тяжело вздыхает, проводя обеими руками по лицу. Амара понимает, что он сердится.

– Ты не сказала об этом Феликсу?

– Конечно нет! Но я должна была попытаться, ради Виктории и детей… – Амара замирает, вспомнив, какой несчастной показалась ей бывшая подруга и какую жестокость той, возможно, приходится выносить.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. – Филос качает головой. – Что насчет письма от Деметрия? Согласен ли он забрать Руфину к себе? Это решило бы большинство наших проблем. Если она окажется в безопасности, Феликс станет представлять намного меньшую проблему.

Амара вспоминает о сломанной печати и чувствует укол сомнения: «Ведь Филос не шпионил за ее перепиской?» За этой мыслью приходит чувство вины: «Филос никогда бы так не поступил».

– Нет, – говорит она. – Деметрий вообще не упоминал о ней.

– Но почему? Разве он не любит тебя? – Едва задав вопрос, Филос, похоже, понимает, насколько он неуместен. – Прости меня, я не должен был спрашивать…

– Я не знаю, – перебивает Амара. – Не знаю, любит ли он меня, просто считает полезной. Но я ему все равно благодарна. И верю, что по меньшей мере он испытывает ко мне определенную привязанность.

– Конечно. Я не это имел в виду. Очевидно, что он высоко ценит тебя.

– Какую это будет играть роль? Если его отношение не защитит нашу дочь. – Амару захлестывает волна безнадежности. – Какое все это будет иметь значение, если я не смогу сделать ее жизнь лучше нашей?

Они оба молчат, понимая, что ей уже пришлось выбрать, чем пожертвовать в их отношениях.

– Сегодня я видела, как Руфина играла с одним из детей-рабов, – говорит она, чтобы сменить тему. – С маленьким мальчиком.

– Это Сервиус. – Улыбка Филоса светится искренним теплом, которое раньше, как помнит Амара, он приберегал для нее. – Они так славно играют вместе.

Амара вспоминает о женщине-рабыне, о том, как она отвернула лицо.

– Его мать показалась мне очень хорошенькой.

– Примми? Полагаю, так и есть.

То, как осторожно Филос произносит имя другой женщины, вызывает в груди Амары вспышку ревности, столь же внезапную, как и желание, которое всколыхнулось в ней раньше.

– Она тебе небезразлична?

– Что? – Филос удивлен вопросом.

– У тебя есть на это право. Это не мое дело. Я не имела в виду… Я не предполагала…

Амара сбивается, ненавидя себя.

– Неужели ты думаешь, что я рискну безопасностью нашей дочери, соблазнив женщину из дома Юлии? Такого ты обо мне мнения?

Амара сгорает от стыда:

– Нет.

– Я уже попросил прощения у тебя, Амара, за то, что был неосторожен с твоей жизнью. Я глубоко сожалею об этом. Ничто не заставит меня повторить ту же ошибку с другой женщиной.

– Я не жалею об этом, – произносит она. – Я любила тебя.

– Мы не должны говорить об этом.

Филос поднимается с табурета, собираясь выйти из комнаты. Амара, вскочив на ноги, хватает его за руку, не давая сбежать. Он смотрит на нее, его губы приоткрыты. На мгновение у нее возникает ощущение, что он тоже сожмет ее пальцы, притянет ближе, поцелует ее, но он лишь вскидывает руку, словно отгораживаясь:

– Нет.

Филос кажется совсем чужим. Если раньше она легко читала его выражение лица, то теперь не может понять, пылает ли он желанием или гневом. Смущение захлестывает ее тело, и от его обжигающего жара она краснеет.

– Прости меня. – Она отворачивается. – Я не хотела…

Филос накрывает рукой ее руку, не давая продолжить, и это прикосновение столь же нежно, как ей помнится.

– Ты знаешь, что мы не можем этого сделать. Некоторые вещи нельзя исправить.

Нежность в его голосе не избавляет ее от боли.

– Я знаю. – Слова липнут к губам, как глина.

Смирение – это груз, который Амара уже давно несет, но он по-прежнему тяжел. Как она может думать, что Филос будет любить или желать ее как раньше после всего, что она сделала? Отвернувшись, она поднимается по лестнице к их дочери. Одна.

С утра прохладный бриз с моря и шум людских голосов, даже непрерывные крики лоточников, заряжают бодростью, которой так не хватает позднее, в самую жару. Амара останавливается на пороге, глядя на улицу. Где-то поет женщина. Звук до боли напоминает ей Викторию; у певицы такой же характе́рный тембр голоса. Возможно, это и есть Виктория. Впервые за много лет Амаре вспоминаются утренние сборы в борделе – и она замирает от яркости всплывающих картин. Амара на мгновение закрывает глаза, пытаясь прогнать их, но вместо этого, как наяву, слышит звонкий смех подруг, который дарил надежду каждый новый день, какой бы темной ни была ночь накануне. Запах масляных ламп, стылость каменных кроватей, чувство беспомощности – все это накатывает нежданной волной.

Амара выходит на тротуар, плотнее запахнув тонкий плащ, словно отбрасывая прошлое. Она говорит себе, что просто потрясена вчерашним вечером. После отказа Филоса она чувствует непреодолимую потребность побыть одной за пределами поместья, пусть Юлия и недовольна тем, что она отказалась от сопровождения служанки. На ум снова приходит Примигения; девушка и правда необычайно привлекательна. Трудно поверить, что Филос не поддался искушению, что за последние три года у него вообще не было любовниц. Впрочем, теперь это не ее дело. Он ясно дал это понять.

На тротуаре стоит продавец сладкой выпечки, и Амара останавливается, чтобы купить медовую булочку для дочери. Она кладет угощение в небольшую сумку, которую несет с собой, и ее настроение улучшается. Сегодня утром Руфина забралась в кровать, прижалась к Амаре и собственнически обхватила шею матери маленькими ручками. Амара едва осмеливалась дышать, настолько неожиданной была эта ласка. Тепло Руфины, детский запах ее волос вернули Амару в первые месяцы жизни ее дочери, когда такая близость была для нее чем-то само собой разумеющимся. Даже сейчас ее сердце сжимается от воспоминаний о той любви.

Она стоит возле птичника, размышляя, сто́ит ли покупать сороку, которую ее дочь хотела в качестве питомца. Птица с глянцевыми перьями распахивает крылья, словно чувствуя, что за ней наблюдают. Она поднимает голову и смотрит на женщину. Ее бесспорно умные черные глаза лукаво поблескивают. Амара понимает, почему птица привлекла внимание Руфины. Хотя разумнее было бы подождать, пока они доберутся до Рима, а не возить эту птицу повсюду с собой. Размышляя о птице в клетке, Амара замечает, что кто-то стоит у нее за плечом. Она отходит в сторону, открывая путь к прилавку, но неизвестный идет следом за ней. Она замирает от страха, но затем поворачивается, решив взглянуть, кто это может быть. Там оказывается не один человек, а двое. Виктория и Бероника.

Три бывших волчицы смотрят друг на друга: Амара – в своем роскошном голубом плаще, двое других – в грубой повседневной одежде работающих женщин. Никто ничего не говорит. Наконец молчание нарушает Виктория:

– Мы обсуждали, какой сегодня прекрасный день. – В ее высоком голосе чувствуются нотки фальши. – Просто петь хочется. В такой денек славно прогуляться по Палестре в компании старых подруг, как думаешь?

Значит, тот голос был не просто воспоминанием. Инстинктивно Амара отступает. Она ожидала, что Феликс будет следить за ней, но не так. Он словно специально поворачивает нож в ее ране, используя ее бывших подруг против нее. Она подавляет желание сбежать, заставляя себя как можно спокойнее просчитать риски. Устраивать сцену было бы неприятно. Она не представляет, что начнут верещать эти двое, если она обвинит их в чем-нибудь, а Палестра, по крайней мере, общественное место. Кроме того, ей не терпится узнать, что они скажут.

– Полагаю, сегодня приятное утро для прогулки, – соглашается Амара.

Виктория склоняет голову в ответ, жестом указывая в сторону Палестры, и три женщины отправляются в путь, как будто они и вправду всё еще хорошие подруги.

– Вам повезло встретить меня сегодня, – говорит Амара все тем же легким тоном, но тело ее напряжено и готово к бою.

– О нет, не повезло. Мы следили за этой лавкой каждый день с тех пор, как ты вернулась, – признаётся Виктория. – Мы сомневались, что Друзилла будет рада нас видеть. Славно вы вчера прошлись за покупками. Искала свадебную фату?

Амара вспоминает о том, как сильно Виктория всегда любила наряжаться, и понимает, как она, должно быть, завидовала, следя за их походом к Верекундусу. Вопрос Виктории она игнорирует:

– Как странно, что я тебя не видела.

– Неужели? – Виктория бросает на нее взгляд, и впервые Амара замечает в нем тень Феликса.

– Удивительно, что Галлий отпустил тебя, – обращается Амара к Беронике.

Другая ее подруга, как всегда доверчивая, не изменяет старым привычкам.

– О да, конечно, он скучает по мне, но понимает, все-таки…

– Бероника, – шипит Виктория. – Не будь гребаной дурой.

– А ты тут не командуй, – огрызается Бероника. – Если ты замужем за хозяином, это не значит, что ты можешь приказывать налево и направо.

Отголоски их прежней жизни и прежней дружбы потускнели. Амара вспоминает о тех, кого больше нет, о Дидоне и Крессе, и чувствует всепоглощающую боль утраты. Ее горе быстро сменяется гневом.

– Если бы ты не предала меня, – говорит она Виктории с улыбкой, не подходящей к желчному тону, – мы могли бы пойти в тот магазин все вместе.

– О, конечно, – отвечает Виктория. – Ты бы взяла нас с собой в Рим! Мы ведь верим в эту сказку, да, Бероника?

– Я бы все равно не уехала без Галлия, – произносит Бероника, упрямо не замечая сарказма; и Амара против воли чувствует к ней прежнюю привязанность. Все в мире меняется, а единственной константой остается верность Бероники своему никчемному мужчине.

Они добираются до Палестры – закрытого общественного парка и площадки для упражнений в Помпеях – и проходят через арку. Сердце Амары учащенно бьется. Она надеется, что Феликс не ждет ее там, что у нее не будет повода пожалеть о своем импульсивном решении прийти сюда. Возможно, ей стоило настоять на том, чтобы зайти к Юлии и попросить сопровождающего для защиты. В колоннаде, где они прогуливаются, идет урок у группы школьников, и наставник указывает тростью на одного из них, требуя ответа. Мимо проходят какие-то женщины, почти бесшумно ступая по камню в мягких туфлях.

– Так в чем же дело? – задает вопрос Амара, не в силах больше ждать. – Почему мы здесь?

– Мы хотим, чтобы ты оставила нас в покое, – отвечает Виктория.

– Я оставила вас в покое? – Амара так зла, что даже не в силах понизить голос.

– Виктория сказала, что ты привела Британнику в «Волчье логово», – говорит Бероника. – Зачем это делать после того, что случилось в прошлый раз?

За плечом Бероники Амара видит тренировочную площадку и юношей, бегущих по дорожке. Она сомневается, что хоть один из них сравнится по силе с Британникой. Амара уже не в первый раз жалеет, что не позволила убить Феликса, когда тот лежал у ее ног.

– Как еще мне защитить себя? Ведь Феликс не оставляет меня в покое?

– Он просит не так много, – фыркает Виктория. – Ты можешь себе это позволить.

Ее наглый тон приводит Амару в такую ярость, что она вскидывает руку, намереваясь дать ей пощечину, но Бероника встает между ними, чтобы предотвратить драку.

– Но ведь ты правда можешь себе это позволить, – повторяет Бероника вкрадчивым голосом. – А Феликс требует гораздо больше с остальных баров, которые он защищает.

– Почему я вообще должна ему платить? Человеку, который только и делал, что обижал и унижал меня? Который продолжает угрожать моему ребенку?

– Как будто в том, что было, есть что-то личное. – Виктория пожимает плечами. – Все хозяева имеют своих рабов. И что? Теперь тебя имеет мужик побогаче. Езжай и наслаждайся им в Риме. Ты должна быть благодарна за то, что Феликс отпустил тебя в новую жизнь.

– Благодарна? – Амара неверяще смотрит на Викторию, от потрясения забыв про гнев.

– Да, благодарна, – выплевывает Виктория. – Посмотри на себя и посмотри на нас. Ты ведь гребаная богачка? Почему тебе всё, а нам ничего? Ты ничем не лучше нас. А тебе даже не приходится больше работать! Феликс почти ничего у тебя не просит, но ты отказываешь нам даже в этом.

Все слои респектабельности, которыми Амара так тщательно окутывала себя, словно тканью дорогих нарядов, внезапно спадают. Она снова в «Волчьем логове» и приходит в ярость от любой попытки загнать ее в рамки.

– Даже не смей винить меня в этом, – шипит она, схватив Викторию за плечи. – Я рисковала всем, чтобы освободить тебя, дала тебе все возможные шансы. А ты предала меня. Если ты сейчас в дерьме, в этом нет ничьей вины, кроме твоей собственной.

Бероника снова встает между ними, вынуждая Амару отступить:

– Ради всего святого, люди смотрят!

Амара оглядывается по сторонам. Горожане действительно обходят их стороной, недовольно морща носы. Задыхаясь от ярости, Амара едва сдерживается, чтобы не накричать и на них. Она чувствует, как кто-то берет ее за руку. Это Бероника. Амара удивленно смотрит на их переплетенные пальцы, и от этого зрелища гнев вдруг стихает. Этот жест напоминает об их былой близости.

– Я знаю, как тебе тяжело, – говорит Бероника. – Я знаю, что Виктория была стервой. – Амара фыркает от такого преуменьшения, но Бероника продолжает: – Но ведь все мы когда-то любили друг друга, не так ли? Я возненавидела тебя за то, что ты купила Викторию, а не меня. Я все еще любила тебя. И ты знаешь Феликса. Он никогда не остановится. Но теперь дело просто в гордости. Феликс никогда не погубит тебя, Амара, он не настолько глуп. Неужели, по-твоему, он не понимает, что это станет и его концом? Просто позволь ему сохранить гордость: пусть воображает, что у него есть власть над тобой. Заплати ему деньги за защиту – и он не станет больше вредить. – Бероника принимает молчание Амары за согласие и крепче сжимает ее руку. – Ты знаешь, что победила. Феликс тоже это знает. Он просто не может это принять. И я прошу тебя сделать это не ради него и даже не ради нее. – Она кивком указывает на Викторию. – Но разве ты не можешь пойти на это ради меня? У меня тоже есть дети. Девочка и мальчик. Я просто хочу спокойной жизни для своей семьи. Это все, о чем я когда-либо мечтала.

– У тебя есть дети?

Бероника колеблется с ответом на вопрос Амары, похоже опасаясь, что показала свою слабость врагу. Ее очевидный страх задевает Амару больше, чем все, что Бероника могла бы сказать.

– Я рада за вас с Галлием, – быстро произносит Амара. – Дети – истинная ценность. Я просто хочу, чтобы Феликс оставил моего ребенка в покое. Я не желаю зла ничьей семье.

– Я понимаю, – с облегчением вздыхает Бероника. – Но ты же догадываешься, что Феликс не отступит – он никогда не отказывается от своих решений. Так, может, ты просто уступишь нам? Ты заплатишь ему, чтобы успокоить его гордость, – и ничья семья не пострадает.

– Как я могу быть уверена, что он не станет вредить мне?

– Он не станет. Я обещаю тебе, что не станет.

Амара поворачивается к Виктории. На нее больно смотреть. Было время, когда лицо Виктории, теперь искаженное подозрительностью и злобой, было одним из самых любимых для Амары, когда сила и жизнелюбие Виктории помогали им всем выживать в борделе. Воспоминания нахлынули на Амару: Виктория смеется, в ее голосе звенит вызов; Виктория справляется с клиентом, которого остальные слишком боятся; Виктория обнимает Дидону; Виктория убивает человека, пытающегося лишить Амару жизни; Виктория терпит побои Феликса, хозяина, которого она не переставала любить, что бы он ни делал. Амара помнит выражение радости на лице Виктории, когда она впервые переступила порог дома с золотой дверью, и боль в ее глазах, когда она уходила. Амара знает, что эта женщина больше не ее подруга. И все же ей не терпится задать вопрос, который мучает ее с тех пор, как Феликс взялся ее шантажировать:

– Зачем?

– Что зачем? – огрызается Виктория, хотя они обе понимают, что имеет в виду Амара.

– Я поняла, почему ты вернулась к Феликсу, хотя и не смогла простить тебя. Но рассказать ему о Филосе. Подвергнуть моего ребенка риску. Зачем так поступать со мной?

Амара видит стыд в глазах Виктории, и на мгновение ей кажется, что вот-вот прозвучит ответ, который облегчит сокрушительный груз ненависти между ними. Возможно, Виктория скажет, что Феликс выбил этот секрет из нее, или даже заявит, что ревновала, а может, боялась. Амара хочет, чтобы та просто признала всю чудовищность своего предательства. Виктория отворачивается:

– Он мой муж.

Бероника раздраженно восклицает:

– Неужели ты не можешь сказать ей ничего, кроме этого?

– Это уже неважно. – Амара, отвернувшись от Виктории, обращается только к Беронике: – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, Галлия и ваших детей. Обещаю. Но если Феликс начнет наседать на меня еще сильнее, я буду вынуждена ответить, так что проследи, чтобы его жена держала его в узде.

Амара наклоняется обнять Беронику, ненадолго прижав к себе старую подругу, а затем уходит. Амара знает, что волчицы смотрят ей вслед, их взгляды жгут между лопаток, когда она покидает Палестру. Однако она не оборачивается.

В самый разгар утренних визитов Амара возвращается в дом Юлии. Она с удивлением обнаруживает свою дочь в центре внимания. Руфина сидит на коленях у Юлии, сжимая в руках миниатюрную куклу Юлию из Рима. Несколько жильцов выражают почтение своей хозяйке, толпясь в атриуме, а дочь Амары наслаждается отблесками этого внимания. Сцены из жизни Форума окружают их, нарисованные фигуры вызывают ощущение толпы. Позади Юлии изображены стоящие в ряд конные статуи, точно такие же, как в колоннаде, ведущей к рыбному рынку, а напротив Амары нарисован мужчина, раздающий хлеб в надежде выиграть выборы.

Наступает тишина. Юлия уговаривает Руфину поделиться одной из басен, которым ее научил Филос. Звонким голосом Руфина рассказывает историю о глупом кузнечике. Когда она заканчивает, все хлопают, заставляя Руфину светиться от удовольствия. Амара вспоминает о Деметрии, о мозаичных муравьях, кузнечиках и лисах, которые украшают стены его дома. Басни – это истории для детей и рабов; и Филос, и Деметрий появились на свет в самом низу общества, их матери-рабыни учили их обоих дома простым сказкам, но только одному удалось выбраться из клоаки, в которой он родился.

– Ты, должно быть, так гордишься ею, – шепчет женщина рядом с Амарой, указывая на Руфину. Это жена художника, который снимает одну из квартир Юлии над баром. Амара не может вспомнить ее имя.

Амара натянуто улыбается, все еще напряженная после столкновения с волчицами. Она смотрит, как Юлия осыпает поцелуями пухлые щечки дочери, а Руфина радуется этой ласке.

– Я благодарна Юлии за то, что она так хорошо ее воспитала. – Амара знает, что отец Руфины, Филос, никогда не получит благодарности за все, что он для нее сделал. Она вспоминает вчерашний вечер – и ее волнение усиливается. «Как я могла поставить Филоса в такое положение? Как я могла быть такой эгоисткой?» Прилив стыда заставляет ее отвлечься, и она пропускает мимо ушей, что еще говорит ее собеседница.

– Я сказала, что поздравляю вас с помолвкой! – повторяет женщина.

– О! Спасибо!

Прислужник впускает очередного посетителя, и Амара неспешно поворачивается, чтобы взглянуть, кто это. Все ее чувства, которые она так старательно прятала, захлестывает волна паники. На пороге стоит ее бывший покровитель Руфус. Он располнел с тех пор, как она видела его в последний раз, и теперь еще больше похож на своего отца Гортензия, хотя в нем еще сохранились следы того мальчишеского обаяния, которое так подкупало ее – прежде чем она узнала его получше.

– Руфус! – восклицает Юлия с очаровательной улыбкой, как будто нет в мире большей радости, чем его присутствие. – Какое счастье видеть тебя! О! Прошу, пойдем посидим с нами в саду.

Она встает, и жильцы поместья расступаются, понимая, что прибыл гораздо более важный гость. Юлия ловит взгляд Амары, дав знак следовать за ней, и сажает Руфину на бедро. Они вчетвером выходят в колоннаду, и Юлия ведет их в самую богатую комнату с видом на сад, украшенную золотыми фигурами муз. Амара пропускает Руфуса и Юлию вперед, пытаясь прийти в себя, прежде чем ей придется разговаривать с законным отцом ее дочери. Они усаживаются в кресла с мягкими подушками.

– Я очень рада тебя видеть, – шелестит Амара, скромно опустив глаза и надеясь, что он не заметит ее дрожащих рук.

– Адмирал написал мне о твоей помолвке, – сухо говорит Руфус. – Прими мои поздравления.

– Мы все в восторге, дорогой, – радуется Юлия. – Какой способ отпраздновать Сатурналии!

– Ты еще не родила ему детей? – Руфусу, похоже, неловко, и, как бы он ни был ей неприятен, Амара понимает, что его прямота вызвана скорее смущением, чем неприязнью.

– Нет. Хотя я молю богов, чтобы они были к нам благосклонны.

В повисшей тишине все взрослые молча размышляют о преклонном возрасте Деметрия и крайне невысоких шансах, что ему все-таки удастся стать отцом. Руфина стоит, сжимая руку Юлии и робко глядя на человека, которого она считает своим отцом. Ее крошечные пальчики теребят лунулу – серебряное ожерелье, которое подарила ей Юлия и которое означает, что она рождена свободной. Руфус еще даже не взглянул на ребенка, которого считает своим.

– Моя супруга носит второго ребенка, – произносит он с поразительной бесчувственностью.

– Мы поздравляем тебя, дорогой, и желаем славной малышке Сабине благополучных родов, – говорит Юлия.

Амара кивает, выражая согласие и приложив руки к сердцу в знак искренности. Она никогда не видела юную невесту Руфуса, но Юлия рассказала ей достаточно. Это кроткое, молчаливое создание, склонное к унынию, но с таким количеством денег, что ее охотно приняли в семью.

Юлия легонько подталкивает Руфину вперед, но не отпускает руку ребенка.

– Твоя Руфина только что поразила моих гостей, рассказав одну из басен Эзопа. Не хочешь послушать ее?

Руфина смотрит на Руфуса широко раскрытыми серыми глазами Филоса. Она так похожа на своего настоящего отца, что Амара холодеет от страха. Как Руфус может этого не замечать?

– Конечно, – говорит Руфус без энтузиазма. Наконец он смотрит на ребенка, которого считает своей дочерью. Его лицо слегка смягчается. – Слушаю тебя, малышка.

– Давай же, дорогая, – торопит Юлия, видя, что Руфина стоит безмолвно, теребя пальцами подол. – Твой отец – очень важный человек в Помпеях, ты же знаешь.

Впервые Руфина обращается к матери за поддержкой, и Амара тепло улыбается ей:

– Давай, любовь моя. У тебя так хорошо получается.

Все еще сжимая руку Юлии, Руфина торжественно начинает декламировать басню, хоть и нервничает больше, чем раньше, в атриуме. Все слушают, кивая в знак одобрения, и она становится все смелее.

– Отлично. – Руфус улыбается Руфине, а затем снова смотрит на Юлию: – Она, похоже, очень умна.

– Она так напоминает мне тебя в детстве. – Юлия с нежностью вздыхает.

– Правда? Не могу сказать того же, – говорит он с сомнением. – Она гораздо больше похожа на свою мать, мне кажется.

– Она абсолютная копия маленького тебя, – настаивает Юлия. – Уж я-то знаю, дорогой, я помню тебя в детстве! О! Радости старости.

Все вежливо смеются.

Приходит один из рабов с угощением.

– Я не могу остаться надолго, – говорит Руфус, взяв между тем пригоршню фиг.

Заметив его нежелание уходить, Юлия начинает расспрашивать о его собственной жизни – любимой теме Руфуса – и о его планах на предстоящие выборы. Руфина усаживается в угол, подальше от взрослых, и тихонько играет со своей куклой в какую-то воображаемую игру. Амара почти ничего не говорит, но мило улыбается, когда Руфус обращается к ней. Постепенно он расслабляется, окруженный льстивым вниманием женщин, и, кажется, даже наслаждается им.

– Я, пожалуй, пойду, – произносит он спустя час и берет еще одну фигу, прежде чем встать.

– Я надеюсь, что ты скоро снова заглянешь к нам, – заявляет Юлия, притворившись огорченной его уходом. Она встает, чтобы проводить его, но Руфус останавливает ее.

– Не утруждайся, – произносит он, беря ее руку и целуя ее. – В любом случае я хотел бы поговорить с Амарой.

Амара поднимается и идет со своим бывшим любовником через колоннаду, с замиранием сердца гадая, что он скажет.

– Если твой муж захочет удочерить ребенка, – начинает Руфус, не глядя на нее, – я не буду возражать. Более того, это меня порадует. – Он хмурится, возможно заметив, как равнодушно это звучит. – Я не хочу показаться бессердечным. Просто уверен, что Деметрий захочет создать свою собственную семью и что ему будет проще удочерить твою дочь, дав ей свою фамилию, чем все время вспоминать о том, что его жена ранее принадлежала другому.

– Деметрий – вольноотпущенный, и я – вольноотпущенная, – тихо говорит Амара, когда они доходят до двери. – Его не беспокоит мое прошлое. Но я, как и всегда, ценю твое великодушие.

Руфусу хватает приличия смутиться.

– Что ж, предложение остается в силе.

Он кланяется, а затем поворачивается и стремительно выходит на улицу.

ГЛАВА 13

Здесь любовь будет мудрой.

Дорога становится все круче, когда Британника и Амара минуют арку на выходе из Помпеев, направляясь в сторону Стабий. Бывшие волчицы идут рядом, бок о бок, а пара рабов-мужчин из казарм следует за ними в отдалении, хоть и больше для виду – Амаре трудно представить, от чего они могут защитить гладиатора. Британка ведет себя так, как ни одна другая женщина, которую Амара когда-либо встречала. Британника двигается так, словно ничего не боится, будто ее никогда не подвергали насилию и не тащили через полмира в бордель, хотя Амара знает, что она все это пережила. Когда они работали в «Волчьем логове» и ходили искать клиентов, Амара всегда боялась «рыбачить» с Британникой. Очевидная враждебность британки угрожала их безопасности: она так хмурилась, глядя на мужчин, словно вызывала их на поединок. Сейчас в ней уже нет этой показной агрессии, и ее походка стала легкой и уверенной, но ее все еще окружает аура опасности.

Они сворачивают на небольшую тропу, уходящую в сторону реки. В этой местности за пределами Помпеев много виноградников и больших вилл, крыши которых виднеются за высокими кирпичными стенами. Весь виноград уже собран, и виноградники, которые Амара видит через арочный проем, пусты. По рядам ходит лишь несколько человек, подвязывая и обрезая лозы. Неподалеку горит небольшой костер, голубоватый дым от которого поднимается вверх и вьется в воздухе, словно благовония.

Они уходят всё дальше от города, по тропинке, скрытой кронами сосен. Амара слышит стрекот скворцов в ветвях над головой и мельком замечает их темные пестрые тела. Она вспоминает сороку в клетке, из которой видно лишь пыльную улицу. Этот образ навевает на нее печаль, а может, прогулку омрачает другое воспоминание. Две бывшие волчицы не в первый раз идут по этой дороге. Однажды они уже приходили сюда, отмечая Неморалии. Только в тот раз с ними была Виктория.

– У Бероники доброе сердце, – говорит Британника. – Пусть она и глупа.

Они обсуждали недавнюю встречу Амары со старыми подругами, и резкие слова Британники ничуть не удивительны.

– Я не считаю ее совет таким уж глупым, – возражает Амара. – Я подумала, что, возможно, она права насчет Феликса и что он никогда не сдастся. Будет безопаснее для всех, если я продолжу платить ему. Конечно, если только на этом все закончится.

– Верно, он не сдастся. Только его смерть освободит тебя.

Амара тяжело вздыхает:

– Убить Феликса – все равно что сжечь тюрьму, в которой ты заперт. Возможно, ты никогда не выберешься из последствий.

– В тебе слишком много страха.

– А в тебе его нет, – смеется Амара. – Похоже, на двоих у нас нужное количество.

– Я часто боюсь, – говорит Британника. – Страх – это как враг, встретившийся на пути. Ты поднимаешь руку в приветствии и идешь дальше.

– И не сражаешься с ним? – с улыбкой спрашивает Амара. – Как непохоже на тебя.

Британника улыбается, обнажая отсутствующие зубы:

– Иногда я с ним сражаюсь, да. Я знаю, что ты сражалась с ним много раз. В «Волчьем логове».

Амаре вспоминаются эмоции, связанные с жизнью в борделе. Та жестокость, тот страх и, прежде всего, ее собственная ярость, пылавшая нестерпимым огнем.

– Вот оно. – Британника берет Амару за руку и смотрит на нее с пониманием. Должно быть, гнев Амары отражается на ее лице. – То, что спасет тебя. Всегда.

– Гнев?

– В моем языке у него другое название. Это огонь, который горит внутри. Он помогает мне в бою, на арене.

Амара не отпускает руку Британники:

– А какая она, твоя страна?

– Дом, – говорит Британника. – Это дом.

У Амары перед глазами встает старая улица в Афидне: колодец на углу, выступающий балкон родительского дома, бросающий тень на тротуар внизу, и растения в горшках, украшающие дверной проем. Дом. Образ одновременно невыносимо ярок и недостижим.

– Я понимаю.

– А еще там лучше погода. – Британника морщится. – Больше дождя, меньше солнца.

– Тебе нравится дождь?

– Мне нравится туман. Когда он поднимается, враг тебя не видит. Здесь слишком жарко, слишком ярко, нет серости.

Амара вспоминает описание Ливием битвы при Тразимене. Люди погибали в тумане, не видя надвигающихся на них орд врагов. Нетрудно представить себе Британнику участницей подобной сцены.

– Ты была воином тогда?

– Вся моя семья – воины. Теперь все мертвы. Я – последняя. Мой брат, старший, научил меня, что́ говорить перед битвой. – Британника бормочет что-то на своем суровом языке, потом хмурится, явно пытаясь подобрать слова на латыни. – На этом все не заканчивается, – произносит она, хотя, судя по недовольному выражению ее лица, что-то, похоже, потерялось при переводе. – Он имел в виду, что ты не умрешь сейчас. Когда-нибудь умрешь, но ты говоришь себе, что не здесь.

Амара кивает, уловив суть, но чувствует разочарование из-за того, что слова Британники лишились части своего смысла и силы.

Они приближаются к святилищу Дианы, конечной цели их похода. Диана, Артемида, Люцина – безжалостная богиня с множеством имен, побеждающая на охоте и помогающая женщинам пройти через жестокость родов, – стоит у реки. Ее статуя кажется совсем небольшой под палящим солнцем; возможно, как у богини Луны, ее сила ярче проявляется ночью. Амара заказала изображение Дианы на стене дома с золотой дверью: у богини лицо Дидоны, ее палец мстительно указывает на Актеона, несчастного смертного, который осмелился увидеть ее обнаженной. В воображении Амары Актеон превратился в Феликса, которому она жаждала отомстить.

Британника идет к берегу реки, держа подношение, которое она припасла, чтобы попросить о победе на арене. Это глиняная фигурка оленя, изображающая противника, которого она хочет победить. Она кладет ее к ногам богини, а Амара привязывает написанную на ленте молитву к ветвям ближайшего дерева, по соседству с другими лентами, развевающимися на ветру. Они похожи на диковинные плоды. Некоторые успели сгнить под дождем. Амара разглядывает ветви, размышляя о том, сохранилась ли ее собственная молитва или молитва Виктории с их давнего визита.

Британника по-прежнему стоит у статуи со склоненной головой. Амара бросает взгляд на дорогу, где ждут рабы, а затем снова смотрит на гладиаторшу. Так странно видеть Британнику со склоненной головой, в такой непривычно уязвимой позе. Страх поражает Амару внезапно, как молния: «Что, если Британника погибнет на арене?» Амара делает знак от дурного глаза, представляя, как мысль превращается в пепел, чтобы не притягивать недоброе к священному для подруги месту.

Закончив, Британника собирается уходить, но Амара останавливает ее:

– Может, побудем здесь немного? Мы так мало времени проводим вместе в эти дни.

Британника кивает, и они садятся на одну из мраморных скамеек перед святилищем – место, где путники могут отдохнуть под защитой Дианы.

– Мы приходили сюда, когда ты носила Бойца, – говорит Британника, похлопывая себя по животу. – Богиня сделала ее свирепой. Ей нравится смотреть, как я тренируюсь.

– Филос приводит Руфину в казармы? – Амара немного удивлена.

– Повидать меня, да, он приводит Бойца, – говорит Британника. – Ты не берешь Филоса в Рим?

– Я не могу.

– Он предан тебе. Я не встречала другого. Того, из Стабий.

Амара не сразу понимает, что Британника сравнивает Филоса с Деметрием, как будто нужно выбрать одного из них.

– Я не вольна служить никому, кроме своего патрона, – говорит Амара, немного раздраженная намеком на то, что она, похоже, совсем не так преданна, как Филос.

Британника пожимает плечами:

– Как я уже сказала, я с ним не знакома. Может, он и достаточно хороший человек, чтобы вырастить Бойца, а может, и нет.

Амара снова бросает взгляд на рабов, но те по-прежнему стоят в отдалении, на дороге, а шум реки гарантирует, что разговор они не услышат.

– Филос в рабстве. У меня нет выбора.

– Он мне всегда нравился. Преданный.

Британника смотрит на реку с упрямым выражением лица. В таком настроении она может быть невыносимой, но Амара не намерена ссориться с подругой прямо перед ее выходом на арену.

– Надеюсь, Феликс не станет вредить ему, когда я уеду.

Она не в силах добавить: «И когда я заберу у него Руфину».

– Пока я жива, он в безопасности.

– Спасибо. – Амара, потянувшись, берет ее за руку.

– Когда ты одержишь победу, нужно будет прийти сюда, чтобы вознести благодарности.

– Да, мы придем, – говорит Британника. – А еще я обещала помолиться в храме Фортуны. В день битвы.

– Я помолилась Фортуне за тебя в Риме. По-моему, она была похожа на тебя.

– Похожа на меня? – Британника усмехается. – Чем?

Амара улыбается:

– Она держала свой рог изобилия словно оружие, чтобы сбить с ног любого, кто ее раздражает.

Обе волчицы смеются, и течение реки уносит их смех в сторону моря.

ГЛАВА 14

Мете, рабыня Коминия из Ателлы, любит Хреста. Пусть Венера Помпейская будет добра к ним обоим, и пусть они всегда живут в согласии.

Гардеробная Юлии и Ливии купается в ярком свете утреннего солнца. Пение птиц и аромат лаванды, проникающий через открытое окно, успокаивают Амару. Ее макияжем занимается одна из домашних рабынь. Девушка и в подметки не годится Дафне или Ирис из Рима: она наносит слишком много малахитовых теней на веки. Амара смотрит, как она вонзает кисточку в резную ракушку, полную пудры, взлетающей зелеными облачками, и радуется, что не ее кисточка испорчена. Девушка, укладывающая ее волосы, не намного лучше, хотя ее проблема совсем в другом: она едва касается локонов Амары, как будто те могут обжечь ее. Но вряд ли кто-то догадается о недовольстве Амары по безмятежному выражению ее лица. Она слишком вежлива, чтобы критиковать слуг своей подруги.

– Мне нравится твой новый образ, дорогая, – замечает Юлия. Она отдыхает на диване вместе с Ливией, и они обе уже в полной готовности. – Выглядишь гораздо моложе, чем с этим ульем из кудряшек на голове.

– Удивительно, как женщинам в Риме удается держать голову, – подхватывает Ливия. – Нелепая мода.

Никто не может обвинить двух подруг Амары в том, что они слишком заботятся о своей внешности: они едва покрывают кожу белилами. Ни одна из них, похоже, не переживает по поводу возраста, несмотря на то что любая женщина, перешагнувшая тридцатипятилетний рубеж, обречена жить под гнетом жестокой критики. Такое впечатление, что им совершенно безразлично мнение мужчин.

Краем глаза Амара замечает, как Ливия берет Юлию за руку. Это обычное у женщин выражение привязанности, которым она и сама бесчисленное количество раз обменивалась с подругами. Но Амара знает: между Юлией и Ливией давно сложилось особое доверие. Для них обеих было бы типично не заботиться о чужих домыслах, а положиться на мужскую недогадливость. Хотя, возможно, нет ничего безопаснее, чем жить не по правилам у всех на виду. В конце концов, Амара какое-то время открыто жила с Филосом. Эта мысль заставляет ее жалеть себя и еще больше любить своих подруг.

Дружеское молчание женщин нарушает управляющий Юлии, окликнувший хозяйку из-за двери.

– Входите, – разрешает Юлия. – Мы все в приличном виде.

Мужчина переступает порог и кланяется Амаре:

– Пришла портниха от Верекундуса с вашими нарядами и счетом на оплату.

– Пожалуйста, передай ей, что я скоро спущусь.

– Как здорово, дорогая! – восклицает Ливия. – Надеюсь, ты принесешь их наверх, чтобы показать нам.

– Конечно.

Амара жестом велит служанке заканчивать с укладкой волос. Другая служанка подносит Амаре зеркало. Она моргает. Зеленого действительно слишком много. Амара проводит указательным пальцем по каждому веку, а затем вытирает его о кусок ткани, чтобы убрать лишнюю зелень. Линия подводки теперь смазана, но, по крайней мере, она не похожа на попугая.

Проходя мимо, Амара ласково касается плеча Юлии:

– Я скоро вернусь.

Она направляется через колоннаду к своей квартире, щурясь от внезапно наступившей темноты. В квартире пусто. После ее глупого поступка тем вечером они с Филосом избегают друг друга. Сундук в кладовой, где Амара хранит свои деньги, заперт, а ключ спрятан в горшке на кухне. Она роется в шкафу в поисках горшка и достает ключ, зажав его в ладони. Не самый оригинальный тайник, но трудно представить, чтобы грабители проникли в святая святых поместья Юлии. Амара открывает сундук и отсчитывает монеты, обещанные в лавке, в мешочек из дешевой ткани.

Подойдя к атриуму, Амара видит, что возле полуоткрытой двери собралась небольшая толпа. Руфина, бегая вокруг женщины из одежной лавки, тянет руки к сверткам с нарядами, а за ней носится Сервиус, ребенок-раб. Филос и Примигения стоят рядом, пытаясь успокоить детей. Амара замирает. Это зрелище ранит сильнее прямого удара. Они похожи на семью.

– Моя мама будет невестой! – слышит она крик Руфины. – И у меня тоже есть красивое платье!

– Руфина! Веди себя хорошо! – Холодный голос Амары разрушает теплоту сцены.

Все оборачиваются к ней. На лице Примигении пустое, заученное безразличие рабыни, а вот сын прячется за ее юбками. Филос кажется смущенным, как будто его на чем-то подловили.

– Но я хочу, чтобы все увидели наряды. – Руфина, похоже, единственная, кто не обращает внимания на резкий тон Амары. Она дергает Филоса за рукав. – Я хочу, чтобы ты увидел.

– Оставь свою мать в покое, – говорит Примигения, пытаясь увести Руфину.

Вид красивой рабыни, успокаивающей ее собственного ребенка, заставляет Амару еще больше пожалеть о своей вспышке. Она пытается справиться с нахлынувшими эмоциями, изобразив полнейшее равнодушие, и обращается к женщине из лавки Верекундуса:

– Прости, что заставила ждать.

– О, не беспокойся, – отвечает женщина тем учтивым тоном, который приберегает для богатых клиентов.

Амаре становится еще более неловко. Она высыпает деньги Деметрия на ладонь, затем пересчитывает их, складывая в мешочек, чтобы женщина могла видеть сумму, и при этом чувствует, что Филос тоже наблюдает за ней. Наступает неловкий момент, когда Амара пытается вручить женщине мешочек с деньгами, но той некуда положить громоздкий сверток с нарядами. Филос мгновенно делает шаг вперед, чтобы взять его.

– Нет! – восклицает Амара, выхватывая сверток, прежде чем он успевает его забрать. – Я справлюсь.

Она прижимает свадебные наряды к груди, понимая, что не может позволить Филосу коснуться их, и чувствуя, что слезы в опасной близости. Слова Британники звучат в ее голове, только теперь в них чудится насмешка: «Он предан тебе». Филос, с нечитаемым выражением на лице, отступает от нее на шаг. Из-за его плеча Амара видит, как Примигения отводит в сторону глаза, в которых мелькает нечто похожее на презрение.

– Идем, Руфина, – произносит Амара с напускным весельем. – Покажем покупки тетушкам Юлии и Ливии. Они жаждут увидеть тебя в красивом наряде.

Амара возвращается в покои Юлии со свертком в руках, а Руфина скачет за ней по пятам, счастливо чирикая. Амара улыбается до боли в щеках, надев эту маску ради дочери, хотя с каждым днем, проведенным в Помпеях, ей все сложнее понять свои чувства по поводу брака с Деметрием.

В полуденную жару за́пах жареной козлятины и вина со специями просто оглушает. В маленьком баре, где сидит Амара, открыты все двери и окна, даже ставни сняты, но внутри все равно стоит тяжелый дух. Ей кажется, что все ее лицо уже покрыто потом. Она сидит на том же месте, где когда-то сидела с Крессой, своей подругой и такой же волчицей, чьи кости теперь лежат в гавани Помпеев. Иногда каждый уголок в этом городе кажется ей населенным призраками, но Амара не просто решила вернуться в этот бар – она купила его.

Филос расположился рядом с ней. Она не хотела, чтобы он шел с ней, но поняла, что отказываться от его компании было неразумно. Именно он всегда общается с ее арендаторшей Марцеллой и знает об их деле гораздо больше, чем она. После обеда, когда они оставили Руфину у Юлии на попечении Примигении и Сервиуса, их дочь все еще пребывала в восторге от нарядов, которые демонстрировала своим заботливым «тетушкам». Амара не могла не заметить, как мил был Филос с Примигенией, когда они прощались. Она помнит времена, когда Филос так улыбался ей. И это заставляет ее сомневаться в его уверениях, что между ними ничего нет. Телесная ревность – чувство, прежде незнакомое Амаре.

Она никогда раньше не испытывала подобного и ненавидит постыдный туман смятения, вызванный им.

– Вот, пожалуйста, – говорит Марцелла, ставя на мраморную столешницу два кубка с пряным вином, и сама опирается на нее, устраиваясь поудобнее, чтобы поболтать. За пять лет, прошедших с момента их первой встречи с Амарой, Марцелла постарела, и стало заметно, что она красит свои некогда ярко-рыжие волосы. Их отношения начались не слишком удачно. Марцелла была первой заемщицей, которую Амара нашла для Феликса, и в итоге от имени своего хозяина она вымогала у женщины фамильные драгоценности в счет погашения займа. Неудивительно, что Марцелла долгое время не доверяла ей. Сначала она с недоверием отнеслась к тому, что предложение Амары купить бар и платить ей за работу – это способ загладить свою вину. Только увидев контракт, составленный Филосом, с обещанием поддерживать арендную плату на низком уровне в течение десяти лет, она нехотя согласилась. В обмен на продажу Амара вложила деньги в ремонт и договор с лучшим поставщиком вина. Последние два года прибыль неуклонно росла, хотя Феликс теперь и откусывал от нее небольшой, но неприятный кусочек.

– Что вы думаете? – спрашивает Марцелла, когда Амара и Филос делают по глотку. – Я добавила больше меда.

– Вкусно, – честно отвечает Амара. – Как он пошел у клиентов?

– Похоже, театральной публике он весьма по вкусу, – отвечает Марцелла. – А в дни чествования Марса у нас должна быть очень неплохая выручка. В это время всегда много народу.

– Полагаю, не стоит нанимать лоточника до фестиваля? – спрашивает Филос.

– Нет, – соглашается Марцелла. – Хотя я подумываю о том, чтобы нанять мальчишку помогать в дни представлений.

Амара кивает и отпивает еще глоток, наблюдая, как два гладиатора размашистым шагом идут по тротуару в сторону своих казарм. Возможно, это даже бойцы из отряда, которому она покровительствует. Кроме Британники, Амара не знакома больше ни с кем из бойцов. Она оставляет эту сторону дела Стефанусу. Вход в театр хорошо виден с ее места в баре. Это место всегда заставляет ее вспоминать о Руфусе. Бывший патрон привел ее в театр в их первый вечер и приводил еще много раз после этого. Она почти готова увидеть здесь себя прежнюю, в белой тунике, подаренной Плинием. Тогда она казалась ей невероятно роскошной, хотя сейчас в ее распоряжении множество куда более изысканных нарядов. Амара бросает взгляд на Филоса, который ведет приятную беседу с Марцеллой, делая ей комплименты по поводу новой фрески над баром. Он держится с таким достоинством, что можно легко забыть о его рабском статусе. О том, что Руфус по-прежнему отказывается продать его. Ее тяготит сознание того, насколько по-разному сложились их судьбы. Она не имеет права ревновать Филоса, если тот пытается сделать свою жизнь счастливее, даже если идет речь о любви к другой женщине, например к Примигении.

– Не против, если я составлю компанию?

Знакомый голос похож на холодное лезвие, прижатое к шее. Амара оборачивается. Феликс стоит на тротуаре и улыбается с видом старого друга. Затем переводит взгляд с нее на Филоса.

– Слышал, тебя можно поздравить с помолвкой.

– О! – восклицает Марцелла. – Ты выходишь замуж?

Марцелла никогда раньше не встречалась с Феликсом. Амара понимает: если Марцелла узнает, что именно он когда-то вымогал кольцо ее умершей матери в уплату долга, то последует публичный скандал. А ей меньше всего нужно, чтоб о ее жизни в борделе кричали на всех углах.

– Мой патрон – великодушный человек, – говорит она, стараясь не показать Феликсу своего смущения.

– Мы все должны выпить за это! – восклицает Марцелла, явно обрадованная перспективой того, что богатый Деметрий вложит деньги в ее дело.

Она достает кувшин с вином и жестом призывает рабыню принести еще кубков.

– Отличная идея.

Феликс пытается встать между Филосом и Амарой. Филос тут же поднимается с табурета и загораживает собой Амару, но так, что это похоже на жест вежливости в отношении Феликса.

– Я не могу сидеть, когда рядом стоит вольноотпущенный, – говорит Филос.

– Ты всегда отличался достойными манерами, – замечает Феликс, садясь на его место.

Филос лишь безразлично смотрит в ответ; и Амара с удивлением замечает, что Феликс первым отводит взгляд.

– Ты должна рассказать нам о подготовке к свадьбе, – восторгается Марцелла, радуясь присутствию двух красавчиков в своем баре и не замечая напряженности между ними.

– Деметрий запретил мне говорить об этом, – лжет Амара, делая знак от сглаза. – Он считает, что это приносит несчастье.

– Ну что ж, – соглашается Марцелла. – Фортуна – переменчивая богиня. Всегда лучше задобрить ее.

– Хотя ни одной богине не превзойти Венеру. – Феликс улыбается Марцелле, заставляя ту залиться румянцем. Он поднимает свой кубок. – Любимую покровительницу нашего города.

Амара понимает, что так Феликс напоминает ей о ее жизни в борделе, когда она была на службе у Венеры, но не позволяет ему насладиться ее возмущением.

– Храм великой богини почти отстроен заново, – говорит Марцелла. – Какие торжества будут, когда работа будет закончена! К тому времени мы должны непременно нанять лоточника.

Феликс открывает рот, возможно собираясь поинтересоваться их планами или похвалить вино, но так и не успевает произнести ни слова. Сильный толчок стряхивает его с табурета. Сначала Амара настолько потрясена, что произошедшее кажется ей результатом ее собственного гнева. Затем раздается громкий стук: горшки на полках дрожат, один из них с грохотом падает на пол. Амара видит испуганное лицо Марцеллы: пол словно проваливается под ногами. Это землетрясение. Филос хватает Амару, утягивая ее к дверному проему.

– Вниз! Ложись!

Они съеживаются на полу, а Феликс, Марцелла и девушка-рабыня ныряют под стойку. Филос притягивает Амару к себе, прижав ее голову к груди и инстинктивно защищая ее своим телом. Амара закрывает глаза, хотя и так ничего не видит, уткнувшись лицом в тунику Филоса, а в ушах у нее грохот, крики и удары черепицы о мостовую.

Землетрясение длится всего мгновение, но проходит еще немало времени, прежде чем люди начинают выбираться из своих укрытий. Когда Амара встает, земля снова коротко вздрагивает, и она в испуге опускается на пол. Филос приседает рядом с ней и кладет руку ей на плечо, поддерживая. Затем земля успокаивается, и он уходит. Амаре их физическое разделение кажется ужасной потерей. Оказаться снова рядом с ним было так естественно.

Марцелла вылезает из-под стойки и помогает рабыне подняться на ноги.

– Вот тебе и выпили по бокалу вина! – Ее бравада явно напускная, ведь Амара видит, что лицо у Марцеллы пепельное.

Появляется и Феликс, прижимая руку ко лбу. На его щеке кровь. Должно быть, он порезался об один из падающих горшков. Марцелла обеспокоенно вскрикивает, но он злобно отмахивается от нее, как, на памяти Амары, он много раз отмахивался от Виктории. Заметив удивление на лице Марцеллы, он вспоминает, какую роль играл.

– Ничего страшного, – говорит он, снова лучась очарованием. – Пожалуйста, не тревожься. Я должен спешить к своей семье, чтобы убедиться, что они целы и невредимы.

Он уходит прочь и вскоре теряется в толпе, вы́сыпавшей на тротуар после землетрясения. Многие ругаются и вскрикивают, оглядывая обломки, которыми теперь завалены улицы.

– Руфина! – восклицает Амара, хватая Филоса за руку.

– Мы возвращаемся сейчас же. – Он сжимает ее руку, и то, что его собственная рука не дрожит, придает ей уверенности. – С ней все будет хорошо, я обещаю. – Он отпускает Амару и идет к стойке. – Марцелла, должен предупредить тебя, что человеку, которого мы только что встретили, нельзя доверять. Возможно, он даже стоит за вымогательством денег, с которым мы столкнулись.

– Он? – говорит Марцелла. – Но он казался таким дружелюбным.

– Внешность может быть обманчивой.

Филос оглядывает беспорядок в баре, разбитые горшки на полу и трещину на недавно написанной фреске.

– Мне нужно отвести мою госпожу домой, к дочери. Но после этого я вернусь, чтобы помочь тебе здесь.

Филос протягивает Амаре руку, и они направляются к дому. Она старается не прижиматься к нему слишком сильно, подавляя панику и отгоняя образы Руфины, раненой, попавшей под падающую черепицу или хуже того. Они идут медленно, на улицах многолюдно и шумно; люди высовываются из окон, окликая друзей и родных, пытаются проверить свои дома и лавки на предмет повреждений. Амара смотрит под ноги, следя за тем, куда ступает, чтобы не порезаться. Черепица с крыш рассыпана по тротуару осенней листвой.

– Все не так плохо, как в прошлый раз, который случился как раз перед твоим приездом, – говорит Филос, прокладывая путь через кучу корзин, разлетевшихся по улице от входа в лавку. – Я уверен, что с ней все в порядке.

– Я не припомню, чтобы толчки были такими частыми.

– Так обстоят дела в Кампании, – успокаивает ее Филос. – Всю мою жизнь они начинаются и тут же заканчиваются. В этом нет ничего необычного.

Филос ведет Амару мимо частично обрушившейся стены. Посреди нее стоит старик с покрытым гипсовой пылью лицом и ругает несчастных рабов, которые пытаются расчистить завал.

– Ты, должно быть, привыкла к такому в Греции.

Амара качает головой:

– Вовсе нет. Мои родители пережили сильное землетрясение, но это было до моего рождения.

Наконец они выбираются на дорогу, ведущую к дому. Амаре приходится сдерживаться, чтобы не побежать. Дверь в атриум Юлии распахнута настежь – возможно, ее так заклинило во время землетрясения. Ливия с кем-то из слуг осматривает трещину, которая тянется от люка в потолке.

– Дорогая, – говорит она, видя встревоженное лицо Амары, – с Руфиной все в порядке. Она с одной из девушек в саду.

– Может, ты хочешь побыть с ней наедине? – спрашивает Филос. – Я должен сейчас же вернуться и помочь Марцелле.

– Нет, – отвечает Амара, не желая разрушать близость, вновь возникшую между ними. – Руфина захочет убедиться, что ты цел.

Когда они находят дочь, она играет с Примигенией и Сервиусом во фруктовом саду: дети бегают между деревьями, пиная упавшие плоды, которые, должно быть, стряхнуло землетрясением. Другой раб ругает их, пытаясь собрать плоды в корзину, чтобы не терять драгоценный урожай. Он награждает шлепком Сервиуса, пробегающего мимо, но не трогает Руфину, зная, что она свободнорожденная. Руфину не интересует приход Амары и Филоса, она отталкивает мать, когда та пытается ее поцеловать, и, кажется, ничуть не беспокоится из-за дрожи, только что сотрясшей ее маленький мир. Амара поднимает взгляд и видит, как Примигения и Филос улыбаются детям; они так естественно смотрятся вместе, словно настоящие родители. Амара чувствует укол сомнения. Возможно, то, что Филос защищал ее во время землетрясения, значило меньше, чем она себе вообразила. Вероятно, он сделал бы то же самое для любой женщины. Это не подразумевает, что она ему дороже, чем Примигения. В конце концов, он от природы добр. К ее ужасу, Филос замечает ее взгляд, обращенный на него.

– Хочешь, я проверю, пострадала ли квартира? – спрашивает он.

– Спасибо, – отвечает она.

Они вместе возвращаются в квартиру, которую больше нельзя назвать их домом: неловкость между ними вернулась, едва они оправились от переживаний, вызванных землетрясением. Амара ждет внизу, пока Филос проверяет каждую комнату. Самые серьезные повреждения – на кухне, где из распахнувшегося шкафа вывалилось множество глиняных горшков и кувшинов. Амара замечает, что красная глазурованная лампа с Венерой раскололась на две части. Филос начинает подметать осколки, останавливая Амару, когда та пытается помочь. Это словно укор, напоминание о разнице в их статусе.

– Ты поговоришь с Британникой о сегодняшнем появлении Феликса? – спрашивает он.

– Я не могу. Ей выходить на арену через два дня. Не хочу отвлекать ее. Но я отправлю сообщение Стефанусу, чтоб попросил Космуса присматривать за ним.

Филос, закончив сметать осколки в горшок, встает, прислонившись к стене на некотором расстоянии от Амары.

– Похоже, ему известно о твоей свадьбе с Деметрием.

– Должно быть, от Виктории.

– Виктория? Откуда она могла узнать?

– Она следила за мной на днях и подсмотрела, когда я покупала свадебные наряды.

– Почему ты не сказала мне об этом?

Филос недоволен; и пусть это неправильно, Амара чувствует облегчение, видя хоть крошечную, но трещину в спокойном безразличии, которое он всегда ей демонстрирует. Она ничего не говорит, и это молчание, кажется, злит его еще больше.

– Я не понимаю, почему ты держишь все в себе, как будто это меня не касается. Как я могу защитить нашу дочь, если не знаю, что происходит? – Он говорит с ней прямо, как с равной, лишаясь своего щита сдержанности. – А сегодня утром ты схватила тот сверток, не дав мне его коснуться, словно я какое-то чудовище. Что, по-твоему, могло произойти? Я бы каким-то образом осквернил наряд, в котором ты выйдешь замуж за него?

– Все было совсем не так! И почему тебя вообще это волнует? Я думала, ты рад тому, что я выхожу замуж!

Филос в отчаянии вскидывает руки:

– Я рад. Но только из-за Руфины! Не сам по себе. Самому мне все это ненавистно. Мне противно думать о том, что ты с ним. Как ты можешь верить, что мысль о вашей свадьбе не вызывает у меня ревности? После того как мы любили друг друга? Я никогда не думал, что смогу снова испытывать такие чувства к женщине после потери жены. А потом я встретил тебя. – Филос замолкает, пытаясь вернуть эмоции под контроль. – Я бы с удовольствием взял этот сверток, сунул его в печь под банями и смотрел бы, как он полыхает, а не покорным рабом нес его в руках. Однако такова моя роль, Амара, которую я вынужден играть, чтобы защитить нашу дочь – единственную, кто сейчас важен. У меня нет свободы чувствовать что-то другое или быть кем-то другим. Разве ты не понимаешь?

Чувства, которые Амара испытывает к Филосу, вся нежность и желание, которые она пыталась заглушить, поднимаются на поверхность волной горя. Она отворачивается, не желая плакать, но не может остановиться. Правда, открывшаяся ей, слишком очевидна. Какую бы безопасность ни принес ей брак, им с Деметрием никогда не испытать такой любви, что она когда-то познала с Филосом. Ее дочь также никогда не узнает такой любви, какую дарит ей сейчас ее настоящий отец. Деметрий холоден, и все деньги мира не смогут компенсировать Амаре и Филосу ту жизнь, которую они никогда не проживут вместе со своим ребенком. Амара пытается подавить рыдания, страстно желая, чтобы Филос обнял ее, хотя знает, что он этого не сделает.

– Прости меня. Я не хотел обидеть тебя своими словами.

– Тебе не за что извиняться. – Внутри у Амары все ноет от осознания того, что нет решения, способного принести утешение им обоим. – Я просто хотела бы, чтобы все было по-другому.

– Я знаю, – говорит Филос. Он ждет, пока Амара соберется с мыслями. – Я хочу остаться здесь, чтобы защитить тебя и Руфину от Феликса, пока вы не отправитесь в Стабии. Но я полагаю, Руфус знает, что ты выходишь замуж?

Амара печально кивает.

– Тогда вполне возможно, что он отзовет меня до твоего отъезда, хотя я обещаю сделать все возможное, чтобы остаться.

– Он все еще полагается на тебя во всех делах, как и раньше? Может, Юлии удастся уговорить Руфуса продать тебя ей? Ему будет труднее отказать ей, чем мне. И я знаю, что Юлия освободила бы тебя, если бы я попросила ее.

– Юлия уже просила Руфуса, – отвечает Филос. – И не раз.

Амара вытирает лицо, стыдясь своих слез. Она должна была догадаться. Какую бы печаль она ни испытывала, это ничто по сравнению с теми страданиями, которые выносит Филос, будучи рабом.

– Прости, что я рыдаю, когда тебе гораздо тяжелее. Это так эгоистично с моей стороны.

– Ни к чему соревноваться в извинениях друг перед другом, – говорит Филос, вскинув брови и побуждая ее улыбнуться вместе с ним, но она не может.

После минутного колебания он подходит к ней. Она думает, что он наконец-то обнимет ее, что прогонит прочь тоску, но он по-прежнему держит дистанцию и лишь протягивает руку, вытирая большим пальцем следы слез с ее щеки.

– Ты не виновата в том, что я в рабстве, и никогда не была виновата.

Она снова начинает плакать, и он берет ее лицо в руки:

– Ты слышишь меня, Амара? Это не твоя вина.

– Но Руфина, – плачет она. – Я не хочу, чтобы вам пришлось расставаться.

Она видит, что его самообладание тает. Филос опускает руки:

– Я знал, что это случится, с того самого дня, как она родилась. Если Руфина будет свободна и счастлива в Риме, то это стоит всего, что нам пришлось пережить. Я должен в это верить.

Амара тянется к нему, но он отстраняется:

– Может быть, ты оставишь меня на минутку?

Амара понимает, что он не хочет показывать ей свои эмоции. Не в силах говорить, она выходит из комнаты, как он и просил.

ГЛАВА 15

Они должны победить или пасть. Таково было предназначение женщины – мужчины могли жить и быть рабами!

Рев рогов оглушает, не давая разговаривать. Славящие Марса жрецы с огромными изогнутыми трубами обходят арену, ступая прямо по песчаному кругу, который вскоре превратится в поле смертельной схватки. Сегодня, 23 октября, последний день чествования бога войны, отмеченный играми, которые также знаменуют завершение сбора урожая. Стены, окружающие шагающих жрецов, окрашены в яркие цвета и достаточно высоки, чтобы защитить зрителей от происходящего. Со своего места, расположенного высоко в женской секции, Амара видит нарисованных львов и крылатых Побед, воображаемых бойцов, застывших в бою с поднятым оружием. Арена Помпеев, гордость ее жителей, кажется ей крошечной после Большого цирка. Амара помнит, как наблюдала за гонками колесниц, посвященными Марсу, с роскошного балкона на Палатине. Но даже тогда она не чувствовала такого напряжения перед представлением, как сейчас.

– Я уверена, что у нее все получится, – Юлия почти кричит ей в правое ухо, чтобы быть услышанной, несмотря на трубы.

Амара слишком напряжена, чтобы отвечать. Она знает, что все три ее спутницы – Юлия, Ливия и Друзилла – желают Британнике победы, но ни одна не испытывает такой же смеси из любви и страха, что и она. Амара осматривает ряды мужчин на сиденьях внизу, гадая, пришел ли на представление Феликс в надежде увидеть смерть своего врага.

Британника выйдет первой. Стефанус достаточно влиятелен, чтобы его самому ценному бойцу не пришлось ждать несколько часов. Сначала это принесло Амаре облегчение, но теперь, с приближением назначенного времени, она хочет оттянуть тот момент, когда Британнике будет грозить опасность. Мысленно она представляет себе монументальную статую Фортуны в Риме, бесстрастное андрогинное лицо которой напомнило ей о подруге. Мысль о Фортуне, одной из самых безжалостных богинь, больше не вызывает у нее улыбки. «Даруй Сеноваре победу, – молится Амара, называя богине настоящее имя Британники. – Пусть она живет, я молю тебя».

Жрецы завершают свою процессию и исчезают в недрах арены. Первыми появляются облаченные в белые одежды судьи, несущие оружие гладиаторов, которое они кладут в центр арены. Затем наступает очередь бойцов. Фракиец Келад выбегает на песок, вскидывая руку под крики восторга. Он один из старших гладиаторов: Амара помнит его еще с тех времен, когда он выбрал Викторию из толпы для поцелуя. За ним следует Британника, вызвавшая больше насмешек, чем одобрительных возгласов. Она одета в стеганую тунику, а ее лицо выкрашено в синий цвет – имитация вайды, которую наносили британские воины. Амаре интересно, как Британника относится к этой пародии на настоящие сражения, свидетелем которых она наверняка была. Британника не поднимает глаз на толпу и не ищет в ней Амару. Странно, но это приносит Амаре облегчение. Все внимание Британники сосредоточено на победе; для нее никогда не имело значения, ненавидят ее или любят.

Присутствующие помогают двум гладиаторам подготовиться к бою, а глашатай произносит панегирик спонсору игр, какому-то богачу, надеющемуся на победу в выборах. Келад теперь облачен в доспехи, его лицо скрыто шлемом, а тело защищено нагрудником. Служитель наблюдает за тем, как Келад надевает на руку щит, проверяя его вес, а затем передает ему меч. Британника замерла в ожидании, вооруженная лишь трезубцем и сетью. Ее голова не защищена, рыжие волосы собраны в хвост, напоминающий плюмаж шлема.

Жрец проходит вперед и встает между ними, сжимая в руках трубу. Толпа затихает в ожидании сигнала, и, когда он раздается, Амара вскакивает, хотя и ждала этого звука. Друзилла крепко сжимает ее левую руку.

Келад и Британника обходят друг друга, оценивая. Должно быть, они уже много раз дрались и наблюдали за боем друг друга. Толпа начинает скандировать имя Келада, предпочитая италийца странной чужеземке. Возможно, подстегиваемый восхищением публики, Келад делает выпад в сторону Британники. Она легко уклоняется от него, отвечая ударом своего трезубца. Пара продолжает бой в том же духе, ни один из них не подходит слишком близко. Некоторые зрители выкрикивают оскорбления, желая, чтобы начался настоящий бой, но гладиаторы заняты оценкой друг друга, чтобы бросаться на смерть, как дураки.

Британника первой делает шаг из тупика. Она швыряет сеть и, когда ее крючки, словно градины, ударяются о щит фракийца, вырывает его из рук противника. Келаду хватает ума не нагибаться за щитом, а бросить его, иначе Британника сбила бы его следующим же ударом трезубца. Он пытается парировать удар, но Британника уклоняется, цепляя сетью его икры. Келад спотыкается.

В толпе раздается тревожный ропот. Ни у кого нет желания видеть, как их любимца так быстро побеждают. Но Келад выиграл пятнадцать боев на этой арене не потому, что отступал. Когда Британника снова наносит удар, он с размаху бьет по ее трезубцу – и сила удара отбрасывает ее назад, хоть ей и удается удержать оружие. Пока она приходит в себя, он поднимает свой щит, а затем атакует, вынуждая ее уйти в оборону.

Амара чувствует, что задыхается, наблюдая за тем, как Британника отступает, а толпа с восторгом ждет ее поражения. Затем, дав Келаду ощутить уверенность, Британника уклоняется от его удара – и он пролетает вперед. Но опять замахивается, пытаясь восстановить равновесие, и снова она ускользает от него. Британника замерла на месте и, склонив голову набок, наблюдает за вертящимся Келадом. На этот раз, стоит ему замахнуться на нее, она изгибается тростинкой и раскручивает сеть у его ног, вынуждая его перепрыгнуть через нее. Теперь он выглядит нелепо, словно решивший поиграть ребенок. Он пробует еще раз, и Британника повторяет то же движение. Она насмехается над ним.

Мало кто любит, когда над ним потешаются, особенно перед лицом смерти. Келад наносит мощный удар, пытаясь обезоружить Британнику. В ответ она бьет своим трезубцем по нагруднику. Келад делает несколько шагов назад, и теперь уже Британника переходит в наступление. Она движется так быстро, что за ней трудно уследить: сначала атакует сетью, потом трезубцем, так что Келад вынужден бешено крутиться, едва успевая отбиваться от нее. Толпа зловеще молчит.

И вот, когда кажется, что Британника готова нанести смертельный удар, она внезапно отворачивается и идет к внешней стене. Она воздевает руки к толпе и кричит, обращаясь к самой высокой части арены. Люди ропщут, недоумевают, и даже Келаду, похоже, не по себе. Но он все-таки решает воспользоваться преимуществом, подаренным ему обезумевшей противницей, и бежит к британке, стоящей к нему спиной. В самый последний момент Британника разворачивается и наносит ему удар трезубцем в руку, вышибая дух. Келад шатается, его плечо краснеет от крови. Британника снова кричит что-то на своем языке, на этот раз ее агрессия направлена прямо на противника, вздрогнувшего от неожиданности.

Британника кружит около Келада, продолжая выкрикивать свои непонятные, но полные жестокости заклинания, и хотя Амара не может разобрать слов, но она понимает, что это не бессмысленная тирада. Что бы ни говорила Британника, это придает ей сил, разжигает ярость и свирепость, которые всегда горят у нее внутри. Наблюдая за ней, Амара больше не испытывает тревоги, вместо этого ее накрывает эйфория. У Британники есть сила, бесстрашие, безудержная ярость, о которой она всегда мечтала, и, в отличие от Амары, в отличие от всех присутствующих здесь женщин, эта женщина способна заставить мужчин испытывать страх.

Даже не осознавая до конца, что делает, Амара вскакивает на ноги. Друзилла стоит рядом с ней, подняв руки, непохожая на себя в своей страсти. Вокруг нее кричат женщины, заражая друг друга жаждой насилия.

Британника уже не кажется неуязвимой к эмоциям толпы. Она описывает трезубцем гигантскую дугу, выбивая меч из рук Келада, и снова атакует, вынуждая его защищаться щитом, а не поднимать оружие. Британника наносит множество ударов, сила которых постепенно нарастает, наполняя Амару одновременно ужасом и восторгом. Ее подруга больше не похожа на смертную; в ней появляется жестокость богини, охваченной жаждой мести. И Келад больше не человек, заслуживший право на милосердие, – он Феликс, он Трасо, он каждый, кто когда-либо осмеливался причинять насилие и боль, и он должен умереть. Британника наносит новый удар. Щит раскалывается под ее трезубцем. Она обвивает сеть вокруг ног противника, лишая его равновесия, – и Келад падает на спину. Прежде чем он успевает подняться, она прыгает вперед. Ее нога упирается ему в грудь, а смертоносные зубцы ее оружия целятся в его горло. Толпа замирает.

Амара видит, как ходят плечи Британники, – должно быть, она тяжело дышит после напряженной схватки и жажда крови бурлит в ней. Британника что-то говорит Келаду, но слов не слышно, а затем убирает ногу с его груди, хотя и не опускает трезубец. Поверженный гладиатор снимает шлем, вероятно по указанию Британники. Она кричит толпе, повторяя единственное слово, которое не имеет для Амары никакого значения: «Будег». Затем Британника поднимает свой трезубец над побежденным противником и со всего размаха обрушивает его вниз. Этот удар настолько жесток и несоизмерим с видом поверженного бойца, что Амара выходит из транса, вскрикивая от ужаса.

И тут, к ее смятению, Британника протягивает Келаду руку, помогая подняться на ноги. Трезубец все еще трепещет, воткнувшись в землю. Должно быть, Британника вогнала оружие в песок на расстоянии волоса от его лица. Оба гладиатора поворачиваются к мастеру игр, и Британника поднимает вверх раненую руку Келада вместе со своей.

Британника больше не похожа на богиню. Она – женщина, измазанная грязью и кровью, измученная, но все еще стоящая на ногах, ставшая грозной благодаря собственной силе, решимости и гордости. Амара выкрикивает имя своей подруги, ее голос сливается с сотнями других, и арена Помпеев взрывается криками, чествуя дикую воительницу из чужих земель.

ГЛАВА 16

В трудных и отчаянных случаях самые смелые советы оказываются самыми надежными.

Облегчение, которое испытывает Амара после победы Британники, настолько велико, что она почти не обращает внимания на остальные бои. Два человека умирают, их жизни гаснут на ее глазах, как свет лампы, а она ни о чем не думает. Она сидит и сплетничает с Друзиллой, перекусывая сухофруктами и оливками, а вокруг них женщины кричат и подбадривают своих любимых гладиаторов. Ближе к концу представления происходит очередной подземный толчок, раскачавший навесы над зрителями. Происшествие вызывает минутную панику, но навесы выдерживают. Землетрясение не такое сильное, как то, которое Амара пережила в баре Марцеллы, и вскоре утихает; лишь немногие решили встать и уйти. Амара обращается за советом к Юлии, но ее подруга только пожимает плечами, оставаясь непоколебимой.

Когда идет бой последней пары гладиаторов, Юлия, Ливия, Амара и Друзилла собираются покинуть арену. Дело это небыстрое, ведь никто не торопится двигаться, лишь лениво перебирает свои пожитки. На площади перед ареной, как сорняки, разрослись киоски, торгующие горячими закусками, вином и сувенирами. Амара задерживается у киоска с сувенирными лампами. Маленькие, грубо вылепленные из терракотовой глины в виде разных гладиаторов, они продаются по пять сестерциев. Амара берет в руки одну из них, изображающую человека с сетью и трезубцем, – она почти уверена, что это Британника.

– Я возьму это, – говорит она, и владелец киоска поспешно заматывает лампу в лоскут ткани, прежде чем она успевает передумать.

Ливия закатывает глаза:

– Правда, дорогая, ты ужасно переплачиваешь.

– Руфине она понравится, – возражает Амара. – Она так разозлилась, что не сможет посмотреть на Британнику сегодня.

Женщины прокладывают путь мимо киосков, сквозь толпы людей и в конце концов добираются до черного входа во фруктовый сад Юлии, который охраняют двое ее рабов. За стенами сада шум рынка становится глуше, а звуки голосов, смеха и праздника кажутся более приятными на расстоянии. Амара старается не смотреть на выращенный Филосом сад, пока они идут к дому. Она знает, что сегодня он был занят тем, чтобы бары Юлии, выходящие на виа Венерия, выдержали наплыв людей, которые придут сюда праздновать последний день чествования Марса.

Голубая столовая уже готова к их возвращению, диваны завалены подушками, а на столах разложены финики, инжир и гранаты. Юлия с громким вздохом падает на диван:

– Ну вот, так-то лучше. Как здорово вырваться из этого безумия. – Она поворачивается к Друзилле: – Надеюсь, Амплиат и Примус присоединятся к нам?

– Они придут, – говорит Друзилла. – Но Примус хотел посмотреть на гладиаторов после представления, так что, они, вероятно, задержатся.

Амара устраивается рядом с Друзиллой, тоже радуясь возможности откинуться на спинку дивана. Вода стекает по мраморным ступеням на задней стене и с плеском падает в бассейн, который проходит через центр комнаты. Ливия как-то сказала Амаре, что он был задуман как изображение Нила и фон для нарисованных бегемотов, крокодилов и пигмеев, которые резвятся на стенах. Одна из рабынь наполнила плавающую чашу срезанными цветами, и она покачивается на воображаемой египетской реке – яркое цветное пятно посреди царства синевы.

– Амара сказала нам, что это ты порекомендовала Верекундуса, – обращается Юлия к Друзилле. – Золотая нить в ткани – это так изысканно. Деметрий будет в восторге, когда увидит свою невесту в таком наряде.

– Прекрасная идея – одеть так и Фину, – поддерживает Ливия. – Уверена, что он будет в восторге от нее, хотя мы будем скучать по малышке, когда она уедет в Рим.

– Возможно, мы все могли бы навестить ее, – говорит Друзилла, томно протягивая бокал рабу, чтобы тот наполнил его. – Я бы хотела увидеть столицу мира.

– Это было бы замечательно, – отвечает Амара, представляя, с каким удовольствием она будет показывать Друзилле дом Деметрия на Викус Лонгус, как его комнаты наполнятся их смехом и как Друзилла будет восторгаться сверкающими стеклянными мозаиками. – Когда я стану его женой, он вряд ли сможет мне отказать. Я буду настаивать, чтобы вы все приехали!

Друзилла сжимает руку Амары, одарив ее взглядом, полным радости и лукавства:

– И мы будем гулять по Риму как две респектабельные замужние матроны.

Все четыре женщины смеются, и у Амары внезапно голова идет кругом от нахлынувшего счастья. В этом и будет для нее радость брака. В будущем, которое она создаст для своей дочери, находясь в безопасности в прекрасном доме на Квиринальском холме. И если сам муж будет холоден, то ее согреет любовь друзей. Затем перед ней возникает образ Филоса, одинокого, вынужденного служить Руфусу, и она крепче сжимает свой бокал, не желая уступать боли в этот момент.

Входит один из слуг, ведущий Руфину за руку.

– Британника победила? – спрашивает Руфина. – Она победила мужчину?

– Да, любовь моя, – говорит Амара, усаживая ее между собой и Друзиллой. – Смотри, я купила для тебя лампу, изображающую ее.

Руфина разворачивает терракотовую поделку.

– Это Посейдон, – говорит Руфина, указывая на трезубец, и хмурится, когда взрослые смеются.

Слуга все еще мнется возле Амары, пытаясь поймать ее взгляд.

– Да? – спрашивает Амара, недовольная тем, что ее побеспокоили.

– В атриуме вас ждет посетитель. Филос говорит, что это срочно.

Амара поднимается с дивана, стараясь не выдать своей тревоги.

– Прошу меня простить, дамы. – Она наклоняется поцеловать Руфину в макушку. – Я скоро вернусь, любовь моя.

Филос никогда бы не потревожил ее, если бы не случилось что-то ужасное. Амара спешит в атриум, ее дыхание сбивается от нахлынувшей паники. Едва войдя в атриум, она видит его: он стоит возле скамьи, положив руку на плечо сгорбленной фигуры. Это Марцелла, с заплаканными глазами в потеках размазавшейся подводки. При приближении хозяйки она не поднимается.

Амара садится рядом с ней:

– Что такое? Что случилось?

– Бар, мое дело, все… все уничтожено.

– Что! Но как?

– Пришли какие-то мужчины, трое, может быть, четверо. Заказали вино, но, похоже, уже были пьяны, и между ними завязалась драка, – рассказывает Марцелла, немного сумбурно от пережитого потрясения. – Космус был там, он попытался вмешаться, но один из них вырубил его. Когда я уходила, он все еще был без сознания. Они разнесли мой бар, Амара. Я умоляла их остановиться… – Голос Марцеллы прерывается, она прижимает руку ко рту, заново переживая ужас момента. Она делает паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем продолжает: – Сначала я думала, что это просто драка, но потом они начали крушить вещи, кто-то поджег лестницу, ведущую наверх в мой дом. Это был хаос. Несколько соседей пришли на помощь, но так много людей отправилось на арену, что мне почти не к кому было обратиться, да и вообще, к тому времени ублюдки разбежались. Невозможно было понять, кто нападает, а кто пытается помочь…

– Твой дом в безопасности? Удалось потушить пожар?

– Да, нам удалось потушить его до того, как огонь пошел наверх, но он все равно причинил много вреда. – Марцелла начинает рыдать. – Я не знала, куда обратиться! Стефанус и Британника на арене, а когда Космуса ранили, меня некому было защитить.

– Ты узнала кого-нибудь из мужчин?

– Нет. – Марцелла качает головой. – Никто из них не показался мне знакомым; я не представляю, кто они.

Амара думает о Феликсе, о том, что́ ей известно о его деятельности, и о том, с каким количеством преступников он работает в самых разных сферах своего бизнеса. Она вспоминает ту ночь, когда он заставил ее выступить в роли приманки, чтобы сжечь бар Симо, и как он выбрал для этого задания людей, которых было не так-то просто связать с ним.

– Есть ли вероятность, что это были случайные пьяницы, а не намеренное нападение? – спрашивает Филос.

Марцелла и Амара, обернувшись, недоверчиво смотрят на него.

– По-твоему, это похоже на случайность? – спрашивает Марцелла. – После всего произошедшего.

– Мы не оставим это безнаказанным, – говорит Амара. – Обещаю.

– Мне плевать на наказание, – огрызается Марцелла. – Мне плевать на ваши гребаные разборки. Если бы не твое прошлое, у меня бы до сих пор было мое дело.

– Я позабочусь о том, чтобы бар отремонтировали как можно скорее. – Амара игнорирует оскорбление Марцеллы, зная, как она расстроена. – Я обещаю тебе.

– Сегодня на улицах наверняка полно пьяниц, – настаивает Филос. – Игры часто приводят к насилию. Но это не значит, что нападение было намеренным.

Амара поворачивается к нему:

– Конечно же оно было намеренным!

– Но не стоит торопиться с возмездием, – говорит Филос негромко на случай, если мимо пройдут другие слуги. Он берет ее за руку. – Хорошо подумай о подходящем времени. Подумай, кто может оказаться под угрозой.

Амара понимает, что он имеет в виду их дочь, и ей становится стыдно за то, что она вышла из себя.

– Мне нужно поговорить с Британникой. И со Стефанусом.

– Они будут заняты еще несколько часов.

– Ну, я не могу сидеть здесь и ждать вашего решения, – говорит Марцелла, тяжело поднимаясь на ноги. Ее качает от шока. – Мне нужно вернуться в бар.

– Я пойду с тобой, – произносит Филос, спеша ей на помощь. – Не стоит оставаться там одной. Да и смогу оценить ущерб.

– Будь осторожнее, – говорит Амара, еще больше жалея, что была так нетерпелива с Филосом раньше.

Марцелла думает, что эти слова предназначены ей:

– Поздновато для предупреждений!

После их ухода Амара остается в атриуме одна. На мгновение ее разум застилает страх. Обещание, которое Бероника и Виктория дали всего несколько дней назад, ничего не стоит. Возможно, ее прежний хозяин послал их только для того, чтобы убаюкать ее ложным чувством безопасности. С Феликсом не будет мирного договора, ей не выбраться из тени борделя без насилия. Амара понимает это, но все равно с ужасом думает о том, как поступить и что это будет означать.

Из сада до нее доносится смех. Она должна вернуться к дочери и подругам. Амара пробует улыбнуться, готовя маску, которую наденет, и возвращается в столовую. Три женщины расположились на диванах, скинув туфли на кафельный пол. Руфина болтает ногами в бассейне, сувенирная лампа стоит рядом с ней. Амара вкратце объясняет причину прихода Марцеллы, принимая их соболезнования по поводу ущерба, нанесенного ее имуществу, но при этом преуменьшая масштабы разрушений и уверяя, что это дело рук пьяниц.

– Такое часто случается во время игр, – говорит Юлия, похлопывая Амару по плечу, когда та устраивается рядом с ней. – Я достаточно стара, чтобы помнить беспорядки, вспыхнувшие двадцать лет назад. В тот раз в дело вмешался сенат, настолько далеко зашло насилие. За пределами арены погибло больше людей, чем на ней! Помпеям запретили проводить гладиаторские бои на десять лет. Представляете! Просто ужас.

– Ну вот, дорогая, – говорит Ливия Амаре своим самым лукавым тоном. – Отличная возможность попросить Деметрия вмешаться, чтобы сенат – а может, и сам Тит! – наказал того, кто разнес твой бар.

– Не ехидничай! – раздраженно говорит Юлия. – Тебя тогда здесь не было. История и впрямь вышла отвратительная.

– Как думаешь, ты продолжишь заниматься гладиаторами и барами, – вмешивается Друзилла, – после того как вы с Деметрием поженитесь?

– Я спрошу его, что он предпочтет, – говорит Амара, гадая, состоится ли брак после уличной войны, которую она, возможно, будет вынуждена развязать в Помпеях. – Но мне все равно придется заплатить за восстановление бара Марцеллы. Я не могу ее бросить.

– Да, лучше отремонтировать его. В противном случае это место будет стоить гроши, если ты захочешь его продать, – говорит Ливия, как всегда практичная.

– Хватит о барах! – восклицает Юлия. – Расскажи нам лучше о свадьбе, дорогая. Как ты думаешь, Деметрий сумеет выдавить из себя хоть одно романтичное признание на торжестве? Или мне придется подсказывать ему?

Остальные смеются, и Амара делает вид, что присоединяется к ним. Успокоенная мелодичным журчанием воды, она вновь пытается погрузиться в удовольствия послеобеденного отдыха, хотя тень насилия все еще висит над ней.

На какое-то время Амаре удается забыть и о Марцелле, и о Феликсе. Появляются муж Друзиллы Амплиат и ее сын Примус, принеся еще больше шума и смеха в столовую Юлии. Амаре кажется, что эта встреча станет мгновением, застывшим во времени, пчелой, пойманной в янтарь, стоит только сильно захотеть. И все же часы проходят, тени удлиняются, а воздух становится прохладным. Британника, должно быть, уже давно вернулась с арены; Амара не может больше откладывать свой следующий шаг, как бы ей этого ни хотелось. Она просит извинить ее, и оказывается, что покинуть праздник намного легче, чем ожидалось, – все спокойно принимают в качестве оправдания ее обещание возложить дары в храме Фортуны, ведь их беззаботности способствует большое количество вина. Руфина уже крепко спит на диване, и Ливия обещает отнести ее в постель. Амара в последний раз оглядывается на дочь. Руфина кажется такой маленькой и драгоценной. И защищенной. Трудно поверить, что драка в баре может привести к тому, что ее дочь потеряет статус свободнорожденной.

Двое слуг Юлии сопровождают Амару во время ее похода к казармам, оба – мускулистые мужчины, которые обычно работают в саду. Первый несет факел, чтобы осветить путь, хотя еще не стемнело, и выкрашенные в красный и желтый цвет здания всё еще хорошо видны, поскольку близится закат. На улицах людей больше, чем обычно, ведь все спешат на вечерние торжества по случаю праздника. Амара проходит мимо одного из больших домов на виа Венерия, высокие двери которого распахнуты достаточно широко, чтобы можно было увидеть внутренний двор и собирающихся на праздник гостей. У порога сидит большая мозаичная собака, собранная из черно-белых сверкающих камней, а на улицу вылетают звуки смеха. Трудно не вспомнить о первом празднике в подобном громадном доме, который они с Дидоной как-то посетили в качестве артистов в ночь на Виналии. Тогда Амара и представить себе не могла, что однажды увидит императорский дворец на Палатине.

К приходу Амары казармы почти опустели. После дня, проведенного на арене, большинство гладиаторов либо приносят благодарственные дары в храме, либо пьют, наслаждаясь редкой свободной ночью после публичного свидания со смертью. Амара поднимается по лестнице в покои Стефануса, один из рабов идет впереди. Ее проводят в знакомый кабинет. На диване лежит человек, которого Амара никогда раньше не встречала, но она знает, что это, должно быть, Космус. Рядом с ним сидит его брат Стефанус.

– Ты пришла, – говорит Стефанус, подняв на нее взгляд. Его глаза покраснели от слез. – Помнится, Британника рассказывала, что твой отец был врачом.

Амаре становится стыдно за то, что пришла сюда из страха за свою семью, а не за Космуса, но она не признаётся в этом, вместо этого опускаясь на колени рядом с диваном. Космус лежит в глубоком беспамятстве. Темная кровь запеклась вокруг раны на его виске, опасно глубокой. Амара никогда не задумывалась о том, что Космус может быть ей полезен. Она всегда знала, что Стефанус может обратиться к нему за защитой, а о самом мужчине предпочитала не думать, не желая иметь прямых дел с преступником. Однако теперь его реальность – непреложный факт. Она гладит его лицо, так похожее на лицо брата, который его любит.

– Что думаешь?

В голосе Стефануса звучит та же смесь страха и надежды, которая так ярко запомнилась ей из детства. Это голос отчаяния, которым люди умоляют врача спасти их любимого человека, хотя в глубине души понимают, что это невозможно. Амара мечтает, чтобы ее отец был сейчас здесь. Не для того, чтобы спасти Космуса, потому что это невозможно, но чтобы утешить Стефануса.

– Следующая ночь будет решающей, – отвечает она. – Но если он не проснется и после этого, у него будет мало шансов поправиться.

– Разве не нужно ничего предпринять с раной?

– Ты все делаешь правильно, – говорит Амара. – Сейчас для него самое лучшее – это удобная кровать и поменьше движения.

Стефанус смотрит на нее. По глубокой боли в его глазах Амара понимает, что он обо всем догадался. Он знает, что его брат умирает.

– Феликс заплатит за это, – говорит Стефанус, но не Амаре, а своему брату. – Клянусь, он заплатит.

– Ты думаешь… – начинает Амара, но Стефанус перебивает ее:

– Речь больше не идет о твоей семье. Теперь дело в моей.

Амара кивает, испытывая одновременно страх и облегчение. Что бы ни случилось дальше, чьи бы жизни ни прервались, ей не придется нести на себе груз этого решения.

– Я понимаю, – говорит она. – Я лишь прошу, чтобы ты защитил и мою дочь. Чтобы в результате твоей мести все секреты Феликса погибли вместе с ним.

Стефан берет ее руку и прижимает ее к своему сердцу. Он больше не скорбящий брат. Теперь Амара видит в его лице отпечаток той безжалостности, которая, должно быть, помогала ему выживать на арене в течение стольких лет.

– Все будет так, будто его никогда не существовало.

На Форуме многолюдно, толпятся у киосков посетители, играют уличные музыканты и танцуют люди. Звуки эхом отражаются от мрамора, поднимаясь вместе с нагретым воздухом в сумерки. Амара и Юлия спешат по узкой улочке, ведущей к храму Фортуны Августы в самом конце рынка. У храма собралась небольшая толпа зрителей. Рядом с алтарем у основания ступеней стоят несколько гладиаторов в лавровых венках, делающих подношения благовониями жрецу храма, который воскуряет их для богини. Британнику нетрудно заметить. Она находится немного в стороне от своих товарищей, ожидая своей очереди. Несколько зевак жмутся к перилам, окружающим храм, и Амара присоединяется к ним.

Жрец, покрыв голову, возносит хвалу Фортуне и сжигает благовония. Амара смотрит, как дым поднимается, наполняя воздух запахом лавра и вербены, как вдруг туманное облако отклоняется от курса, словно налетает ветер, хотя Амара не чувствует его дуновения. Затем раздается низкий гул, и земля содрогается. Люди беспокойно оглядываются по сторонам, ожидая нового толчка, но вместо этого воцаряется тишина, поскольку землетрясения так и не случается. Жрец колеблется, но все-таки принимает подношение от следующего гладиатора.

Британника подходит последней. Священник отводит глаза, когда берет ее веточку лавра, но все же кладет ее на алтарь. Британка не в боевой одежде, лицо у нее чистое, одета в церемониальную красную тунику Марса. Ее рука прижата к шнурку на шее. Амара помнит, что это такое. Это украшение, которое они с Дидоной купили для Британники, – кожаный амулет, пропитанный кровью гладиатора, – их подарок на Сатурналии, когда они втроем попали в рабство к Феликсу в «Волчье логово». Британника окидывает взглядом толпу, видит Амару и кивает в знак приветствия.

Завершив обряд, Амара приближается к входу в храм и просит разрешения войти. Она принесла фрукты из сада Юлии, чтобы положить их к ногам богини. Жрец пропускает ее, хотя и велит рабам Юлии подождать. Британника идет вместе с Амарой, они поднимаются по ступеням храма бок о бок. Внутри сумрачно, но блеск позолоченной статуи богини освещает небольшое пространство. Фортуна Августа стоит в нише в дальнем конце храма, окруженная колоннами, – она лишь немногим меньше той гигантской Фортуны, которой Амара недавно нанесла визит в Риме. Лампы мерцают, их свет отражается на золотых одеждах богини, а в руках она держит рог изобилия. Амара кладет принесенные гранаты, а Британника снимает с волос венок и опускает его в кучу у подножия статуи. Фигуры членов императорской семьи, выстроившиеся вдоль стен, наблюдают за двумя волчицами.

– Стефанус не оставит это безнаказанным, – бормочет Британника.

– Я знаю, – отвечает Амара.

– Мы нанесем удар быстро. Если богиня будет благосклонна, возможно, погибнет не так много людей.

– Ты хочешь сжечь его? – шепчет Амара, вспоминая ужас, который они с Викторией испытали, стоя у бара Симо после того, как Феликс поджег заведение.

Амара представляет, как пламя пожирает «Волчье логово» – ненавистное здание, в котором она испытала столько боли, но которое также является домом для Виктории с ее детьми. Она не позволяет себе думать о Беронике. Вместо этого Амара убеждает себя, что она не такая, как Феликс, что он не оставил ей выбора.

Британника поворачивается к Амаре, и хотя ее лицо скрыто в тени, но глаза сияют во мраке.

– Я не оставлю там камня на камне, – заявляет она. – Клянусь в этом богине.