ГЛАВА 1

Береника была на самой вершине власти… она обитала во дворце, будучи сожительницей Тита. Намереваясь выйти за него замуж, она вела себя так, будто уже стала его женой; но он, осознав, что римляне недовольны подобным положением вещей, отослал ее прочь.

Ночь утопает в аромате олеандра, чья ядовитая сладость для Амары непременный атрибут Рима. В окружении других женщин она стоит у высоких арочных окон с видом на залитый лунным светом город, который млеет от ласкового дуновения ветерка, все еще теплого после изнурительной дневной жары. Сюда, на вершину Палатина[1], уличный шум едва долетает, и все же столица империи определенно не спит. В любой час стучат по булыжникам мостовой колеса телег; и Амаре прекрасно известно, что там, у подножия дворцового холма, воздух пропитан зловонием, а не ароматом цветов.

Отблески факелов мечутся по мраморному полу и покрытым росписью стенам, подсвечивая золото узоров, и оно переливается, словно расплавленное. Роскошь, окружающая Амару, разительно отличается от мрака, давившего на нее в «Волчьем логове», но, несмотря на весь блеск и пышность, здесь также присутствует боль. Перед ними царица Береника: темные локоны не убраны, на лице потеки сурьмы. Царица Иудеи всегда была великолепной актрисой и без умысла не делала ни единого шага, но Амара знает, что эти ее слезы непритворны. Даже самым сильным женщинам любовь разбивает сердца.

В зале стоит гул от приглушенных рыданий, с которыми причитающие служанки толпятся вокруг царицы, цепляясь за ее одежды. Их Амара рассматривает с холодным любопытством, гадая, многие ли здесь искренне сожалеют об отъезде госпожи. Среди тех, кто пришел проводить Беренику, меньше влиятельных лиц, чем она ожидала. Вероятно, Тит все-таки не изменит своего решения и на этот раз его возлюбленная действительно отправится в ссылку. Он столько раз обещал избавиться от Береники, но в итоге не мог разлучиться с женщиной, которая во всех отношениях была его женой. Амара уверена, что Береника оценит иронию происходящего: именно в тот момент, когда она достигла вершины колеса Фортуны, когда ее возлюбленный стал императором, Тита вынуждают низвергнуть ее.

Череда провожающих медленно движется вперед. Скоро придет очередь Амары прощаться. Она старается запомнить все увиденные здесь лица, пересчитывая их про себя. Ее патрон Деметрий ожидает подробнейшего отчета. Именно за этим ее сюда и послали – чтобы понять, насколько велика вероятность очередного возвращения Береники. Амара убеждает себя, что пришла бы отдать дань уважения в любом случае; в конце концов, она действительно глубоко восхищается царицей. Но в глубине души понимает, что, попроси ее Деметрий держаться подальше, она бы его послушала.

Прищурившись, Амара пытается разглядеть новое лицо в зале – жена какого-то сенатора? – когда замечает, что женщина перед ней, которая, казалось, никогда не устанет прижимать усыпанную драгоценностями руку Береники к своей груди, наконец-то собирается уходить. Амара поспешно делает шаг прямо в объятия царицы.

– Плиния Амара. Ты пришла.

Кажется невозможным, что она слышит глубокий голос царицы в последний раз. Амара смотрит Беренике в глаза, видя следы недавних слез. Женщине, похитившей сердце Тита, около пятидесяти, и насмешники уже вовсю подшучивают над ее дряхлостью, но от их издевок красота Береники не тускнеет. Даже сейчас, проведя ночь в слезах, она остается одной из самых потрясающих женщин, что доводилось видеть Амаре. Но Тит выбрал ее не из-за этого. Император любит Беренику за то, что вызывает ненависть ее врагов: она сильная женщина, потрясающе умная, не скрывающая своего мнения.

– Он снова пошлет за тобой, – внезапно выпаливает Амара, позабыв все льстивые слова, которые так долго готовила. – Когда пройдет хотя бы год его правления в Риме, когда он укрепится на троне. Я в этом уверена.

– Все так говорят. – Береника указывает на ожидающих своей очереди. Затем, шмыгнув носом, выпрямляется. – Но тогда, возможно, я откажусь возвращаться. – Амара встречается взглядом с царицей, и та улыбается. – А возможно, и нет.

Тут на лице Береники проскальзывает усталость, и Амара понимает, какую боль причиняет ей попранная гордость. Ведь ей приходится зависеть от капризов мужчины, пусть даже самого могущественного на свете.

– Мне будет не хватать твоего чтения, – говорит Береника. – Адмирал не солгал насчет твоего голоса.

– Ты слишком добра. Я уверена, что в Иерусалиме у тебя будет множество умелых помощников.

– Но без твоего чувства юмора. И пытливого ума. – Голос Береники становится ломким, словно прихваченная морозом трава. – Полагаю, что твой визит, Плиния Амара, должен утешить меня много лучше прочих. Должно быть, меня все-таки ждет возвращение в Рим. Ведь ты не из тех, кто выбирает тонущий корабль.

Амара колеблется. Береника нередко так поступает – награждает собеседника похвалой, которая вполне может обидеть.

– Нет сомнений, что твой триумф лишь вопрос времени, – произносит Амара. – Но сегодня ничто не помешало бы мне прийти сюда.

– Тогда, раз уж мы обе так уверены в скорой встрече, я не стану прощаться.

Береника протягивает Амаре руку для поцелуя. Та склоняет голову, и царица отворачивается, будто бы навстречу следующему посетителю. Еще мгновение Амара ждет официального разрешения удалиться, которого так и не следует. Она пытается поймать взгляд одной из служанок, которые тихо всхлипывают, вцепившись в подол царского платья, но девчонка отводит глаза в сторону. Амаре ничего не остается, кроме как уйти.

Она отступает, по-прежнему склонив голову, не желая проявить неуважение, а затем как можно незаметнее покидает зал и направляется к лестнице. Своды дворца внезапно начинают давить, словно на них лег груз горя царицы и отсутствия императора. Амара едва сдерживает себя, чтобы не ринуться вниз по мраморным ступенькам бегом, как ребенок. Напротив, она величаво направляется мимо проводящих жизнь в карауле рабов и позолоченных статуй Августа, Ливия и Цезаря, чтобы, пройдя под свисающими с потолка масляными лампами, похожими на созвездия, выбраться в прохладу ночи. Ее паланкин уже ждет.

Носилки покачиваются, когда рабы поднимают их с земли, – и Амаре кажется, будто она пьяна. Она откидывается на подушки, мягкая ткань которых ласкает кожу, с трудом подавляя желание схватиться за перекладины. Ей все никак не удается привыкнуть к тому, что ее носят другие люди; малейшая запинка в ее воображении ведет к падению. Собственные ноги кажутся намного более надежными. Легонько, кончиками пальцев сдвинув прячущие ее занавески, она приоткрывает маленькую щелочку – достаточную, чтобы видеть происходящее снаружи и при этом самой оставаться незамеченной. Они покидают территорию императорского дворца, с его фонтанами и цветами, и выходят на улицы. Сердце Амары бьется чаще. Ей совсем не нравится передвигаться по Риму ночью. Они спускаются по склонам Палатина, мимо усеявших окрестности дворца магазинчиков, уже закрытых на ночь, прежде чем ступить на Викус Лонгус[2]. Тряский паланкин Амары нередко останавливается, поскольку улица забита тележками каменщиков, спешащих к колоссальному Флавиеву амфитеатру. Оказавшись у строящейся громады, она с интересом выглядывает наружу. Арена призраком высится в ночном небе, и арки светлого камня словно обрамляют темноту внутри. Театр смерти Веспасиана, источник невероятного количества стуков, криков и пыли, почти завершен. Отсюда к дому ведет прямая дорога; по ней Амара могла бы пройти и во сне. Деметрий живет на Викус Лонгус, неподалеку от Квиринальского холма, на котором с давних пор укоренилось семейное древо его бывшего хозяина Веспасиана. Переезд нового императора на Палатин – одно из немногих отступлений Тита от порядков, принятых при отце; и Амара надеется, что отдаленность ее патрона от дворца в пространстве не станет знаком потери прежнего влияния. Прошли те времена, когда Деметрий возвращался с приема у императора за считаные мгновения; теперь дорога стала длиннее и беспокойнее, но она хотя бы достаточно широкая и людная. Извилистые, полные опасностей улицы города особенно пугают Амару.

Она наблюдает ночную жизнь Рима сквозь щелочку в занавесках. Вот поблизости проходит состоятельный мужчина в окружении рабов с факелами. Он не обращает внимания на проститутку, призывно выглянувшую из арки. Амара видит, как та беззвучно ругается вслед мужчине, потрясая тощей рукой. Что-то в полной уныния позе женщины пробуждает воспоминания Амары, снимает с них покровы – и вот уже незнакомка исчезает, уступив место Крессе, давно умершей подруге Амары из борделя в Помпеях. Затем и она растворяется в тенях.

Аромат благовоний сообщает о приближении к храму Фебриды, расположенному на полпути к дому Амары, задолго до того, как паланкин оказывается у расписанного алтаря богини лихорадки, дымящегося подношениями. Амара делает знак от сглаза. Поклонение италийцев Фебриде противоречит всему, чему ее учили в Греции, где ее отец-доктор – в своей работе постоянно сталкивающийся со смертью – старательно избегал любого упоминания Аида. Зачем привлекать к себе смерть или болезнь? Это совершенно неразумно. Настроения Амары не улучшают и надписи на стенах, снова и снова попадающиеся на глаза: «Поддельная Клеопатра», «Выскочка с Востока», «Иудейская распутница». Кажется, ненависть к Беренике разлита повсюду.

Амара опускает занавески, погружаясь в темноту с мерзким ощущением в животе. Чужеземные блудницы в Риме не пользуются популярностью; возможно, безопаснее всего не выставлять себя напоказ. Кто знает, не навлечет ли на себя нахальная греческая куртизанка гнев авторов этих надписей, который они желали бы излить на изгнанную царицу? В Риме всегда было неспокойно, недовольство здесь тлело, словно угли, готовые вспыхнуть пламенем; но никогда это не ощущалось с такой силой, как теперь. С самого дня смерти императора Веспасиана четыре месяца назад Амара была напугана. Этот город слишком давно не видел мирной передачи власти.

Даже окутанная темнотой, Амара понимает, что дом близок, по ухабу, который носильщикам приходится обойти, прежде чем остановиться у дверей Деметрия, по резкому запаху благовоний, доносящемуся из расположенного рядом храма Фортуны Милостивой. Мужчины снимают паланкин с плеч, помогая ей выбраться наружу.

Привратник Сальвий встречает ее во дворике:

– Он ожидает тебя.

Стоит Амаре переступить порог дома, как ее накрывает знакомое ощущение спокойствия. Чувство принадлежности, которое воспринималось как должное дома, в Афидне, когда был жив отец, хотя атриум здесь намного роскошнее, чем был у них в Аттике. Амара, откинув покрывало с головы и позволяя шелку скользнуть на плечи, шагает по мраморным полам. Стены здесь не украшены росписями, они отделаны мозаикой из мерцающего стекла, цвета которого кажутся неестественно яркими даже в свете ламп. Деметрий заказал эти изображения за много лет до того, как встретил Амару, но их дерзость всегда вызывает у нее улыбку. Когда в других богатых домах картины на стенах прославляют богов во всем их блеске и могуществе, он решил отдать должное хитрости. Словно бесценные самоцветы, сияют на стенах сюжеты басен Эзопа, жалкого раба-грека. Гости в доме Деметрия оказываются под пристальными взглядами целого скопления лис, волков, мышей и коров. Впервые попав в его дом, Амара спросила, что он хотел этим сказать. Деметрий лишь рассмеялся: «Дорогая моя, гордись тем, что другие презирают. Кому есть дело до того, что ты раньше была проституткой, а я – рабом? Посмотри, кем мы с тобой стали теперь».

Некоторое время понадобилось на то, чтобы добраться до другой части дома, комнаты которой выходят в сад. Дверь в спальню ее патрона приоткрыта, а перед ней стоит на страже юный раб. Амара кивком отпускает парнишку. Сквозь дверь видно, что Деметрий задремал, ожидая ее. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, с закрытыми глазами и расслабленно опустившейся челюстью. Она с шумом затворяет дверь, чтобы разбудить его, поскольку он не желает признавать слабости своего возраста; затем неторопливо задвигает щеколду, давая ему возможность прийти в себя, пока она стоит спиной.

– Как там Береника?

Повернувшись на звук его голоса, она пересекает комнату, чтобы устроиться рядом.

– Как и следовало ожидать. Убита горем, разгневана, полна гордости. Похоже, он действительно собирается сослать ее на этот раз. Там чувствовалась безнадежность.

Деметрий вздыхает:

– Плиний говорит почти то же самое. Тит решился – как бы невероятно это ни было. Кого еще ты там видела?

Амара пробегается по списку, ближе к концу начав считать на пальцах, чтобы убедиться, что никого не пропустила.

– И он удалил из дворца всех музыкантов и актеров.

– Вообще всех? – Деметрий поднимает бровь. – Я слышал, что он выгнал танцовщиц, но не певцов же. При дворе теперь определенно все по-другому.

– Возможно, мы с тобой станем там двумя главными распутниками.

Ее попытка пошутить не удостаивается даже улыбки Деметрия.

– Куртизанки всегда нужны, если они не пытаются добиться слишком большой власти. – Он понижает голос, хотя они в комнате совершенно одни. – Посмотри на брата императора. Он отказался поцеловать Антонию Цениду, конкубину отца, но это не помешало ему завести собственную.

Напряжение сковывает Амару, словно нежеланные объятия. Она знает, к чему ведет эта беседа. Домициан. Ненадежный младший брат императора, чье недовольство отказом Тита поделиться властью после смерти их отца известно всем, а амбиции и жестокость служат источником постоянных тревог ее патрона. Ходят слухи, что он убийца, хотя, конечно, никто не посмел бы обвинить Домициана публично. Деметрий внимательно смотрит на Амару:

– Не стоит делать такое кислое лицо, моя дорогая.

Он кладет руку на ее колено с наигранной заботой, заставляя ее нахмуриться.

– Очень даже стоит. Совершенно ясно, о чем ты попросишь меня дальше.

– Проблема в том, калиста[3], что такую отличную шпионку, как ты, не использовать глупо.

– Как лестно, – ворчит Амара, ничуть не смягченная ласковым греческим словом.

– Что ж, можешь радоваться или киснуть по этому поводу, дело твое. Но мне все-таки нужно, чтобы ты завтра навестила Сатурию.

– Эта девчонка меня бесит. – Шевельнувшись, Амара заставляет его убрать руку. – Кроме того, от нее никогда ничего путного не добьешься. Не думаю, что Домициан посещает Сатурию ради бесед о политике. Сомневаюсь, что он вообще с ней о чем-то говорит. Я бы не стала. Она совершенная дурочка.

– Мужчины всегда что-нибудь выбалтывают женщинам, с которыми спят. Это неизбежно.

– А ты не думаешь, что Домициан заподозрит во мне подосланную тобой шпионку, если я буду навещать ее слишком часто? Или того хуже: что, если его жена решит, что он спит и со мной тоже. Едва ли нам стоит приобретать врага в лице такого, как Домициан.

– Со стороны все будет выглядеть так, словно две хорошенькие куртизанки встречаются, чтобы поболтать о фасонах нарядов. Иногда, любовь моя, то, что большинство недооценивает твой ум, становится преимуществом. Однако я этого никогда не делаю.

Амаре вспоминаются сцены из басен в доме Деметрия. Его дань хитрости. Она понимает, что он так высоко ценит ее и поэтому тоже, но все же хмыкает, не желая признавать, что его лесть сработала.

– Я обращаюсь к тебе лишь из-за величайшего уважения к твоим талантам, Плиния Амара.

Деметрий продолжает наступление, обняв ее за талию. Ее губы вздрагивают в попытке удержать недовольную гримасу. Чувствуя близость победы, он наклоняется, чтобы запечатлеть на ее губах легкий поцелуй.

– Отлично, – произносит она тоном женщины, делающей огромное одолжение. – Я навещу ее.

– Плиний тоже хочет, чтобы ты завоевала расположение Сатурии, если тебя это порадует.

От Амары не ускользает тот факт, что Деметрий предпочел объявить об этом, только получив ее согласие. Редкое проявление ревности, которое позволяет себе ее патрон, – сомнения в том, кому она предана больше: ему или Плинию, подарившему ей свободу.

– Радостнее от этого не становится, – заявляет она с притворной досадой. – В том, что вы оба мной командуете, нет ничего приятного. – Краем глаза она замечает улыбку, появившуюся на его лице. – А теперь, полагаю, ты ждешь, что я останусь на ночь.

Амара целует Деметрия в ответ, чтобы смягчить язвительный тон и дать понять, что она вовсе не против этой идеи. На самом деле Амару совершенно не влечет к Деметрию, и никогда не влекло. Но она восхищается им и иногда находит утешение в физической близости, пусть даже потому, что лишь в эти моменты ее патрон расслабляется настолько, чтобы проявить свою искреннюю привязанность.

– Как я могу отказаться от столь любезного приглашения? – Деметрий отвечает на ее поцелуй со вполне реальным пылом. Поднявшись, он берет ее за руку и ведет к постели. – Хотя всей ночи я тебе обещать не могу. Мне сегодня надо выспаться, а ты никогда не оставляешь мне места.

Против воли Амара вспоминает о Филосе. О том, каково было засыпать рядом с мужчиной, который обнимал ее так, словно никогда не хотел отпускать, в любви которого она никогда не сомневалась. Но она отбрасывает воспоминания прочь и дарит патрону улыбку, делая вид, что в сердце не скребется боль одиночества.

ГЛАВА 2

…Мы настолько зависимы от удачи, что сама удача становится в наших глазах Богом и тем доказывает, что Бог непостоянен.

Служанки порхают вокруг Амары, как пчелы вокруг цветка, разве что, в отличие от пчел, они покрывают ее нектаром, а не собирают его. Сегодня у нее целый час уходит на то, чтобы привести себя в достойный вид. Лицо и шея начинают чесаться, когда одна из девушек кистью наносит на них белую пудру, придающую коже бледность и мягкое сияние. Из уважения к отцу-доктору Амара настаивает на использовании мела, хоть он и намного менее популярен, чем свинец. Тимай часто рассказывал ей о ядовитой природе этого металла, и теперь она не может заставить себя использовать его, пусть даже Деметрий посмеивается над ее разборчивостью.

Ирис сама поджимает губы, нанося красную помаду на губы Амары и легкими, уверенными взмахами кисти подчеркивая их изгиб. Закончив, она отступает и просит Амару надуть губы. Деметрий отдал целое состояние за Ирис и Дафну, двух служанок, жизни которых посвящены тому, чтобы делать свою госпожу красивой. Еще одно состояние расставлено на туалетном столике в виде духов и косметики, в том числе и раковины, полной ярко-зеленого малахита. Амара закрывает глаза, чтобы Ирис смогла нанести мазки теней поверх уже проведенных линий сурьмы. Легкое прикосновение кисти к векам расслабляет, как и молчание. Стоящая за спиной Дафна аккуратно собирает в прическу ее волосы, и ее мягкие прикосновения почти неощутимы. Амара очень мало узнала об обеих служанках, предпочитая во время их работы уходить в свои мысли.

Когда они заканчивают, Амаре даже не нужно поднимать зеркало, чтобы взглянуть на себя. Дафна держит его перед ней: огромный, отлично отполированный диск из серебра, с гравировкой в виде женского профиля на обратной стороне. Амара рассматривает свое отражение. Ее глаза идеально симметричны, зеленые тени в уголках делают их больше. Ее губы, всегда привлекавшие больше всего внимания, кажутся еще полнее с помадой такого глубокого красного оттенка. Именно благодаря своему лицу – в не меньшей мере, чем уму, – она сидит сейчас за этим туалетным столиком, в доме одного из богатейших людей Рима. Вспомнив о своей подруге, Дидоне, которая была еще красивее, она представляет, как бы та могла преобразиться с помощью такой вот Дафны или Ирис, и понимает, что смотреть на себя ей больше не хочется.

– Спасибо, – говорит она, улыбнувшись Дафне, опустившей зеркало.

Ирис несет деревянную шкатулку с перламутровой инкрустацией в виде двух танцующих нимф. Амара ощущает прохладу серебряного замочка, нажав на него, чтобы поднять крышку. Мгновение она любуется прячущимися под ней богатствами. Бесценная камея от Деметрия, где вырезана Афина Паллада с ее лицом; золотые и серебряные браслеты, лежащие стопкой, словно стеклянные дешевки, которые она видела на рынке в Помпеях; бесчисленные кольца, ожерелье из золота и жемчуга, подаренное ей почившим императором Веспасианом на мартовские Календы. Она до сих пор помнит, как гордился Деметрий, когда она оказалась в числе женщин, отмеченных ежегодным проявлением щедрости императора. Они тогда обсудили даже, может ли у Веспасиана возникнуть желание пригласить ее в постель, и Деметрий ясно дал понять, что в подобном случае он закроет глаза на измену. Амара так и не поняла, был ли он разочарован или обрадован, когда господин не потребовал ночи с его возлюбленной. Зная Деметрия, она полагала и то и другое.

Амара выбирает камею, пару золотых серег и несколько колец, включая те два, что она носит постоянно: одно бронзовое, с аметистом, которое купила сама, и другое – то, что Деметрий подарил ей, впервые привезя ее в Рим. Оно из чистого серебра, с печаткой в виде бегущей зайчихи – символа сексуальности и плодовитости. «Возможно, взамен ты подаришь мне сына», – сказал он в ответ на ее благодарности так, словно это ничего не значило, но она заметила надежду, промелькнувшую в его глазах. Прошло три года, а ребенка у них так и нет; лишь два ранних выкидыша, о которых они никогда не говорят.

Обе служанки отступают, когда Амара поднимается со стула, и Дафна подхватывает с кровати шелковое покрывало, чтобы почтительно набросить его на голову и плечи госпожи. Оно голубое, в тон хитону, с вышитыми серебряной нитью звездами. Амара оставляет Ирис и Дафну наводить порядок на туалетном столике, а сама направляется в сад, проходя мимо спальни патрона, следующей за ее собственной в колоннаде. Деметрия даже в этот ранний час там не будет. Скорее всего, он уже в кабинете, встречается с клиентами и занимается делами от имени императора. Роскошный аромат корицы, смешанный с нотками олеандра, сопровождает ее на пути к привычному месту у фонтана. Там ее ждет рабыня, готовая предложить сладкие булочки и фиги, едва Амара опустится на скамью, нагретую сентябрьским солнцем.

Когда Амара усаживается, рабыня протягивает ей запечатанную табличку:

– Это пришло тебе, госпожа.

Амара хватает письмо с такой поспешностью, что едва не роняет еду. Письмо из Помпеев. Трясущимися руками сломав печать, она тут же впивается взглядом в первые строчки:

Приветствую, госпожа, с твоей дочерью все благополучно.

Амара судорожно вздыхает, переполненная облегчением. Филос всегда так начинает письмо, чтобы избавить ее от тревог. Он знает, как боится она плохих новостей – столько детей умирает совсем маленькими, а их родителям не позволяют даже оплакивать их, если они не достигли возраста десяти лет. Амара продолжает читать, и каждое слово в ее голове произнесено голосом Филоса, с его мелодичным кампанийским акцентом.

Руфина продолжает с блеском осваивать все, за что берется. Она жизнерадостная, вежливая кроха, которую обожают все, кто с ней знаком. В три года она не только успела запомнить алфавит – как тебе известно, – но и научилась писать больше двадцати слов, что, как мне сказали, просто поразительно. Игрушечную птичку, которую ты прислала, она почти не выпускает из рук и на ночь ставит возле кровати. Она посылает любимой матери поцелуй, ты всегда в ее сердце.

Слезы застилают Амаре глаза, вынуждая прервать чтение. В груди, там где спрятана вся ее любовь к дочери, стягивается узел. Руфина. Насколько легче не думать о ней, не думать о Филосе. Забыть семью, которую она оставила. Те деньги, которые Деметрий дает Амаре, нужны, чтобы обеспечить будущее ее дочери, и все же она знает, что ей не вернуть тех лет, которые она сейчас теряет.

У Юлии и Ливии все хорошо. Они желают тебе благословения всех богов. Твои дела идут хорошо, хотя мы и понесли некоторые расходы по непредвиденным причинам. Британнику выбрали открывать игры в октябре, и это честь для всей твоей команды гладиаторов, которая продолжает преуспевать благодаря твоей поддержке. Я не сомневаюсь, что Британника приведет их к победе.

Надеюсь, и у тебя в Риме все хорошо, госпожа. С тем остаюсь твоим покорным слугой,

Последняя строчка ранит, хотя на самом деле эти слова не больше, чем вежливый шаблон. Не то чтобы Филос мог признать свое звание отца Руфины или возлюбленного Амары. «Бывшего возлюбленного», – напоминает она себе, опуская табличку на колени. Прошли годы с тех пор, как они делили постель или обменивались нежностями, которые являются частью их с Деметрием повседневной жизни. Возможно, Филос уже любит кого-то другого. Эта мысль отнюдь не утешает.

Несмотря на то что в письме Филоса лишь несколько строк, оно поднимает в душе бурю болезненных чувств. Каменная скамья становится холоднее, пока сидящая на ней Амара, неспособная больше проглотить ни кусочка, с тоской вспоминает не только дочь, но и всех тех, кого оставила. Британника, самая верная подруга, чьи подвиги на арене в качестве гладиатора заставляют Амару одновременно гордиться ее силой и бояться за ее благополучие. Юлию и Ливию, по чьей компании и остроумию она невозможно скучает. Именно Юлия дала Амаре постоянное пристанище в Помпеях после того, как Руфус покинул ее, а теперь Юлия следит за тем, чтобы у Руфины, живущей в ее владениях, было счастливое детство. Одна из самых потрясающих предпринимателей в городе, подруга Плиния, Юлия заменила Руфине мать в отсутствие Амары и даже помогла убедить Руфуса одолжить Амаре Филоса, чтобы тот следил за обучением их ребенка. Филос. Невозможно вспоминать о нем без боли. Амара сильно привязалась к Деметрию, и все же это не идет ни в какое сравнение с той страстью, что она когда-то питала к Филосу, мужчине, которого она выбрала сама, но была вынуждена покинуть.

Немного успокоившись, она перечитывает письмо снова, и на этот раз ее взгляд цепляется за другую строчку: «…хотя мы и понесли некоторые расходы по непредвиденным причинам». Фраза кажется вполне невинной, но теперь ее неоднозначность вызывает у нее беспокойство. Филос всегда говорит прямо, если только может, если только не намекает на Феликса, шантажиста, который по-прежнему преследует их семью. Даже сюда, в Рим, на прекрасную виллу ее патрона, дотянулась отвратительная тень ее бывшего хозяина из борделя. Амара пристально разглядывает табличку, пытаясь найти скрытый смысл, а за ее спиной ласково журчит фонтан и молчаливая рабыня ждет указаний.

Защищенный со всех сторон сад, в котором она сидит, больше не кажется безопасным местом. Нет таких стен, которые смогли бы удержать ее прошлое. Ее патрону отлично известно о ее прошлой жизни в качестве бордельной проститутки, а затем конкубины Руфуса; невозможно женщине, попавшей в рабство, сохранить добродетель. Но она уверена, что тайну, которая способна ее уничтожить, Деметрий не сможет простить. Отец дочери Амары не Руфус, а Филос, раб Руфуса. Измена патрону с его же собственным слугой – это не просто порочно, это еще и незаконно, и может стоить свободы и Амаре, и Руфине. Именно эту тайну узнал Феликс, ее вписал в свое завещание, и потому Амара вынуждена каждый месяц платить ему за молчание. Эту тайну выдала ему Виктория, когда-то бывшая ближайшей подругой Амары, а теперь ставшая женой Феликса. Амара сжимает табличку, ощущая пальцами успокаивающую твердость, и, как обычно, гадает, какая еще проблема может однажды добраться до нее из Помпеев.

Наконец она откладывает письмо. Потакание собственным страхам не сделает его понятнее, но если бы ее семье угрожала серьезная опасность из-за Феликса, она знает, какие слова использовал бы Филос. Они заранее договорились о шифре на случай, если потребуется ее срочное возвращение в Помпеи или если ей будет грозить разоблачение. Амара заканчивает завтрак, ни словом не обмолвившись с женщиной, о присутствии которой успела забыть. Раньше ее беспокоило то, что ее первый патрон, Руфус, не видел рабов, которые ему прислуживали, предугадывали его желания, порхали вокруг, как мотыльки у пламени свечи. Но теперь они с Деметрием ведут себя точно так же, несмотря на то что сами когда-то побывали в рабстве.

Звук голосов с другой стороны колоннады возвращает ее в настоящее. Несколько домашних слуг обсуждают подготовку к визиту Плиния. Амара поднимает взгляд. Небо уже утратило утреннее розовое сияние, плавно перейдя к ясной синеве жаркого сентябрьского дня. Визит к Сатурии откладывать больше нельзя. Она поднимается, так ничего и не сказав прислуживающей ей женщине, и направляется через сад в атриум. Вилла в Риме большая, но не такая громадная, как роскошное поместье Деметрия в Стабиях – будучи вольноотпущенным, он не желает вызывать слишком явную зависть у столичных верхов.

Вереница мозаичных муравьев наблюдает за Амарой, когда та проходит мимо кабинета патрона. Насекомые цвета обсидиана трудятся в поте лица, в то время как желтый кузнечик поет, проводя дни в безделье. Как похоже на Деметрия: заказать изображение басни о важности трудолюбия прямо перед своим рабочим местом. Она задерживается у двери, услышав, как он негромко говорит что-то по-гречески. Этот звук успокаивает. Амаре хочется зайти, пожелать ему доброго дня перед уходом, но она подозревает, что может вызвать лишь досаду. Вся привязанность, которую он испытывает к Амаре, вряд ли способна затмить его раздражение, помешай она его работе с клиентом.

Паланкин ждет ее у дверей. Господин уже отдал распоряжения о том, как его возлюбленная проведет день. Амара садится прямо, сжимая столбик паланкина, пока носильщики поднимают его на плечи, и они отправляются в путь. Улицы Рима меняются при свете дня. Даже самые злобные надписи теряют свою остроту; люди перекликаются на улицах, что-то кричат из окон, тротуары забиты торговцами и покупателями. Амара оставляет занавески открытыми, с наслаждением глядя на толпу, над которой ее несут. Она помнит, как приходилось сражаться за место в Помпеях, каким грязным и пыльным вечно был подол ее туники.

Сатурия живет на модной улице в районе Марсова поля, не такой значительной, как у Деметрия с его виллой, зато более живой и современной. По крайней мере, именно так Сатурия часто заявляет Амаре. Дом куртизанки заметен сразу же, стоит паланкину оказаться в ее районе. От своих неброских соседей строение отличается ярким желтым цветом и украшающими первый этаж медальонами с историей любви Эроса и Психеи. Обнаженная Психея в соблазнительных позах поразительно похожа на саму Сатурию, а вот для крылатого бога Эроса художник выбрал модель побезопаснее, чем Домициан.

Один из носильщиков Деметрия, галл, чье имя Амара даже выговорить не может, велит остальным остановиться. Амара спускается осторожно и, зная, как придирчиво Сатурия всегда рассматривает внешность других женщин, поправляет покрывало на волосах. Аромат благовоний выплывает из дома на улицу, стоит Амаре ступить в прохладный темный коридор. Привратник прячется в тени, и лишь его умащенная борода поблескивает в тусклом свете. Он почтительно кланяется. Амара быстро становится знакомым лицом в доме Сатурии. Следом за мужчиной она проходит в атриум, расписанный по последней моде: нарисованные на стенах зеленые портьеры, висящие между изукрашенных колонн, создают фальшивое ощущение глубины, обманывающее глаз. Мраморный тигр бредет по бортику неглубокого бассейна в центре зала, и отражение его полосатых боков подрагивает в воде.

Привратник хлопает в ладоши – и к ним подбегает молоденькая служанка.

– Скажи госпоже, что здесь Плиния Амара.

Светловолосая девчонка резво, как кролик, взлетает по лестнице, оставив Амару с привратником наслаждаться сомнительной прелестью неловкого молчания.

Служанка возвращается со смущенным видом:

– Госпоже делают прическу, но она тебя примет.

Следом за девчонкой Амара идет по лестнице, затем по выложенному плиткой коридору на звук голосов. Открытая дверь будто бы приглашает их погрузиться в суету ежедневных сборов Сатурии. Здесь все разительно отличается от мрачноватого атриума: сквозь два окна, выходящих в сад, льется свет утреннего солнца; и в воздухе звенит смех четырех служанок, суетящихся вокруг своей госпожи. Амара не видит лица Сатурии, лишь копну золотисто-каштановых волос в процессе завивки и расслабленно вытянутую руку, ногти на которой сейчас красят.

– Дорогая моя, как славно, что ты пришла!

Сатурия не оборачивается, и Амаре приходится самой обойти ее. Юная любовница Домициана купается в солнечном свете, и ее роскошные волосы сияют, словно нимб. Невозможно остаться равнодушным к ее красоте. Лицо ее покрыто слоем свинцовых белил, отчего она похожа на куклу. Широко расставленные глаза необычного оттенка синевы она всегда старается подчеркнуть соответствующими тенями, а ее по-детски пухлые щечки позволяют ей считаться семнадцатилетней, хотя Амара уверена, что ей уже ближе к двадцати. Но каков бы на самом деле ни был возраст Сатурии, она моложе Амары и не позволяет ей забыть об этом.

– Ты выглядишь ослепительно, – говорит Амара, даря ей свою самую располагающую улыбку – ту, которой она научилась в борделе, ту, которую ее сутенер Феликс использовал, чтобы очаровать трудных клиентов.

– Если бы ты только позволила мне поделиться с тобой этим. – Сатурия указывает на свинцовые белила. – Мел так старит. Пудра подчеркивает даже самые крошечные морщинки.

Амара не дает улыбке сползти с губ, лишь поднимает брови, изображая интерес.

– Хотя твой патрон же такой старый, правда? Наверное, у этого есть свои преимущества. Даже когда тебе перевалит за сорок, ты все еще будешь казаться ему девчонкой – он к тому времени станет уже очень, очень дряхлым.

– Энергией Деметрий ничем не уступает мужчине куда моложе.

Уязвленная Амара старается защитить возлюбленного, пытаясь не вспоминать, каким он был прошлой ночью, когда уснул, ожидая ее. Вместо этого она усилием воли представляет его в кабинете, за работой на благо императора. Их судьбы связаны, и потому не только преданность, но и страх заставляют ее с ужасом ждать, что с возрастом его деловая хватка ослабнет.

– Твоя преданность ему – это так мило, – тянет Сатурия, потряхивая пальцами в воздухе, чтобы высушить краску на ногтях. – Я вот, к примеру, не уверена, что смогла бы закрыть глаза на его прошлое. Это правда, что когда он был рабом, то ему приходилось удовлетворять жену своего первого хозяина? – Она передергивает плечами. – Сама мысль о мужчине, прислуживающем женщине, как-то неестественна.

Амара мысленно проклинает Деметрия за то, что тот послал ее сюда. Сатурия чрезвычайно ее раздражает. Хотя теперь, по крайней мере, она может отплатить патрону мелким актом вероломства для того, чтобы добиться доверия своей жертвы.

– Истинная правда, – подтверждает она с хитрой улыбкой, подогревая слушок, давно пятнающий репутацию Деметрия. – Он был вынужден прислуживать жене своего хозяина. Однако не могу сказать, что умение мужчины доставить удовольствие женщине – это такая уж неприятная вещь. К тому же, как он сам признался мне однажды, жена была молода и хороша собой, так что вряд ли это было для него непосильным испытанием.

Сатурия охает с притворным ужасом, а затем смеется:

– Извини, дорогая, но я встречала Деметрия, и сама мысль кажется мне нелепой. Мысль о том, что кто-то мог бы возжелать его! Хотя, полагаю, каждый был молод.

– Конечно, не всем нам так везет с возлюбленными, – поддерживает Амара, не осмеливаясь назвать имя Домициана, но надеясь, что это сделает Сатурия. Но девчонка лишь улыбается с невыносимым самодовольством.

– Не думаю, что ты так уж плохо устроилась, дорогая, – говорит она. – У него прелестный дом, не так ли? А этим многое искупается.

Амара пытается увидеть себя глазами Сатурии. Стареющая куртизанка с сомнительным прошлым, чей патрон – несмотря на его богатство и влияние – всего лишь вольноотпущенный. Должно быть, Сатурия воображает, что Амару терзает неуверенность или зависть в присутствии более юной красотки, которая делит постель с братом императора.

– Конечно, – соглашается она, придав голосу робости. – В моем возрасте его можно считать большой удачей. К тому же он всегда ласков и добр ко мне.

К удивлению Амары, Сатурия, похоже, воспринимает эту реплику как укол, а не как попытку принизить себя. Даже сквозь слой белил заметно, как вспыхивают щеки Сатурии.

– Как тебе повезло, – фыркает она. – Встретить доброго человека. – Сатурия вздергивает подбородок, одарив Амару вызывающим взглядом. – Не знаю, что ты там слышала, но я совершенно счастлива и полностью способна позаботиться о себе. Мужчины нежны только тогда, когда становятся слишком старыми и дряхлыми для всего остального. И кому это нужно.

На мгновение воцаряется тишина. Служанки переглядываются, а та, что красила последний ноготь Сатурии, замирает неподвижно.

– Я никого не хотела обидеть. – Амара вскидывает руки. – Клянусь, я ничего не слышала, а если бы и слышала, ни за что не стала бы использовать подобное против другой женщины. Ты, наверное, немало слышала о моем прошлом, чтобы поверить мне.

Она смотрит на Сатурию, которая сидит, уставившись в пол и прикусив дрожащую нижнюю губу. Амаре вдруг вспоминается бывшая подруга Виктория, работавшая с ней в борделе; она всегда скрывала свой страх перед Феликсом за вспышками гнева. И тут ее осеняет: «Сатурия боится Домициана».

– Не может быть, чтобы тебе показалось, будто я питаю к тебе что-то, кроме восхищения, – мягко, как к испуганному ребенку, обращается Амара к Сатурии.

– Говорят, Плиний подобрал тебя в борделе. – Сатурия шмыгает носом, заглатывая наживку Амары в попытке сохранить лицо. – Это правда?

– Сомневаюсь, что нога адмирала когда-либо ступала в бордель. А вот моя, без сомнения, да.

– Тогда, наверное, ты отлично устроилась. – Сатурия щелчком пальцев велит служанке заканчивать с ногтями. – Будь я на твоем месте, тоже с радостью бы ухватилась за Деметрия.

Эти слова в устах Сатурии звучат почти как похвала. Амара склоняет голову:

– Ты слишком добра.

Сатурия молчит, глядя, как последние мазки красной краски покрывают ноготь, а затем, поднявшись, взмахом руки отсылает служанок.

– Этим утром я собиралась полюбоваться на новую статую, выставленную в храме Фортуны с сегодняшнего дня. Все о ней говорят. Может, присоединишься ко мне?

Храм богини Фортуны, олицетворяющей «удачу в настоящем», скорее галерея, чем святилище, и сейчас одно из самых популярных мест в Риме. Амара предпочла бы более приватную беседу дома: если Домициан еще не подозревает об их дружбе, то после прогулки к храмовой ротонде узнает наверняка. В то же время едва ли уместно отказываться.

– Какая чу́дная идея, – восклицает она, сжимая протянутую Сатурией руку. – С огромным удовольствием.

Храм расположен совсем рядом с домом, но вскоре Амара уже жалеет, что не взяла паланкин. Идти рядом с Сатурией по тротуару нелегко. За ними следует очередная стайка служанок, и Сатурия непрерывно жалуется на шум, запах и грязь. В какой-то момент Амаре поручают придерживать подол хитона Сатурии, что, по ее подозрению, всего лишь намеренная демонстрация власти, попытка показать окружающим, кто из двух куртизанок главнее.

После задержки у очередной лавки с тканями, они прибывают к храму Фортуны. Он расположен за театром Помпея, который, по словам Деметрия, стал местом убийства Юлия Цезаря – очень иронично, учитывая, как предан был диктатор богине удачи при жизни. Амара разглядывает элегантное круглое здание, к которому ведут несколько ступеней белого мрамора. Храм Фортуны напоминает ей храм Геры в ее родной Афидне, и она на мгновение замирает, погрузившись в воспоминания и представляя себе, что ее окликают родительские голоса. Тут она замечает, что Сатурия переминается с ноги на ногу, словно заскучавший ребенок, точно так вертелась Виктория, сгорая от нетерпения. И снова в Амаре вспыхивает сочувствие. Девчонка, конечно, раздражает, но неприятно даже думать о том, что с ней жестоко обращается такой влиятельный человек, как Домициан. Амара улыбается:

– Может, зайдем внутрь?

Сатурия кивает, и они неторопливо поднимаются по ступенькам к храму. Наверху Сатурия останавливается якобы для того, чтобы поправить шарф на голове, но Амаре кажется, для того чтобы принять самую привлекательную позу. Когда Сатурия, наконец, остается довольна своей внешностью, они проходят в храм.

Даже в тусклом свете статуя Фортуны немедленно привлекает внимание. Гигантская фигура едва не упирается в купол крыши, и сразу верится, что в силах этого божества повергнуть в прах и людей, и их империи. Глядя на богиню, Амара замечает, что головой не достает даже ее коленей.

– Ее сделали не особо красивой, правда? – шепчет Сатурия Амаре, сжимая ее руку.

Амаре хочется рассмеяться, но она не смеет.

– Нет, – серьезно произносит она. – Похоже, что нет.

В этой Фортуне действительно нет ничего особо женственного: ее лицо вполне могло бы принадлежать мужчине, ее губы приоткрыты, но не от страсти, а от безразличия. Ее бронзовая грудь практически плоская, отчего она еще больше похожа на мужчину, а рог изобилия в ее руках вполне мог бы сойти за оружие. Амара приглядывается. Фортуна немного похожа на ее подругу Британнику. Эта мысль вызывает у нее улыбку. Удача, ниспосланная здесь и сейчас, кажется весьма уместным подарком для гладиатора; и Амара возносит молитву богине судьбы, чтобы хранила Британнику на арене сегодня и в любой другой день.

– Я никогда не бывала внутри этого храма, – признаётся Амара, оглядываясь кругом, когда ее глаза чуть привыкают к полумраку. – Здесь красиво.

– Никогда не была? – Сатурия потрясена. – Наверное, раз ты гречанка, тебе неоткуда узнать, что́ сейчас важно в культурной жизни Рима. Здесь находятся несколько лучших произведений искусства в городе. Думаю, это новая статуя, вон там.

Сатурия обходит ротонду по кругу, заставляя Амару не отставать. Росписи на стенах и статуи рядом с ними изображают, какую власть имеет Фортуна над жизнями смертных. Богиня возвышается над городами, иногда возвеличивая, иногда разрушая их, а у ее ног сходятся в бою армии, чья победа зависит не от их мощи, а от судьбы. Во всех этих сценах у Фортуны одно и то же выражение лица: похоже, она равнодушна и к радости, и к страданиям.

Сатурия почти не уделяет внимания фрескам, погрузившись в разглядывание статуй. Даже Амара, крайне мало знающая об искусстве, понимает, что они превосходны. Она задерживается у прекрасно выполненной статуи Афины Паллады и касается лежащей на груди камеи, подаренной Деметрием. Богиня Аттики – греческой родины Амары – опирается на копье, пронзая взглядом горизонт в поисках врага, а на ее губах играет загадочная улыбка. К ее нагруднику прибита голова Медузы, чьи волосы-змеи так похожи на настоящих, что кажется, будто вот-вот шевельнутся. Она бы с удовольствием потратила не меньше часа на то, чтобы рассмотреть в деталях свою богиню-покровительницу, но вдруг понимает, что совсем забыла про Сатурию, из-за которой она здесь и оказалась. Амара находит ее у постамента высокой обнаженной статуи – молодой мужчина сжимает в руке меч.

– Разумно ли стоять только здесь? – спрашивает Амара, вскинув бровь, в надежде поддразниванием выманить Сатурию наружу. – Люди могут задуматься, почему мы на него так уставились.

– Что ж, дорогая, я понимаю, что́ может вызвать ревность у Деметрия, – усмехается Сатурия. – Хотя, должно быть, именно так он выглядел в глазах жены своего хозяина столетия назад, когда на него был спрос.

– А у твоего патрона есть причины для ревности?

– Не из-за моей преданности. – Сатурия по-прежнему глазеет на обнаженного юношу, на зажатое в его руке оружие. Следующие слова она произносит едва различимым шепотом: – И я искренне верю, что он способен подняться выше, чем сейчас.

Амара кидает на спутницу быстрый взгляд. Это самое близкое к политическим разговорам, что когда-либо слетало с уст Сатурии. Последняя поворачивается к Амаре, и в этот момент на ее лице отчетливо заметно напряжение, но тут она улыбается, застенчиво прижав пальчики к губам, словно просто решила сделать возлюбленному комплимент.

ГЛАВА 3

Каким замечательным товарищем ты был, когда мы служили вместе!

Адмирал римского флота пристроился на скамье перед обеденным залом Деметрия, позволяя мальчишке-рабу омыть ему ноги. На лице Плиния – привычное выражение нетерпения, словно даже самые необходимые приготовления к обеду – это пустая трата времени. Он поседел и погрузнел с их первой с Амарой встречи, но разум его все так же остер. Она с Деметрием сидят напротив гостя, ожидая, пока другой слуга вытрет им ноги полотенцем.

– Итак, она уехала. – Плиний поднимается со скамьи, едва раб заканчивает вытирать его пальцы. – Царица отправилась в Иудею этим утром.

Амара представляет себе Беренику такой, какой увидела ее прошлой ночью – опустошенной и одинокой.

– Тит пришел попрощаться с ней?

– Нет. И это к лучшему. Мне она очень нравилась, как вы знаете. Но люди никогда бы ее не приняли. Править нелегко и без того, чтобы терпеть ежедневные оскорбления из-за выбора своей второй половины. Это могло бы подорвать уважение к положению императора.

Они заходят в обеденный зал, где Плиний опускается на центральный диван, а Деметрий с Амарой занимают те, что по бокам от него. Деметрий вовсе не считает, что в присутствии гостей Амара должна устраиваться рядом с ним, словно она просто игрушка. Ей позволено вести себя как супруга.

– Возможно, тебе это не понравится, Амара, – продолжает Плиний, – но, боюсь, я настоятельно советовал Титу не встречаться с ней снова. Это только продлит агонию, а мы не можем допустить, чтобы он дрогнул.

– К своему счастью, Тит может рассчитывать на твой совет, – говорит Деметрий, принимая стакан вина из рук раба, суетящегося рядом с ним.

– Не очень-то он в нем нуждается. Мы и надеяться не могли на столь удачную смену власти после смерти твоего ушедшего – и оплакиваемого – мастера. Веспасиан и Тит тщательно готовились к этому моменту, в течение многих лет, и их усилия не прошли даром. Именно это всегда так восхищало меня в Веспасиане – его прагматизм и целеустремленность. Рим важнее жизни одного человека, пусть даже императора. Он это понимал.

– Особенно после того, что бывало раньше, – вставляет Деметрий.

На мгновение воцаряется тишина, когда, как подозревает Амара, мужчины вспоминают беспокойное правление Нерона и последовавшую за ним гражданскую войну. Живя в Греции, она едва ли понимала, какой хаос царил у подножия трона десять лет назад; ее больше заботила несчастливая судьба собственной семьи. Трудно представить Деметрия таким, каким он был тогда – преданным слугой Веспасиана, тогда еще не императора, а генерала римской армии, без особо надежных оснований претендовать на трон.

– Если Фортуна будет милостива, мы никогда больше не увидим подобного, – произносит Плиний, поднимая стакан. – Долгих лет императору Титу. – Все трое пьют.

Рабы с кухни расставляют еду на маленьких серебряных столиках рядом с диванами, и запах гусятины, тушенной с тмином и чабрецом, поднимается над открытыми блюдами. Пол под босыми ногами рабов выложен мозаикой в виде рыбьих костей, символизирующих объедки для ларв – духов, рыскающих в темных углах каждого дома.

– Боюсь, что этот гусь не так хорош, как птица из Германии, – говорит Деметрий Плинию, пробуя мясо. – Но мы велели приготовить его так, как посоветовал твой повар.

Плиний одобрительно кивает:

– Когда-то я ел такого вместе с Титом, во времена кампании. Интересно, помнит ли он еще. В молодости он был приятнейшим компаньоном. В тот раз военных действий мы видели меньше, чем ожидали. Хотя, полагаю, все равно достаточно. Бои на германском фронте велись жестокие.

Амаре трудно видеть в Плинии солдата, даже после всех тех лет, что они знакомы. Хотя совсем не составляет труда представить, как во время кампаний он тратит часы на то, чтобы описать местные обычаи или природу. В прошлом году Плиний в знак дружбы дал Деметрию черновик своей «Естественной истории», но прочитала его от слова до слова именно Амара, а не Деметрий.

– Лишь бы в Риме боев не было, – говорит Деметрий.

– Несомненно. – И Плиний, и Деметрий смотрят на Амару. – Похоже, ты сегодня побывала в храме Фортуны, – обращается к ней Плиний. – Со своей новой подругой.

– Сатурию сильнее всего поразила статуя воина в святилище, – говорит Амара совершенно обычным тоном. – Хотя она заметила, что ее патрон мог бы подняться выше.

Плиний разглядывает ее так внимательно, словно пытается на ее лице прочитать, что имела в виду Сатурия.

– Полагаю, это всего лишь домыслы куртизанки.

– Возможно. Но я начинаю думать, что она не настолько глупа, как кажется. Похоже, она боится его.

– Не все патроны столь снисходительны, как твой, – замечает Плиний, указывая на Деметрия. – Вполне естественно для женщины бояться, что страсть мужчины угаснет.

– Сомневаюсь, что она боится именно этого.

Больше Амаре ничего говорить не нужно. Пусть Плиний сам написал книгу, восхваляющую династию Флавиев, включая Домициана, всем известны слухи о младшем брате императора – о его жестокости к животным, слугам и женщинам.

– Уверен, как хорошая подруга, ты внимательно слушаешь все, что говорит тебе Сатурия, – любезно замечает Плиний, возвращаясь к своему гусю.

Амара привыкла к тому, что даже в близком круге беседы о политике немного похожи на шараду. Пусть Плиний с Деметрием и относятся к рабам так, будто те невидимы, но они прекрасно понимают, что у рабов есть уши.

Деметрий ловит одного из прислужников за руку:

– Пришли ко мне Гермероса. После все остальные могут ненадолго нас оставить.

Кивнув, мальчишка отправляется на поиски управляющего Деметрия, которому, как известно Амаре, тот полностью доверяет. Она тоже полагается на Гермероса, однако, помня о своей запретной связи с Филосом, управляющим, который предал своего хозяина, разделив постель с Амарой, ничего не принимает на веру. Рабство создает тайный мир со своими секретами и привязанностями.

Когда Гермерос входит и закрывает за собой дверь, Деметрий ослабляет бдительность:

– Тит уже решил, какими полномочиями наделит брата?

Плиний отхлебывает вина.

– Никакими.

– Никакими? Вообще никакой должности?

– Только церемониальная. Хоть и с обещанием большего в будущем.

– Разумно ли это?

– Опасный выбор. Держать ли врага к себе поближе или как можно дальше. Полагаю, он просто хочет потянуть время и посмотреть на реакцию Домициана. – Плиний награждает Амару улыбкой. – И вот поэтому твое новое знакомство так полезно.

– Не уверена, что Сатурии хоть что-то известно, – отвечает Амара, одновременно польщенная и обеспокоенная вниманием адмирала. – Думаю, Домициан с ней только спит, и ничего больше.

– Не то что его отец с Антонией, – замечает Деметрий, с отчетливой теплотой в голосе упоминая Веспасиана.

Плиний смеется:

– Самый главный советник Веспасиана. В те времена меня, бывало, вызывали на рассвете, а Антония Ценида прямо с кровати уже давала ему советы по текущим делам, прежде чем мне удавалось переступить порог.

– Ее смерть стала тяжелой потерей. Думаю, хозяину так и не удалось до конца оправиться.

– Он затащил в постель немало других женщин, чтобы залечить сердечные раны, – язвительно произносит Амара.

Деметрий смеется:

– Калиста, мужчина может ценить женщину по самым разным причинам. И это не значит, что ту, которой он дорожит больше всех, можно заменить.

– В случае с Домицианом такой женщиной будет его жена, Домиция, – заявляет Амара, отщипывая кусочек гуся. – Сомневаюсь, что он вообще ценит Сатурию.

– Что ж, кто знает? Люди, глядя на тебя, могут ошибочно полагать, что я ценю тебя только за твою красоту.

– Сильно в этом сомневаюсь, – вставляет Плиний, весело смотря на них обоих. – Ведь она носит мое имя.

Деметрий вскидывает руки в шутливой капитуляции:

– Ты на чьей стороне?

– Я лишь хочу сказать, что пользу из дружбы Амары с Сатурией нужно извлекать как можно быстрее, – говорит Плиний. – Домициан действительно может разгадать мотивы Амары. Он не дурак: ему известно, что она твоя женщина, известно и кому ты предан.

– Амара вместе с Сатурией отправится смотреть похороны, – произносит Деметрий, имея в виду последнюю процессию Веспасиана в Риме. – В такой волнительный день девушка, скорее всего, будет расположена посплетничать. Так мы могли бы узнать чуть больше о планах Домициана.

– Ты, наверное, рад, что подготовка к похоронам почти закончена, – замечает Плиний, мудро решивший сменить тему при виде раздраженной Амары. – Меня удивил выбор Фавора в качестве актера: он довольно вульгарен, хотя и популярен в народе.

– Вся эта процессия для народа. При жизни император, конечно, ничуть не поощрял подобную расточительность. Но, полагаю, Веспасиана забавляла мысль, что его смерть отметят таким образом – вразрез с тем, как он жил.

Деметрий улыбается, и Амара задается вопросом, какие воспоминания сохранились у него о человеке, которому он служил столько десятилетий, о господине, подарившем ему свободу. Она знает, что почти болезненная внимательность ее патрона к деталям организации похорон имеет как личные, так и политические причины: это его последний акт служения.

– Я вернусь в Мизен после окончания всех церемоний, – сообщает Плиний.

– О! Так скоро? – Амара слишком потрясена, чтобы скрыть свое разочарование. – Мы будем скучать по тебе.

– Это всего на несколько месяцев. Я не могу совсем забросить флот. – Плиний поворачивается к Деметрию: – Непременно пошлю людей проверить твое поместье в Стабиях, если тебе нужен непредвзятый отчет об урожае.

– Ты так любезен.

Деметрий тепло улыбается другу. Если очевидное огорчение Амары или предыдущие притязания Плиния заставили его ревновать, он этого не показывает.

Плиний не задерживается надолго. Амара догадывается, что он уже отложил несколько свитков, которые ему прочтут перед сном, и радуется, что не ее голосу предстоит охрипнуть от долгих часов чтения адмиралу вслух. Давно позади те дни, когда Плиний был объектом ее слепого обожания, но, даже научившись замечать его недостатки, Амара не стала меньше восхищаться человеком, который сыграл самую заметную роль в ее освобождении из «Волчьего логова».

В своей спальне Деметрий лежит, приподнявшись на локте, и наблюдает, как она готовится ко сну. Амара знает, что и ее тело, и ее красота успели стать для него успокаивающе-привычными, и раздевание теперь скорее часть общения, чем что-то большее.

– Кажется, ты была слегка напряжена за ужином, – замечает Деметрий, оглаживая ее плечи, стоит ей скользнуть к нему под бок.

– У меня плохое предчувствие насчет дружбы с Сатурией, – отвечает она, прижимаясь к нему. – Я не могу его объяснить.

– Похоже, она действительно слегка раздражающая.

– Дело не только в этом. Может, причина в том, что происходит за закрытыми дверями. В цене, которую она платит за все эти росписи на стенах, слуг и тигра.

– Тигра? – Деметрий от удивления даже перестает ее поглаживать.

– Мраморного. У бассейна в атриуме.

– Что ж. У некоторых людей просто нет вкуса.

Они заходятся смехом, понимая, как странно двум бывшим рабам-чужеземцам высмеивать свободнорожденную римлянку. Деметрий целует шею Амары.

– Мне жаль, что ты так сильно скучаешь по Плинию.

– Он мне как отец.

Деметрий смеется:

– Он моложе меня.

– Дело не в этом, – возражает Амара, не желая ранить его чувства объяснением, что разница в возрасте в тридцать-сорок лет так велика, что десятилетие не играет особой роли. Для нее они оба старики. – Однако я бы очень хотела, чтобы тебе не пришлось идти пешком во время всей похоронной процессии. – Она поворачивается, обвивая его руками, не в силах скрыть тревоги голосе. – Разве это не слишком утомительно?

– Не будь смешной. Ты беспокоишься по пустякам.

Деметрий выбирается из ее объятий, словно они душат его. Вот одно из противоречий, которые Амара научилась замечать в своем патроне: ему нравятся проявления ее привязанности, но не слишком заметные.

– Я что, не могу побеспокоиться о твоем здоровье? – спрашивает она с притворной обидой. – Кто еще позволит мне купаться в такой роскоши, если с тобой что-нибудь случится? Мне, возможно, пришлось бы переехать в Субурру, если бы ты умер, и это было бы совершенно невыносимо.

Деметрий улыбается. Ему привычнее поддразнивания, нежели проявления любви.

– Как всегда, само мягкосердечие, – говорит он и снова притягивает ее к себе так, что ее голова оказывается у него под подбородком, а лицо – на груди. И пока он погружается в сон, она слушает стук его сердца.

ГЛАВА 4

На его похоронах главный актер пантомимы Фавор, который, согласно обычаю, в маске, изображающей его лицо, имитировал деяния и речи покойного при жизни, спросил прокураторов, во сколько обошлись похороны и торжественная процессия, и, услышав сумму в десять миллионов сестерциев, воскликнул, что нужно было дать ему сто тысяч, а тело швырнуть в реку.

Амара стоит рядом с Сатурией на самом краю колоннады, ничем, кроме воздуха, не отделенная от дороги, по которой пройдет процессия. Камни цвета выбеленной кости отражают ослепительные лучи солнца. При взгляде на них глаза Амары слезятся. Дорогу очистили от обычной грязи, чтобы ничто не пятнало последний путь императора на Марсово поле. Но этого нельзя сказать о заполнивших улицы толпах людей, чье зловоние только усиливается из-за томительного ожидания на солнце. Амара знает, что за ее спиной настоящая давка и люди в любой момент могут рвануть вперед, столкнув ее в канаву. Ее удачное место еще и весьма опасно. Она кидает взгляд на мужчину слева, одного из кольца охраны, отделяющего их с Сатурией от простых людей позади.

От долгого стояния ноги Амары болят, и она топчется на тротуаре, пытаясь облегчить неудобство. Ей хочется надеяться, что плотный макияж не растекается по лицу от жары, но вид стоящей рядом Сатурии не внушает оптимизма. На противоположной стороне улицы Амара замечает нескольких мелких чиновников императорского двора, затем на мгновение пересекается взглядом с куртизанкой. Имя женщины вспомнить не удается, но бледное лицо с высокими арками бровей кажется знакомым. Одна из многочисленных любовниц покойного Веспасиана.

– Как эта сучка смеет строить нам гримасы? – Сатурия кивает на женщину напротив. – Гайя, так ведь? Ей, должно быть, не меньше тридцати. На твоем месте я бы сделала вид, что не узнаю́ ее.

– Я забыла ее имя. Разве она не была одной из фавориток Веспасиана?

– Вряд ли. А если и была, теперь она никто.

Сатурия громко вздыхает. Многочасовое ожидание на жаре ничуть не улучшило ее характер. Они недостаточно влиятельны, чтобы получить места на главные погребальные церемонии в Форуме или на кремацию на Марсовом поле; лучшее, что удалось устроить Деметрию, – это достойный вид на процессию ближе к концу пути императора.

– Ты слышишь это? – Амара толкает спутницу в бок. – Похоже, они приближаются.

Сатурия, мгновенно выпрямившись, застывает. Рокот толпы заглушается растущим шумом, напоминающим гудение пчелиного роя. Все больше людей замолкает, прислушиваясь, пока улица не погружается в тишину. Похоронная процессия должна быть наконец-то на подходе. Они ждут, и усиливающееся крещендо стенаний вперемешку с гудением труб уже долетает до них, хотя дорога все еще пуста. Амара знает, что текущая к ним река скоро захлестнет Священную дорогу, удерживаемая лишь берегами высоких зданий. Ответный шепот поднимается над зрителями, когда рыдания и крики становятся громче, и вот уже перед ними профессиональные плакальщицы.

Идущие впереди женщины настолько измотаны, что спотыкаются на камнях мостовой, но в легких у них по-прежнему хватает воздуха для причитаний. Кровь стекает по их лицам, разодранным в гротескном проявлении горя. Одна из плакальщиц, с пустым, словно одурманенным взглядом, проходит слишком близко к тротуару, и Амара инстинктивно отступает при виде воспаленных, кровавых ран на голове женщины, там, где она выдирала пучки волос. Сатурия хватает Амару за руку и подтягивает ее к себе поближе. Шум исходит от стоящих позади них и от процессии перед ними. Истерия охватывает толпу, распространяясь по ней словно пожар. Через дорогу Гайя вскидывает руки, закрывая лицо ладонями; плечи ее трясутся. Амара чувствует, как и у нее на глазах выступают слезы, но не из-за покойного императора. Плач женщин вызывает воспоминания о похоронах отца, о последней встрече с матерью и, еще хуже, о смерти Дидоны, заставляя заныть старые раны. Амара чувствует, как стоящую рядом Сатурию бьет дрожь, и задумывается, кого оплакивает эта девочка.

Флейтисты вьются между плакальщицами, пронзительными трелями задавая какой-то дикий ритм стенаниям и воплям, и вот, так же быстро, как появились, плакальщицы проходят, и шум стихает. Следующими идут императорские вольноотпущенные – парад трезвых, мрачных лиц после безумия женщин. Амара встревоженно рассматривает их ряды в поисках Деметрия и находит его почти в самом начале. Он подобрал место, где она должна была стоять, и теперь Амара, затаив дыхание, ждет, когда он увидит ее, понимая, что он, должно быть, тоже ищет ее в толпе. Его взгляд останавливается на ее лице. Мгновение они смотрят друг на друга, а затем он идет дальше.

– Твой старик неплохо держится. – Сатурия шмыгает носом, очевидно успев прийти в себя. – Удивлена, что в его возрасте можно выдержать такой поход.

За вольноотпущенными идут очередные музыканты – и настроение толпы снова меняется. Амара слышит, как люди за ее спиной начинают смеяться. Все знают, что будет следующим. Флейты и барабаны звучат веселее, когда появляются актеры-мимы, скачущие по камням. Многие одеты как солдаты, но ни один солдат не станет так двигаться. То, как они кружатся и кланяются, похоже на танец; тонкие шлемы едва прикрывают их лица, нарисованная броня от пота прилипает к спинам. Это армии Веспасиана, захватившие Иерусалим. На мужчинах, играющих иудеев, маски с разинутыми в страхе ртами; они съеживаются и прячутся от ударов бутафорских мечей. Император Тит не случайно так выделил завоевание Иерусалима в поминальной процессии отца: оно принесло славу и ему, ведь он тоже участвовал в этой военной кампании. А может быть, он еще и хотел напомнить людям о царице, от которой отказался ради Рима. Амара с сожалением вспоминает о Беренике, гадая, действительно ли Тит любил женщину, разделившую с ним десять лет своей жизни, или она тоже была отчасти военным трофеем.

– Хорошо, наверное, что этой нелепой Береники здесь нет и что она не видит всего этого, – говорит Сатурия, озвучивая мысли Амары. – Она так задирала нос и ничуть не стыдилась того, что иудейка. Но тебе ведь она нравилась, да?

– Береника была впечатляющей женщиной.

– Она впечатляла бы намного сильнее, если бы ей удалось окрутить императора. Трудно представить, каково мне было бы споткнуться в последний момент, если бы я была так близка к власти.

– Считаешь, ты могла бы быть? – спрашивает Амара шутливо. Но Сатурия делает вид, что не услышала.

Чествование деяний Веспасиана кажется бесконечным. Мимо проходят мужчины с моделями грандиознейших построек покойного, сделанными из бронзы и воска. Амара чувствует тяжелый запах воска от гигантского амфитеатра, который начинает крениться, подтаивая на жаре, несмотря на все усилия носильщиков удержать его ровно. Раздается ропот, когда мимо проплывают самые вычурные экземпляры, которые представляют собой сокровища, вывезенные из Иерусалима. Из задних рядов слышится крик: «А где же горшок?» – и несколько человек смеются. Амара застывает. Деметрий приложил руку к введению Веспасианом печально известного налога на мочу, которым почивший император заслужил неувядающую ненависть всех кожевников, прачек и прочих, использовавших ее в своем деле. Налог пополнил имперскую казну, но был ужасно непопулярным. Как-то она насела на Деметрия, пытаясь выяснить, что тот на самом деле думает об этом налоге, но патрон лишь повторил слова императора: «Деньги не пахнут».

Дальше по дороге раздается волна одобрительных возгласов. Фавор, главный актер, удостоенный чести изображать самого Веспасиана, почти рядом с ними. Они с Сатурией поднимаются на цыпочки, пытаясь что-нибудь разглядеть, и вот он уже на дороге – так близко, что Амара может его коснуться. За гримом почти невозможно разглядеть самого красавца-актера. Страшновато видеть лицо Веспасиана на другом человеке, чьи маленькие, быстрые глазки мелькают в прорезях посмертной маски, в окружении углублений из воска. Фавор намного стройнее почившего императора, и в его игре чувствуется доля насмешки. Он мастерски изображает косолапую походку своего героя, но в такой гротескной манере, что решительный солдатский шаг, присущий Веспасиану, превращается в развязное вышагивание.

Сатурия искоса смотрит на Амару, и в ее глазах плещется лукавство.

– Как думаешь, они знали, что он изобразит Веспасиана таким?

– Деметрий говорил мне, что Фавора выбрал сам Веспасиан. Полагаю, император должен был знать, как тот себя поведет, но ему было все равно.

– Я думаю, развлекать толпу – это долг императора, – заявляет Сатурия высокомерно, словно не имеет никакого отношения к этим жаждущим зрелищ людям.

За Фавором идут очередные музыканты, их флейты звучат резко и торжественно, извещая о появлении преторианской стражи. Истинные солдаты Рима, в отличие от актеров, прошедших ранее, заставляют толпу поумерить восторги. Шеренга за шеренгой строевым шагом проходит мимо, являя собой напоминание, пусть и ненужное, о том, что величайший город мира держится на насилии. Наконец, в окружении личной стражи, прибывают золотые погребальные носилки Веспасиана. Настоящее тело императора сожгли на погребальной церемонии много месяцев назад: восковая кукла на носилках лишь олицетворяет превращение человека в божество. Амара опускает глаза, не пытаясь разглядеть фигуру, как велел Деметрий. В толпе воцаряется тишина, когда мимо проезжает сам император Тит. Он не смотрит на людей, его взгляд прикован к носилкам отца, а лицо напоминает восковую маску, как у Фавора. Домициан следует за ним, тоже верхом. В отличие от Тита, его взгляд скользит по толпе зевак. Амара гадает, не встревожен ли он, не выискивает ли в толпе врагов, замысливших убийство. Его взгляд на мгновение задерживается на них с Сатурией, заставив желудок Амары сжаться, но Домициан переводит его так быстро, что у нее возникают сомнения, понял ли он, кто перед ним. Наверняка в день похорон отца его внимания требуют вещи поважнее двух продажных женщин. Она переводит взгляд на Сатурию, которая сжимает руки так сильно, что костяшки пальцев стали белее свинца на лице.

– Ты, должно быть, очень гордишься, – шепчет Амара.

Сатурия вздрагивает.

– Конечно, – говорит она, не глядя на Амару и не разжимая рук.

Когда проходит последний из стражи, толпа начинает оживать: люди двигаются, болтают, обсуждают, отправиться ли домой или на уличные гулянья. Сегодня империя обеспечивает всех горожан бесплатной едой и выпивкой, и потраченное заставляет Деметрия переживать за сохранность имперской казны.

– Надеюсь, мы доберемся до дома вовремя, чтобы увидеть, как воспарит его дух, – говорит Сатурия, пока они разглядывают суетящуюся толпу. Улица Сатурии совсем рядом с площадью, на которой разведут погребальный костер императора; возможно, получится увидеть пламя из окон верхнего этажа. Гайе, стоявшей на другой стороне, уже удалось выбраться. – Почему люди не могут шевелиться побыстрее?

Амара успокаивающе касается руки Сатурии:

– Деметрий сказал, что сначала будет еще одна церемония; времени у нас должно быть с избытком.

– С его стороны было очень любезно найти нам места́ на шествии, – говорит Сатурия в редком порыве благодарности. Амара смотрит на нее, пытаясь уловить нотки сарказма, но их нет.

Осторожно пробираясь по улице под охраной нанятой стражи, защищающей их от буйной толпы, они в конце концов оказываются у желтого фасада дома Сатурии. На балконе верхнего этажа, нависающем над улицей, рабы уже приготовили к просмотру церемонии закуски и напитки. Верхняя часть погребального костра императора едва видна над крышами домов. Вчера Деметрий водил Амару посмотреть, как его сооружали, гордый тем, какую работу он проделал, наблюдая и разбираясь во всех деталях. В самой нижней части устроили склад из дров, душистых трав и хвороста, над ним – зал для установки носилок с восковым телом, похожий на храм, с колоннами и гобеленами, а над этим залом из дерева и слоновой кости соорудили несколько комнат, каждая меньше предыдущей и изукрашена резьбой, повествующей о деяниях императора. Амаре конструкция показалась похожей на огромный блестящий маяк. Впрочем, первым делом ее посетило сожаление о том, сколько здесь сожгут сокровищ, за каждое из которых во времена «Волчьего логова» она бы глаз отдала, но эту мысль она оставила при себе. Достаточно хорошо зная Деметрия, она подозревает, что тут их мнения сходятся, хоть он и не может позволить критиковать своего бывшего хозяина никому, даже себе.

Сейчас им видна только комната на вершине костра, стены которой, отражая солнечные лучи, сверкают путеводной звездой. Сатурия вытягивает ноги, шевеля пальчиками, онемевшими от долгого стояния на камнях. Наклонившись, она берет со стола фигу и со вздохом начинает ее чистить.

– Что бы они сделали, если бы орел наглотался дыма?

– Такого бы не случилось, – говорит Амара, хотя такая мысль приходила и ей в голову. И она попросила Деметрия объяснить ей, как выпускают птицу, когда костер загорается, беспокоясь о том, насколько это безопасно.

– Твое благочестие достойно восхищения, – с усмешкой замечает Сатурия. – Или это вера в изобретательность твоего возлюбленного? Полагаю, Деметрий не удержался бы на своем месте, случись что-нибудь подобное.

– Как ты не раз отмечала, он целым и невредимым дожил до весьма почтенного возраста. Так что я не боюсь за него.

– Ты должна простить мне это дружеское поддразнивание, дорогая, – смеется Сатурия. – Просто всякий раз ты так мило бросаешься на его защиту. Думаю, тут все дело в твоей рабской натуре – от нее трудно избавиться, особенно грекам. Хотя ты же не всегда была рабыней, не так ли?

– Нет.

Амара отворачивается, с нарочитым интересом принимаясь разглядывать проходящих под балконом людей. Колкости Сатурии ее не задевают, злится она на себя. Она-то считала, что умело скрывает все свои чувства, включая привязанность к Деметрию. Сатурия сообразительнее, чем кажется.

– Едва ли это сойдет за ответ. – Сатурия по-прежнему занята фигой, слизывая с пальцев прилипшую розовую мякоть. – Расскажи мне о себе.

– Что именно?

Сатурия неопределенно машет рукой:

– Кто ты?

Костер, похоже, все еще не зажжен. Амара не сводит взгляд с его вершины, надеясь, что он отвлечет внимание, и гадая, как ей прекратить беседу, повернувшую не в то русло.

– Что ж, хорошо. Но если ты ответишь мне той же любезностью.

– Довольно дерзко.

– Дерзость для куртизанки – достоинство, не считаешь?

Сатурия поднимает брови в ответ на попытку Амары поставить их на одну доску.

– Пожалуй, что так.

Амара тоже выбирает себе фигу, чтобы чем-то занять руки, пока она подыскивает нужные слова.

– Я родилась свободной, в Аттике. Мой отец Тимай был уважаемым врачом. Но после его смерти у моей семьи не осталось средств к существованию, и меня продали в услужение, чтобы дать возможность выжить. – Аккуратно положив на стол кусочек пурпурной кожицы фиги, она запускает ногти в ее мякоть, чтобы снять очередную полоску. – После этого я оказалась в Помпеях и стала конкубиной Плацидуса Руфуса, чей дядя дружит с адмиралом. Плиний подарил мне свободу за помощь, оказанную ему в исследованиях для «Естественной истории». И благодаря Плинию я познакомилась с Деметрием.

– Ты пропустила бордель.

– Из уважения к твоей добропорядочности. О некоторых местах свободнорожденной женщине даже слышать зазорно.

Амара с улыбкой вонзает зубы в спелую мякоть, понимая, что Сатурии сложно будет продолжить расспросы после такого ответа. К ее удивлению, Сатурия ничем не выказывает раздражения – она даже не смотрит на Амару, уделив все внимание своим ногтям.

– А что насчет Деметрия?

За недолгое время знакомства с Сатурией Амара никогда не видела, чтобы та проявляла такой интерес к жизни другого человека, особенно ниже себя. Понимание накрывает Амару внезапно, как страх падения, когда оступишься на тротуаре: «Возможно, Домициан попросил Сатурию разузнать что-нибудь».

– «Что насчет Деметрия»? – Она пожимает плечами. – Ты сама его видела. Добавить тут нечего.

– Должна же ты хоть что-то знать о его жизни!

– Он стар и богат. Это все, что меня интересует.

– О, да ладно. – Сатурия вскидывает вверх руки. – Ты же рассказывала мне, что он очень добр. А еще он грек, как и ты, так ведь? И вы вроде постоянно о чем-то болтаете. Почему бы и не рассказать мне о нем?

– Не могу понять, почему тебе так интересен мой любовник. Ведь твой собственный производит намного более сильное впечатление.

– Но мы же подруги, правда, дорогая? Конечно, мне интересно.

Амара пытается решить, насколько урезать свой рассказ, чтобы не показаться уклончивой.

– Деметрий из Олимпии, священного города. Возможно, тебе знакома эта часть Греции? Там находится знаменитый храм Зевса. – Она тянется к кубку со сладким вином, словно ожидая ответа, но Сатурия ничего не говорит, вынуждая ее продолжать. – Деметрий был рожден рабом, но получил отличное образование, что повысило его будущую стоимость. В юности он сменил нескольких хозяев и даже одну хозяйку, – как тебе известно, – пока, наконец, в возрасте двадцати лет не стал слугой Веспасиана, который впоследствии наградил его свободой за верную службу.

– Ничего нового ты мне не сказала.

Сатурия дуется.

– Если бы ты знала Деметрия, ты бы поняла, насколько он не любит говорить о себе. Хоть он и настоящий грек.

Сатурия открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут вдалеке громкий звук флейт и грохот барабанов возвещают о том, что костер зажгли. Амара хватает Сатурию за руку:

– Похоже, начинается!

Обе женщины вскакивают на ноги, инстинктивно стремясь оказаться выше. Амара, прищурившись, разглядывает сияющую верхушку костра в ожидании, когда выпустят орла. Нет еще и следа дыма, когда птица взлетает ввысь. С такого расстояния орел кажется всего лишь черным пятном, однако Амаре удается разглядеть, как, лихорадочно взмахивая крыльями, он поднимается над опаляющим жаром, чтобы затем стремительно пронестись над крышами.

– Он полетел на Палатин! – кричит Сатурия, изогнувшись, чтобы лучше видеть.

Амара пытается проследить за орлом, но безуспешно. Птица, воплощающая в себе душу покойного императора – взошедшего на небеса, чтобы обрести божественный статус, – быстро теряется в ослепительной синеве сентябрьского неба.

– Поверить не могу! Он так прямо полетел! Словно точно знал, что делает! Думаешь, Веспасиан захотел взглянуть на дворец в последний раз? – Сатурия, с круглыми от восторга глазами, вдруг становится похожа на маленькую доверчивую девочку.

– Да, – подтверждает Амара с торжественным выражением лица и снова поворачивается к костру.

Он уже мерцает, но языки пламени еще не пробились наверх и лишь мелькают сквозь дым и марево. Отсюда невозможно определить, откуда исходит этот рев – от толпы зевак или от невидимого пламени внизу. Затем, так внезапно, что она едва не пропускает момент, костер исчезает. Должно быть, обрушился один из нижних этажей, поглотив все остальные. Но, даже не видя огня, Амара знает, что он здесь, пылает в самом сердце Рима.

ГЛАВА 5

Домициан ненавидел [Тита и Веспасиана] за то, что они не исполняли все его многочисленные неразумные требования, как и за то, что оба были у многих в почете; так он считал врагом любого, кто пользовался любовью его отца или брата.

Лавки, стоящие вдоль Квиринальского холма, неподалеку от дома Амары, появились всего пару лет назад. Деметрий рассказывал, что прежние трущобы снесли, когда по соседству разместился двор Веспасиана; император, может, и не собирался переезжать на Палатин, но все равно не желал видеть – и обонять – ужасную нищету прямо у себя на пороге. Тротуары здесь шире, чем у некоторых старых дорог, и магазинчики радуют глаз симметрией, а их фасады полностью выходят на улицу, отличаясь друг от друга симпатичными мозаичными порогами. Она разглядывает их по пути: вот дельфин, два дерущихся кота, оптическая иллюзия из уменьшающихся квадратов.

Над каждым магазинчиком – одинокое окошко, обеспечивающее светом комнату, где живет семья.

Ее сопровождает Дафна, идущая по тротуару чуть позади, с корзиной в руках, чтобы Амара не утруждала себя лишним грузом. На улицах все еще видны следы вчерашних празднеств в честь вознесения Веспасиана на небеса – торговцы стараются убрать все поскорее. Завтра с утра им снова придется это делать. Еще две ночи еду и вино будут раздавать даром – так Тит пытается купить расположение народа. Амара знает, что Деметрий не особо одобряет его действия, хоть и считает их логичными. А сама Амара к тому же сомневается в мудрости другого решения Тита – не давать брату никакой официальной власти. Плиний как-то сказал ей, что эти двое долгое время были друг другу почти чужими; они не росли вместе, и потому между ними не возникло братских уз. И пока Тит раз за разом проявлял себя в военных кампаниях, Домициан ни в чем особо не выделялся или, по крайней мере, не получал такой возможности.

Амара гадает, что он на самом деле за человек. Сатурия определенно боится своего патрона, но она, похоже, предана ему. Конечно, Домициан невероятно щедр к юной куртизанке. Но и в противном случае Амара вряд ли смогла бы расспросить ее о самых зловещих слухах, окружающих непутевого младшего брата императора, – что он мучает животных ради забавы и к тому же жесток в постели. Его враги, однако, действительно имели обыкновение умирать довольно неожиданно. При воспоминании о вчерашнем крайне необычном интересе Сатурии к Деметрию, а также о ее настойчивом желании встретиться снова сегодня, Амару охватывает беспокойство. Если ничем его не занять, Домициан однозначно станет более, а не менее опасным. Не страдая от нехватки свободного времени, он сколько угодно может замышлять заговоры, выискивать врагов и шпионов. В случае с Плинием и Деметрием его подозрительность будет даже не совсем необоснованной.

На мгновение Амара останавливается, заметив лавку с красивейшим стеклом. Торговка, ровесница Амары, оглядев ее с головы до ног и отметив дорогую ткань туники, блестящее покрывало на волосах, расплывается в широкой улыбке.

– Прошу, входите, госпожа! – восклицает она. – Вижу, у вас зоркий глаз.

Амара не намеревалась покупать ничего роскошного сегодня, но отлитые из стекла статуэтки богов влекут ее, словно мед – пчелу. Среди них, на самой верхней полке, стоит изящная фигурка Афины Паллады. Лицо у богини белое, а одежды алые, расшитые золотом. На плече у нее примостилась сова. Работа настолько искусная, что даже крошечные перышки птицы кажутся настоящими. Статуэтка напоминает ей ту, что когда-то принадлежала ее родителям в Афидне; хотя эта намного более тонкой работы и, должно быть, намного дороже. Амара указывает на фигурку, давая понять, что хотела рассмотреть ее поближе.

Женщина бросает взгляд на мальчонку, скорее всего сына, ведь для раба он слишком хорошо одет, – и тот кидается за табуретом. Амаре, не привыкшей к детям, трудно определить его возраст; вероятно, ему лет восемь или девять. На короткое мгновение она пугается, что он может столкнуть фигурку с полки, но мальчик, очевидно, привык работать со стеклом. Он молча передает статуэтку женщине, которая в ответ гладит его по голове. Определенно, сын.

– Она очень изящная, – говорит торговка. – Сделана здесь, в Риме, в одной из лучших мастерских. Наши товары покупают сами Флавии. Стекло нашей работы можно найти по всему Палатину. Но, возможно, вам это и так известно?

На лесть женщины Амара отвечает милой улыбкой, ничего не говоря о себе. Затем она возвращает статуэтку:

– Сколько?

– Пять сотен сестерциев.

Амара удивленно поднимает брови:

– Если ты доставишь статуэтку в мой дом на Викус Лонгус нынче после полудня, я дам тебе три сотни.

– За такую отличную работу я не могу взять меньше четырех сотен.

– Триста пятьдесят.

Торговка колеблется:

– Отдам за триста семьдесят, госпожа. Но это всё. У меня семья.

Амара кивает:

– Я заплачу́ за нее триста семьдесят.

Она объясняет, как найти дом Деметрия, а женщина внимательно слушает. Мальчик стоит позади матери, шаркая ногой. Должно быть, время в лавке для него кажется вечностью.

Амара поворачивается к выходу, но вдруг останавливается.

– У вас отличный мальчик, – говорит она торговке. – Как его зовут?

– Иосиф, – отвечает женщина, с гордостью посмотрев на сына.

– Иосиф, – повторяет Амара, наклонившись, чтобы заглянуть ребенку в лицо. – Когда твоя мать доставит сегодня статуэтку моему привратнику Сальвию, тебя там будет ждать маленький подарок. Я оставлю его на твое имя.

Судя по всему, ребенок так потрясен, что не в силах ответить. Мать шипит ему:

– Скажи спасибо!

– Спасибо! – выпаливает он, распахнув глаза в тревоге, что может лишиться подарка. Его высокий детский голос напоминает Амаре о собственной дочери, живущей в нескольких днях пути отсюда, – и в ее сердце вспыхивает боль.

– Всегда пожалуйста, – отвечает она. – Береги маму.

Амара не смотрит на Дафну, когда они выходят на улицу. Она чувствует, как следом за болью подкрадывается горечь. Деметрий никогда не проявлял ни малейшего интереса к Руфине и пропускал мимо ушей все ее предложения пригласить ее дочь навестить их в Риме. И Амаре остается лишь собирать для дочери богатое приданое, сплошь из драгоценных вещей, вроде той статуэтки, что она только что купила. Иногда она вспоминает, что как-то сказала Филосу, будто променяла бы всю любовь родителей на сундук с приданым. Теперь она уже совсем не так уверена в этом.

Усилием воли она подавляет гнев, не желая злиться на мужчину, выбранного ею в спутники жизни, но чувства, поднявшиеся на поверхность, не так-то легко подавить. Амара не может удержаться от подозрений, что ее патрон рассказал ей далеко не все о могущественном человеке, за которым отправил ее шпионить. Сначала Деметрий утверждал, что нет нужды торопить ее дружбу с Сатурией, она просто пригодилась бы для того, чтобы под видом друга проникнуть в лагерь Домициана. Но совет Плиния воспользоваться плодами этой дружбы поскорее свидетельствует о том, что им известно что-то о конкретном заговоре Домициана. Разочарование скребет в груди, как проглоченная косточка оливы. Неприятно понимать, что тебя используют, особенно если приходится плыть по течению, не зная толком, где поджидают подводные камни.

И вот они в аптеке, ради чего она и выбралась из дома. Амара хочет запастись дорогим травяным настоем, смягчающим кашель, который беспокоит Деметрия в холодные месяцы. Она делает глубокий вдох, вбирая в себя запахи сушеного тимьяна и лаванды, висящих над дверью. Лавандой всегда пахнет от Деметрия. Она вдруг представляет его, расслабленного, на ужине с Плинием – и раздражение стихает; он намного более добрый и щедрый патрон, чем Руфус. Она убеждает себя, что ее жизнь в Риме полна удовольствий. Большинству людей никогда не видать подобной удачи. На мозаике у ее ног изображена Флора с букетом первоцветов. Амара переступает через богиню, надеясь сохранить ее благоволение.

Этим вечером на ужине с Сатурией Амаре трудно сосредоточиться. Она завороженно наблюдает за собеседницей, которая как будто разделилась надвое. Настоящая женщина расположилась на диване напротив, а позади нее столь же непринужденно разлеглась еще одна Сатурия, на этот раз изображенная в виде Елены Троянской. Красивейшая в мире женщина, возможно, не самый утонченный выбор для столовой в доме куртизанки, но эффект все равно впечатляющий. Должно быть, Сатурия велела художнику скопировать ее позу и взгляд для создания подобной иллюзии. Изображенные на других стенах сцены из жизни Елены позволяют Сатурии показать свое тело в самых соблазнительных позах. В начале истории изнасилование Леды Зевсом, принявшим форму лебедя, – момент зачатия Елены, – затем свадьба с Менелаем в Спарте, ее похищение Парисом, чествование на пиру в Трое, горе при виде безжалостного разрушения города и, наконец, возвращение к Менелаю в целости и сохранности. На всех изображениях тело Елены сияет той же ослепительной белизной, что и паста, которую Сатурия наносит на кожу, а значит, всякий раз именно оно бросается в глаза.

Похищение изображено в самом интересном ви́дении. Здесь лицо Елены непроницаемо, губы лишь слегка изогнуты, отчего непонятно, улыбка ли это, и она не обращает внимания на Париса, вместо этого встречаясь взглядом со смотрящим. Амара припоминает, что именно такое выражение появляется у Сатурии на лице, когда ее спрашивают о Домициане. Кажется, будто изображение высмеивает не только Менелая, но и попытки Амары вызнать секреты Сатурии.

Слегка откинувшись на спинку дивана, Амара вспоминает Феликса и те времена, когда ей довелось наблюдать, как ее бывший хозяин лестью и вниманием добивался своего от клиентов, как-то умудряясь очаровывать их, несмотря на всю очевидность его волчьей сути. Пусть его она ненавидит больше всех в целом свете, но те навыки манипулирования, которым она у него научилась, помогли ей выжить. Вот и сейчас Амара использует одну из самых гадких уловок Феликса, на которую тот неоднократно ловил Викторию, и делится весьма личными на вид подробностями своей жизни, чтобы вызвать собеседницу на откровенность. Сатурию, очевидно, крайне интересуют истории о борделе, и Амара начинает именно с них. Дождавшись, пока Сатурия выпьет пару бокалов вина, Амара постепенно переходит от собственных сексуальных подвигов к вопросам о ее опыте. Она сочувственно кивает, когда Сатурия жалуется на мужа-патриция, за которого ее выдали в четырнадцать: он слишком часто искал развлечений вне дома, чтобы его жена не чувствовала себя забытой и заброшенной.

Амара делает вид, что потягивает вино из бокала, а сама тем временем, незаметно для Сатурии, сплевывает его в складки скатерти. Еще один урок, который она усвоила, наблюдая за Феликсом: никогда не напивайся, но непременно постарайся напоить собеседника. Она указывает на фреску с покинутым Менелаем:

– А твой муж навещает тебя в Риме?

– Глупый вопрос. Полагаешь, что ему будут рады в этом доме? – От вина щеки Сатурии пылают и глаза блестят слишком ярко.

– Без него твое положение намного лучше. – Амара кивает. – Интересно, может ли оно еще улучшиться теперь? После отъезда Береники ты могла бы попытать счастья.

– Ты не задумываясь отдаешь предпочтение одному брату перед другим.

– Из них лишь один – император. – Амара улыбается. – Нечего и сравнивать. Нельзя винить женщину за тягу к власти.

Сатурия смеется:

– Этим ты себя утешаешь, когда ложишься в постель с Деметрием? – Она указывает на камею с Афиной на шее Амары. – Полагаю, в награду ты получаешь кучу подобных безделушек. Хотя вряд ли он тебя часто беспокоит, в его-то возрасте.

– Мой предел мне известен, – отвечает Амара. – Я не так молода, как ты, и не так красива. Но мне интересно, почему бы тебе не метить повыше?

– Ты, похоже, считаешь меня вероломной. К тому же разве можно с уверенностью сказать, кто самый могущественный? Фортуна нередко осыпает дарами того, кто осмеливается крутить ее колесо.

За спиной Сатурии Амара замечает светловолосую служанку, уставившуюся на свою госпожу намного пристальнее, чем полагается рабыне. От этого зрелища Амаре становится не по себе, но она так близка к тому, чтобы разузнать побольше о намерениях Домициана, что просто не может остановиться.

– Мы поэтому посещали ее храм? Ты молила ее о возвышении своего патрона? – спрашивает Амара небрежно, увлекшись ощипыванием виноградной грозди.

– Фортуна была любимой богиней Юлия Цезаря. Она покровительствует всем великим людям.

Амара вспоминает о Цезаре, убитом прямо перед храмом богини, которой он поклонялся, но вслух ничего не говорит. Лишь благочестиво поднимает глаза к небесам:

– Веспасиан доказал свою божественную суть.

– Веспасиан захватил власть. Как и Цезарь. Как и Октавиан. Как и все императоры, достойные Рима. Возможно, Деметрию следовало бы помнить об этом. – Сатурия пьяна не только от вина, но и от воображаемой близости к величию. Она самодовольно смотрит на Амару. – Он мог бы заметить, что награда выше, если играть по-крупному.

Светловолосая выскальзывает из комнаты так тихо, что Сатурия этого не замечает.

Амара так близка к цели, что невольно подается вперед:

– Мне считать это предложением моему патрону?

Это серьезный просчет. Сатурия замечает алчное выражение на лице собеседницы и понимает, что чуть не проговорилась. Светловолосая возвращается в комнату с очередным блюдом фруктов.

– Не понимаю, о чем ты, – прикидывается Сатурия, протягивая руку за вином. – Это просто рассуждения.

– И все же ты сказала…

Сатурия перебивает ее:

– Довольно, Амара! Поговорим о чем-нибудь другом. – Она определенно взволнована, даже напугана. – Ты должна пообещать мне не повторять моей досужей болтовни. Мой патрон будет очень недоволен. Его верность брату не подлежит сомнению.

Воцаряется молчание. Амара видит, что взгляд светловолосой служанки по-прежнему прикован к госпоже, но в нем нет ни капли заботы. Лишь холод.

– Я не сомневаюсь в твоей верности, – говорит Амара. – Правда. Совершенно очевидно, что ты предана своему патрону.

Сатурия взмахом руки велит ей замолчать.

– Я сказала – довольно. – Визгливые нотки в ее голосе заставляют слуг переглянуться. Сатурия выдавливает улыбку, пытаясь снизить напряженность. – Расскажи мне побольше о твоей жизни в Греции, о работе твоего отца. Как, должно быть, удобно для Деметрия иметь под рукой женщину, обученную справляться со старческими недугами.

Скорее всего, это совпадение, что Сатурия отпускает подобную шутку именно в тот день, когда Амара ходила в аптеку за лекарством для своего патрона; тем не менее Амара с беспокойством думает, что, возможно, не одна она здесь настороже.

– Как и ты, – льстиво замечает она, – я всегда стараюсь услужить своему патрону. – И пускается в перечисление длинного списка лекарств, попутно рассказывая о свойствах разных трав с намерением убаюкать тревогу любезной хозяйки нудностью описаний, и вскоре взгляд Сатурии стекленеет.

– Может быть, пришла пора насладиться музыкой, – предлагает Сатурия после того, как Амара выдает целую лекцию о разных притираниях и настоях, помогающих в лечении артрита.

Сатурния щелкает пальцами – и одна из служанок, шустро метнувшись в смежную комнату, приносит арфу. Служанка усаживается на табурет в углу и начинает петь, перебирая струны. Амара вспоминает о Друзилле, своей подруге и некогда такой же куртизанке в Помпеях, намного лучше играющей на арфе, и чувствует укол тоски в сердце. Тоски не по городу, а по людям. Арфа, подобно голосу сирен, манит Амару погрузиться в воспоминания, которые обычно она держит под замком. Она закрывает глаза, позволяя воображению на мгновение унести ее назад, в поместье Юлии, в котором она провела так много времени и которое ее дочь теперь зовет домом. Сегодня вечером Юлия с Ливией, без сомнений, будут развлекать избранных постояльцев за ужином в саду, и взрывы смеха заглушат плеск воды, струящейся по стене в причудливой имитации Нила. В квартире, которую Амара снимает у Юлии, Руфина будет спать, с детской беззаботностью раскинувшись на кровати, а Филос, наверное, будет работать внизу, просматривая счета Юлии при свете лампы. Амаре всегда нравилось наблюдать за ним в такие моменты, когда он, уйдя в мысли с головой, воплощал собой сосредоточенное спокойствие.

Предаваться воспоминаниям о Помпеях не слишком приятно. Мысли о жизни, в которой у нее были и настоящая любовь, и дружба, вызывают у Амары лишь растущее чувство отвращения к себе за то притворство, частью которого она является теперь. Она смотрит на Сатурию, которая уставилась на арфистку в упор, похоже совершенно ее не замечая. Светловолосая служанка все еще мелькает у двери, и Амаре совсем не нравится злорадное выражение на ее лице. Ее беспокоит вовсе не то, что рабыня ненавидит хозяйку, а то, что она не дает себе труда это скрывать. Амара уже жалеет о том, что не нашла предлога, чтобы ускользнуть. Сатурия определенно больше не скажет ничего полезного сегодня, особенно после того, что успела выболтать. Амара злится на Деметрия за то, что тот постоянно заставляет ее демонстрировать свою худшую, самую двуличную сторону. Короткая пауза между песнями дает было Амаре надежду, но тут арфистка снова касается струн. Амара тянется к винограду, нервничая от того, что приходится сидеть здесь вопреки своим желаниям, и тут распахивается дверь. Она с удивлением поднимает глаза. На пороге стоит мужчина, окруженный охраной. Ей требуется лишь мгновение, чтобы понять, кто он.

Сатурия, заметив потрясение Амары, оборачивается. Домициан, сын почившего императора Веспасиана, стоит в дверях. Сатурия вскакивает на ноги:

– Любимый! Я совсем не ждала тебя сегодня. Пожалуйста, прости, у меня ничего не готово.

Домициан с улыбкой протягивает руки к любовнице в нарочитой демонстрации привязанности. Сатурия на мгновение теряется, вероятно не привыкнув к таким показным приветствиям, а затем кидается в его объятия. Она поворачивается к Амаре лицом, сияющим от такого проявления благосклонности. Домициан тоже поворачивается. Амара видела брата императора всего пару раз, да и то на расстоянии. Он привлекательнее Тита, особенно сейчас, когда старается быть обаятельным.

– Кто это у тебя в гостях?

– Это Плиния Амара, – торопливо отвечает Сатурия, не дав Амаре возможности представиться самой. – Вольноотпущенная адмирала.

– Ну конечно! И преданная спутница самого верного слуги моего отца. Не припомню времени, даже в детстве, когда Деметрий не стоял бы за его плечом. – И Домициан снова улыбается, еще более располагающе, чем раньше.

Амара низко кланяется:

– Твои слова – слишком большая честь для нас.

– Несомненно.

Домициан по-прежнему улыбается, но в его словах слышится сарказм. Улыбка Сатурии меж тем тускнеет.

Амара понимает, что должна ловить момент. Брат императора смотрит ей в глаза, безмолвно приглашая задержаться. У нее есть исключительная возможность попытаться очаровать его, выудить хоть пару намеков на его планы, тем самым завоевав неувядающую благодарность Плиния и Деметрия. Однако все инстинкты Амары кричат, что нужно уходить. В борделе встречались такие мужчины, чьего взгляда все волчицы научились избегать, несмотря на гнев теряющего прибыль Феликса. Мужчины, чья жестокость была заметной, даже когда они улыбались, как сейчас улыбается ей Домициан.

– Не стану вам мешать, – бормочет Амара и, не смея больше поднять на него взгляд, соскальзывает к краю дивана. – Простите за вторжение.

– Без паланкина! Так поздно? Немыслимо. Я отправлю людей предупредить твоего хозяина, что ты собираешься возвращаться. – Домициану нет нужды отдавать приказ – один из охранников, замеченных Амарой в дверях, уходит, едва услышав пожелание господина. – Преданность твоего патрона моему отцу никогда не была столь очевидна, как во время погребального прославления. Пожалуйста, передай мою благодарность Деметрию. Уверен, бог Веспасиан с интересом будет следить с Олимпа за своим бывшим слугой.

– Деметрий будет безмерно польщен твоими словами.

Домициан принимает кубок с вином из рук служанки.

– Она хорошенькая, правда? – обращается он к Сатурии, кивая на Амару. – Деметрий – счастливчик. Ты досталась ему в дар от адмирала? Я знаю, что они давние знакомые.

– Они оба замечательные, – вместо ответа говорит Амара, прижав руку к сердцу в знак искренности.

Домициан смеется:

– Тогда и ты счастливица. – Он снова поворачивается к Сатурии, все так же молча стоящей рядом с ним: – Разве нет? С двумя замечательными патронами? А у тебя, моя бедная голубка, всего лишь один.

– Я – счастливейшая из всех женщин на земле, – шепчет Сатурия, глядя на любовника с тем, что сошло бы за преданность, если бы ее так не трясло.

Императорский страж возвращается, кивая своему хозяину.

– У твоего патрона, должно быть, самые быстроногие носильщики! – обращается Домициан к Амаре. – Похоже, он уже сам послал их за тобой. Наверное, ожидал моего распоряжения.

Амара поднимается, чувствуя облегчение, смешанное с удивлением:

– Простите, что докучала вам так долго.

– Ничего страшного, маленькая викария. Осторожнее в пути.

Викария. Рабыня раба, низшая из человеческих существ. Домициан произносит это оскорбление как любезнейший комплимент, а затем поворачивается поцеловать Сатурию. Амара понимает, что ее отпускают. Люди Домициана расступаются, позволяя ей пройти.

Амаре с трудом удается не бежать по лестнице, настолько сильно́ ее желание покинуть этот дом. Все ускоряя шаги, она пересекает атриум, проходит мимо мраморного тигра, отражающегося в тихой, темной глади бассейна в окружении звезд.

Когда она приближается к двери, привратник не торопится вставать, чтобы выпустить ее:

– Ты не дождешься своего паланкина, госпожа?

Из-за факела за спиной лицо привратника скрывают тени, и Амара не может разглядеть его выражение.

– Паланкин снаружи.

– Никто не посылал за ним, – говорит привратник с удивлением в голосе. – Я простоял у двери весь вечер.

Амаре требуется всего мгновение, чтобы понять, в чем дело. «У твоего патрона, должно быть, самые быстроногие носильщики!» Брат императора определенно собирался унизить ее.

– Пожалуйста, пошли за охраной, которую мой патрон нанял для процессии. Я скажу им проводить меня домой.

– Госпожа… – привратник смущенно замолкает. – Их всех только что отпустили.

Амаре ни к чему спрашивать, кто отдал приказ. Привратник, наклонившись ближе, шепчет:

– Я могу сейчас послать одного из слуг в твой дом за паланкином.

Его лицо все еще в тени. Возможно, он просто хочет помочь ей. Возможно. Но кто знает, сколько слуг Сатурии отчитываются перед Домицианом? Амара не хочет оставаться в этом доме больше ни секунды. Ощущение опасности, возникшее у нее наверху, становится лишь сильнее.

– В этом нет нужды, спасибо. Я должна вернуться домой сейчас же.

– Госпожа, это было бы весьма неразумно…

– Я сказала – сейчас же.

Привратник кивает кому-то в темноте атриума. Сердце болезненно колотится в груди Амары в ожидании худшего, но к ним подходит всего лишь худенький мальчишка – раб. Он тихонько подкрадывается и замирает позади нее, держа ее накидку в руках. Амара принимает накидку, быстро выворачивая наизнанку, чтобы спрятать более дорогую ткань верха, оставив на виду дешевую подкладку, а затем плотно заворачивается в нее.

Оба раба наблюдают, как она торопливо снимает все свои кольца и браслеты, засовывая их в кошелек, который она прятала на груди, под одеждой.

– Что? – рявкает она на мужчин, глазеющих, как кошелек занимает прежнее место. – Никогда раньше не видели, как женщина собирается на улицу?

Резкий тон напоминает ей о Виктории, бывшей подруге из «Волчьего логова», заставляя почувствовать, как прошлое перемешивается с настоящим. В данный момент она уже не Плиния Амара, дорогая куртизанка из Рима, а волчица, чье выживание зависит только от ее собственных инстинктов.

– Ну? – Она нетерпеливо указывает на дверь.

– Как пожелаешь.

Привратник поворачивается к ней спиной, сдвигая тяжелые засовы с отвратительным скрипом, от которого Амара нервничает еще сильнее. Привратник открывает дверь, отводя взгляд от лица проходящей мимо Амары, и вот уже она выскальзывает на улицу. Тяжелая деревянная дверь тут же с грохотом захлопывается за ее спиной. Она замирает на мгновение, оценивая обстановку и изо всех сил пытаясь не позволить страху захлестнуть ее.

Несмотря на поздний час, в Риме вовсе не спокойно. Люди на улицах гуляют, кричат и смеются, наслаждаясь едой и вином, которые Тит раздает в честь вознесения отца. Амара идет по тротуару быстрым, целеустремленным шагом, плотно запахнувшись в накидку. В отличие от патрицианок, она знает, как проскользнуть незамеченной, как изобразить кого-то незначительного. Но ей удается справиться со страхом только внешне; на самом деле бешеный стук сердца тревожным ритмом отдается в ушах.

Уличный артист, под одобрительные выкрики толпы выдыхающий огонь посреди дороги, внезапно поворачивается – и язык пламени скользит на волосок от лица Амары. Толпа хохочет, но Амара не вздрагивает и не бежит, лишь глубоко вздыхает, стараясь унять панику.

– Как насчет горячей ночки со мной, красавица?

Мужской голос раздается ей вслед, но она идет дальше, делая вид, что не услышала оклика, в надежде, что его обладатель слишком пьян для ловли подружки.

Толпа переменчива. Амара пробирается сквозь сутолоку, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Присутствие стольких людей может, конечно, отпугнуть грабителя, но если вдруг она попадет в руки какому-нибудь гуляке, решившему поразвлечься с ней, подвыпившие прохожие с равной легкостью могут помочь ей или присоединиться к издевательствам. Она продолжает идти, чувствуя боль в ногах, отвыкших преодолевать такие расстояния без паланкина, но не позволяя себе замедлить шаг, даже достигнув окраин Субурры.

Высокие муравейники самого ославленного района Рима жмутся к дороге, почти смыкаясь крышами, словно арки в ночном небе. Амаре вспоминаются Помпеи и те ночи, когда ее отправляли к колодцу за водой; каждый шаг тогда таил в себе опасность. «Что бы ни случилось, – говорит она себе, – я это перенесу. Я выживу, как выживала прежде». Второй раз за этот вечер она вспоминает Феликса. Его решительные, быстрые шаги, характерные для ночных вылазок, его уверенность, отпугивающую любого нападающего. Амара подражает его походке, заставляя страх превращаться в гнев и жалея лишь о том, что у нее нет при себе ножа.

В Субурре нынче ночью шумно. Проститутки снуют между пьянчуг, выходящих из таверн, и их крики звучат громче в этой давке. Амара больше не принадлежит этому миру, но и в былые времена он также внушал ей страх. Она проскальзывает среди разгоряченных тел, не обращая внимания на пьяные вопросы о ее цене, уворачиваясь от жадных, пытающихся облапать рук и надеясь, что обилие доступных женщин послужит ей хоть какой-то защитой.

Наконец, там, где Викус Лонгус поднимается на Квиринальский холм, дорога начинает расширяться. Дома становятся роскошнее, толпа редеет. Она проходит мимо храма Фебриды. Почти на месте. Амара поспешно преодолевает подъем, несмотря на то что ноги горят от усталости. При виде храма Фортуны Милостивой на ее глаза едва не наворачиваются слезы облегчения. Деметрий специально выбрал дом рядом с древним святилищем, возведенным, как говорят, римским царем Сервием Туллием, который прошел путь от раба до правителя. Запах благовоний обжигает ей ноздри, когда она идет мимо, и, протянув руку, касается перил у входа в знак благодарности судьбе за то, что добралась сюда, хотя опасность еще не миновала. Ей все еще предстоит убедить Сальвия открыть дверь в такой неурочный час, ведь он не ожидает, что хозяйка вернется таким образом – одна и без паланкина Деметрия, который так и остался в доме. Если Амара будет слишком уж неистовствовать, он может просто не обращать внимания на стук и крики, сочтя ее очередным назойливым прохожим.

Она стучит уверенно, три раза, и замирает в ожидании. Ответа нет. Амара снова стучит, уже громче, и снова ей отвечает тишина. Оглянувшись через плечо, она с опаской смотрит, не успела ли привлечь к себе ненужного внимания. И ее сердце замирает при виде мужчины, который стоит на другой стороне улицы, наблюдая за ней. Ужас охватывает ее при мысли, что его внимание, возможно, привлечено вовсе не стуком; может быть, он преследовал ее от самого дома Сатурии.

Амаре становится не до скрытности. Она снова стучит и громко зовет Сальвия, молясь про себя, чтобы тот услышал:

– Это твоя госпожа, Плиния Амара. Впусти меня, Сальвий!

Снова услышав в ответ тишину, Амара чувствует, что выдержка ее подводит. Не осмеливаясь оглянуться, она судорожно барабанит по двери:

– Это я, Амара! – Дверь открывается, и она вваливается домой практически без сил. – Закрой дверь, – кричит она Сальвию, хотя тот за ее спиной уже закрепляет в пазах засов.

– В чем дело? – Деметрий стоит в атриуме с непривычно встревоженным лицом.

Амара кидается к патрону, пряча лицо у него на плече и всем телом дрожа от пережитого на улицах ужаса.

– Не здесь, – шепчет он, подталкивая ее к кабинету.

Там Деметрий выпутывается из ее цепких объятий, усадив ее в кресло.

– В чем дело? – повторяет он. – Что на тебя нашло, что ты отправилась домой одна?

– Домициан заявился к Сатурии.

– Он угрожал тебе? – Пальцы Деметрия впиваются в крышку стола.

– Нет, но я чуяла опасность, – отвечает Амара. – Думаю, одна из служанок послала за ним после заявления Сатурии, что Октавиан и Веспасиан захватили власть, как и положено императорам. Она сказала, что у Домициана, возможно, не всегда будет меньше власти, чем у брата, и что тебе следует это учитывать. Я знаю, что предупреждение весьма неявное, но зато теперь понятно, что Домициан злоумышляет против Тита или, по крайней мере, подумывает об этом. Иначе она бы не посмела вести себя так нагло. Это все, что мне удалось выудить до того, как нас прервали, но если его предупредила именно служанка, то Домициан, должно быть, ужасно зол и встревожен несдержанностью Сатурии.

– Но сам Домициан тебе не угрожал? – Ее патрон хмурится. – И ты даже не подумала задержаться и попытаться разговорить его, чтобы узнать побольше?

– В борделе я научилась определять, насколько клиент безопасен. И знала, что он совсем не безопасен. Нутром чуяла.

Лишь произнеся это вслух, Амара осознаёт, насколько смешным ее страх может показаться тому, кто не привык выживать в «Волчьем логове».

– В борделе, – повторяет Деметрий, и Амара слышит разочарование в его голосе. – И потому ты сбежала. Потому что брат императора напомнил тебе какого-то пьяного матроса? Серьезно, Амара, я надеялся, что ты более разумна. Поддаться банальной женской истерии.

– Он заявил, что послал за моим паланкином, но это было не так, – возражает она. Деметрий молчит, и краска заливает лицо Амары при мысли, насколько он недоволен ее поступком. – Думаешь, нужно было остаться?

– Пусть он сыграл с тобой неприятную шутку, но этим, наверное, собирался лишь унизить тебя? – Деметрий ждет ее возражений и, не дождавшись, качает головой. – Тебе всего лишь нужно было остаться, пока слуга оповестил меня и я бы послал за тобой. А не поддаваться безумному порыву, отправившись домой в одиночку.

– Он отпустил стражей, которых ты нанял. Невозможно было понять, что он замышляет!

Деметрий раздраженно всплескивает руками:

– И поэтому ты решила идти через Субурру в одиночестве? Чутье бывшей проститутки победило здравый смысл? Я не верю, что Домициан причинил бы тебе вред, Амара, но настоящее чудо, что на ночных улицах над тобой не надругались. Если не хуже. – Он хлопает по столу, позволяя раздражению перерасти в гнев. – Ты больше не проститутка в борделе; ты не ходишь по ночным улицам без сопровождения. Что угодно могло случиться, что угодно. Неужели ты совсем не заботишься о своей чести? Не говоря уже о моей!

Амара встает, отталкивая кресло:

– Ты не веришь, что он мог причинить мне вред? Как это мило, судить обо всем со стороны, не рискуя собственной шкурой. Что же до чести, когда это она стала тебя так заботить?

Деметрий тоже поднимается, разгневанный не меньше нее.

– Нет. – Амара выставляет руку, чтобы остановить его. – Не стоит.

Она отворачивается и выходит из комнаты, не желая слышать слов, слетающих с его приоткрытых губ.

ГЛАВА 6

Он был не только крайне жесток, но и в своей жестокости непредсказуем и изобретателен. За день до того, как распять слугу, он пригласил того в покои и усадил рядом с собой на диван, а затем отослал довольного и счастливого.

Амара лежит в постели и смотрит, как бледные нити света на потолке расширяются и становятся ярче с восходом солнца. Она не пытается встать. Эту комнату Деметрий создал для нее через год их совместной жизни. Богиня – покровительница ее родины, Афина Паллада, переходит со стены на стену, созерцая легендарные деяния героев под ее эгидой. Амара была тронута, когда Деметрий впервые привел ее сюда, желая показать ей заказанную работу, и сделал самый лестный комплимент из всех прежде звучавших: «Пусть богиня стратегии благословит самую умную женщину в Риме».

Вскоре после этого у нее случился первый выкидыш. Они никогда не говорили об этой трагедии; Деметрий так и не стал для нее тем, с кем можно поделиться своей болью. Богиня Аттики с противоположной стены все еще в тени, но Амара знает, что изображено на картине. Афина направляет Одиссея, самого бесстрашного из людей, посылая северный ветер, чтобы герой быстрее пересек море. Хитрость всегда была тем качеством, которое больше всего восхищало Деметрия в Амаре, но она надеялась, что со временем в их отношениях нежность потеснила расчет.

«Неужели ты совсем не заботишься о своей чести?»

Слова ранили, засев в груди занозой. Она и сама не понимает, почему так расстроилась. Может быть, она и впрямь поддалась порыву, сбежав в ночь под влиянием чутья проститутки, как едко выразился ее патрон. Но, снова вспоминая улыбку Домициана, она чувствует, что он желал ей зла. Почему, в конце концов, брат императора должен быть менее жестоким, чем матрос, желающий причинить боль потаскухе? Перед глазами снова встает Деметрий, его явное недовольство прошлой ночью, его ладонь, хлопнувшая по столу. Возможно, она просто разочарована: когда она, пережив такое отчаяние, увидела его в атриуме, то поверила, что страх в его глазах рожден любовью. Однако он не захотел обнять ее, вместо этого усадив в кресло в своем кабинете, словно хотел избежать ее объятий и проявления слабости. Он беспокоится о ней, лишь пока она ему полезна.

Амара закрывает глаза, пусть это и вызывает воспоминания, которые она стремится упрятать подальше. Филос. Сама того не желая, Амара снова оказывается в своей спальне в доме с золотой дверью, рядом с Филосом, в темноте, смягченной светом лампы. Она не может забыть, каково это – покоиться в надежных объятиях, чувствовать уверенность в том, что любима. Даже сейчас, спустя годы, она видит его доброту и самоотверженность в том, как он воспитывает их дочь.

– И я оставила их обоих, – Амара произносит это вслух, но слышит ее только богиня мудрости.

Раздается тихий стук в дверь.

– Ты звала, госпожа?

Амара шевелится, выпутывая ноги из покрывала и опуская их на холодный пол. Она провалялась в постели допоздна, заставив своих неугомонных служанок ждать ее за дверью.

– Входите, – зовет она.

Ирис и Дафна проскальзывают в комнату. Три женщины приступают к привычному молчаливому обряду подготовки выхода куртизанки на публику. У Амары нет желания делиться своими горестями со служанками. Она прекрасно помнит свою жизнь в качестве рабыни и понимает, что их не особо интересуют личные страдания богачей.

Когда Амара готова, она спускается в сад. Деметрий ждет ее, хотя, не зная его и его распорядок дня, догадаться об этом непросто. Он изучает собранные в книгу восковые таблички, сидя спиной к ее спальне, так, чтобы она не смогла пройти мимо него. Он бросает на нее короткий взгляд, когда она садится на скамью напротив, но ничего не говорит. Невозможно понять, что он чувствует: досаду, безразличие или раскаяние. Целая жизнь в услужении заставила его научиться никогда не снимать маску. Амара тоже в совершенстве овладела этим искусством и не желает нарушать молчание, вместо этого принимая свой завтрак из рук ждущего раба. В конце концов Деметрий сдается:

– Думаю, будет разумно, если ты навестишь Сатурию с утра.

– Правда? – Тон у Амары спокойный, как будто это не она гневно повышала голос прошлой ночью.

– Этим ты устранишь тот ущерб, что нанесла своим внезапным уходом. – Деметрий встает. – Тебя могли бы убить по дороге домой. Пожалуйста, никогда больше не позволяй себе подобной глупости. Это недостойно той, кто находится под моим покровительством. И я жду, что́ ты сообщишь мне, как только встретишься с ней.

Он уходит, не дожидаясь эффекта, который произведут его слова. Амара, вздернув брови, делает глоток сладкого вина, словно внешняя невозмутимость может помочь обрести внутреннее спокойствие.

Улицы, по которым Амару проносят в паланкине, всё еще завалены следами вчерашних празднеств. Люди, наравне с собаками, роются в мусоре, надеясь найти что-нибудь достаточно ценное для продажи. Амара замечает старуху, сидящую на краю тротуара и начищающую тряпкой горсть дешевых шпилек, и задергивает занавеску, предпочитая укрыться за роскошной тканью паланкина.

Когда они добираются до дома Сатурии, Амара с удивлением видит у дверей молодой куртизанки толпу людей. Она почти решается повернуть назад, но, представив, как будет недоволен Деметрий, если она возвратится домой без новостей, жестом просит опустить ее. Галл, чье имя она не помнит, помогает ей ступить на тротуар.

Женщины жмутся друг к другу, плача и перешептываясь. От этого зрелища Амаре еще меньше хочется пробивать себе дорогу к двери, чтобы узнать, что произошло за ней.

– Пусть поскорее выносят тело, – напыщенно произносит один из мужчин, похоже владелец магазина. – Неважно, насколько она богата. Нельзя, чтобы труп притягивал беды на наши дома.

Амара плотнее запахивает вуаль и протискивается мимо. Люди, недовольные ее грубостью, все же пропускают ее.

Высокие двери дома Сатурии приоткрыты, причем щель весьма заметна. Даже отсюда Амара слышит причитания изнутри. Звук, леденящий душу, напоминающий о похоронной процессии, которую они с Сатурией наблюдали совсем недавно. Подавив страх, она входит в атриум и сталкивается лицом к лицу с изумленным привратником.

– Госпожа! Тебе сюда нельзя, ты, конечно, слышала…

Амара обходит его стороной:

– Что слышала? Что случилось? Где Сатурия?

Услышав имя своей госпожи, служанки начинают плакать еще громче. Амара хватает за руку ближайшую девушку, которая удивленно вскрикивает.

– Где она?

– Умерла, – говорит девушка, дрожа. – Она умерла.

– Не может быть! – От потрясения Амара больше не находит слов, лишь крепче сжимает руку служанки, заставляя ту протестующе извиваться. – Ты, конечно, ошибаешься. Где она?

– Тело нельзя видеть, это скверна. Мы ждем, когда ее перенесут за городские стены.

Это та же светловолосая рабыня, что и вчера вечером. Она холодно смотрит на Амару сухими глазами.

Амара вспоминает, как эта самая служанка выскользнула из комнаты сразу после того, как Сатурия оговорилась, как она зависла у двери, наблюдая за происходящим.

– Змея, – шепчет Амара.

Рабыня, видя ярость в глазах Амары, понимает, что последует удар, но не успевает увернуться; Амара со всей силы бьет ее по лицу. Девушка вскрикивает и хватается за щеку, на которой одно из колец Амары оставило длинную красную царапину. Женщины смотрят друг на друга с разгорающейся яростью. Амара хочет обругать служанку за неверность, за предательство, которое привело к смерти Сатурии, но не решается. Она не может допустить, чтобы об этом доложили Домициану. Вместо этого Амара с презрением оглядывает рабыню с ног до головы.

– За то, как дерзко ты посмела взглянуть на меня, – говорит она на случай, если их подслушивают.

Остальные слуги молчат, пока Амара идет мимо, направляясь к лестнице, ведущей в личные покои Сатурии. Она знает, что если проявит хоть каплю страха, то это разрушит краткую иллюзию власти, полученной ею при помощи жестокости.

– Туда нельзя подниматься! – кричит, обретя голос, одна из женщин, когда Амара направляется наверх.

Амара не оборачивается:

– Останови меня.

Кровь стучит в ушах так громко, что кажется, будто она находится под водой. Личные покои Сатурии располагаются в конце коридора. Через дверь проникает солнечный свет, струящийся сквозь широкие окна, выходящие в сад. Амара ступает внутрь, представляя, что Сатурия, с сияющими золотом волосами, сидит за туалетным столиком, но туалетный столик пуст, а коробочка с драгоценной свинцовой пастой закрыта. Другая служанка стоит у двери в спальню Сатурии, глаза у нее красные и опухшие.

– Могу я увидеть ее?

Ничего не ответив, женщина отодвигается, чтобы пропустить Амару. Комната великолепна и вполне может соперничать с любой в доме Деметрия. Но Амаре неинтересно разглядывать яркие сцены с Венерой на выкрашенных в алый стенах. Вместо этого ее внимание привлекают сбитые комом простыни и покрывала, почти сползшие на пол. На кровати лежит Сатурия, все еще в одежде.

– Как она умерла?

Даже не будь она дочерью врача, Амара могла бы не задавать этот вопрос: тело Сатурии кричит об ответе. На ее стройной шее четкие отпечатки.

– Мирно, во сне, – шепчет служанка. – Никто из нас не понимает, в чем дело.

– Ясно, – говорит Амара, не отрывая взгляда от тела убитой девушки в окружении следов жестокой борьбы. – Тогда именно это я и скажу всем, кто меня спросит. – Она придвигается ближе к служанке, заставив ту оцепенеть от подавляющего соседства. – Но сейчас, когда мы вдвоем, прошу, не оскорбляй меня.

– Он всегда был жесток с ней в постели, – бормочет женщина. – Возможно, это был несчастный случай.

Амара резко отворачивается, скрывая навернувшиеся на глаза слезы. Сатурия не была ее подругой, но девушка не заслуживала этого. Она умерла, не успев даже пожить, ее яркую живость уничтожил жестокий, эгоистичный человек. Как будто она совсем ничего не значила. Амара моргает, разглядывая витиеватую роспись из виноградных лоз и цветов на потолке. Эта позолоченная комната совсем из другого мира, нежели убожество и мрак «Волчьего логова», но ей кажется, что Домициан был ничуть не лучшим хозяином, чем Феликс. На нее накатывает волна отвращения к себе. Амара прекрасно понимала, каким человеком был Домициан, но все равно лезла в жизнь Сатурии, подвергая ее опасности. И ради чего? Чтобы рассказать Деметрию то, что он и так знал: что брат императора – коварное чудовище.

Она подходит к кровати и встает над Сатурией. Осторожно закрывает ее налитые кровью глаза – и мертвая девушка становится похожей на живую, как будто и вправду спит.

– Вас коснется скверна, – замечает служанка в дверях.

– Я не боюсь. Мой отец всю жизнь провел между живыми и мертвыми. Я знаю обряды очищения. – Амара смотрит на Сатурию в поисках хоть каких-нибудь слов, кроме извинений, которые не может произнести вслух. – Сатурия, – говорит она, обращаясь к ней по-гречески, – пусть очаруешь ты Персефону, царицу мертвых, своей красотой. Пусть обретешь ты покой в подземном мире. И пусть ты меня простишь.

Деметрий не сразу приглашает Амару в кабинет, когда она возвращается домой. Он также не улыбается в знак приветствия, когда она входит.

– Ее подарок был отправлен до того, как ты до нее добралась, – говорит он, указывая жестом на флакон с дорогими духами, стоящий на столе. – Она извинилась за ошибку с паланкином.

Амара в недоумении смотрит на бутылку:

– Что?

– Она, должно быть, рассказала тебе о духах? – Деметрий нетерпелив. – Это компенсация от Сатурии за прошлый вечер.

– Сатурия мертва.

Если бы не ужас ситуации, потрясенное выражение лица Деметрия было бы почти комичным.

– Мертва? – повторяет Деметрий.

– Да, – говорит Амара, и на глаза ее наворачиваются слезы. Через мгновение она берет себя в руки, не желая плакать перед патроном. – Она была задушена в своей постели прошлой ночью.

Амара берет флакон и открывает крышку, выпуская на волю знакомый аромат.

– Олеандр. – Она ставит пробку на место. – Они даже не пытаются скрыть, что содержимое ядовито. Любой дурак догадается. Это даже не попытка убийства – просто издевка.

– Ты уверена, что это олеандр?

– Конечно, уверена! – Амара огрызается, рассерженная отсутствием у него эмоций. – Что бы ты ни думал о моей чести или чутье продажной женщины, я надеюсь, ты доверяешь моим знаниям о растениях.

– Прости меня, каллиста.

– За что? За ее смерть? За то, что не поверил мне?

– За все это.

Деметрий весь съеживается, словно придавленный грузом раскаяния. Это старит его, рождая в облике неуверенность, которой Амара раньше за ним не замечала. Часть ее хочет успокоить его, вернуть ему прежний вид, но она слишком зла. Она скрещивает руки на груди:

– Даже представить не могу, какие сведения, выведанные у Сатурии, стоили этого.

– Никто не мог предсказать, что паранойя Домициана окажется настолько жестокой. Что он убьет женщину за столь незначительную оплошность.

– Я же говорила, что она его боится! Сколько было слухов о том, что он убивает тех, кто против него выступает?

– Это не просто слухи. – Деметрий трет глаза, словно не в силах смотреть прямо на Амару. – Полагаю, теперь мы хотя бы убедились в том, насколько он жесток.

– Уверена, это утешит семью Сатурии.

– Сейчас меня беспокоит не Сатурия. Сейчас меня волнует твоя безопасность.

Они оба смотрят на флакон с духами. Он дорого выглядит, выполненный из ярко-зеленого стекла, пронизанного серебром. По правде говоря, духи в нем вряд ли способны убить, если только их не выпить, но жестокость, скрывающаяся за этим подарком, пугает Амару.

– Что, по-твоему, мы должны делать?

Ее вопрос заставляет Деметрия выпрямиться, вновь обретя привычную уверенность.

– Дай мне обдумать все это.

Амара поднимается, понимая, что ее просят удалиться, но тут патрон протягивает к ней руку. Она подходит, и он крепко обнимает ее, целуя в макушку. Постепенно она позволяет себе расслабиться, прижимаясь к нему.

– Мне жаль, – повторяет он, но Амара все равно не в силах ответить. Деметрий отпускает ее. – Ступай. Я приду к тебе в сад чуть позже, если ты подождешь меня там.

Амара оглядывается, прежде чем шагнуть в атриум. Деметрий сидит сгорбившись и держит в руках флакон с духами.

Амара ждет, а над головой ее сияет небо, и синева становится все глубже, как будто она плывет в открытое море. Она коротает время за шитьем, хотя сосредоточиться удается с трудом, и Амара часто замирает, глядя в пространство. Она окружена удобствами: каменная скамья, на которой она сидит, устлана дорогими тканями, и рядом стоит раб, готовый принести все, что ей нужно, по первому требованию. Стены, опоясывающие сад, так же прекрасны на вид, как фонтаны и цветы: они покрыты яркими фресками, изображающими растения. Нарисованные груши будто бы просят их сорвать, и цветущий зимой морозник клонит не по сезону тяжелые грозди.

Ничто из этого Амару не радует. Она все еще в спальне мертвой девушки, и стоит ей закрыть глаза, в попытке отгородиться от воспоминаний, как солнечный свет проникает сквозь ее веки, заливая все алым. Она злится на Деметрия за то, что он отправил ее к Сатурии, и еще больше – на себя за коварные игры, в которые ее втянули. В результате они лишь спровоцировали злость Домициана, еще более острую, чем прежде. Ей не следовало позволять Деметрию и Плинию помыкать собой. Она должна была отстаивать собственные мысли.

В тени становится прохладно, когда Деметрий наконец выходит к ней. Он ступает нерешительно, все еще пораженный той же нехарактерной неуверенностью, которую она заметила в кабинете. Насмешка Сатурии звучит в ее голове: «Твой старик…» Этот факт настолько привычен для Амары, что она уже перестала замечать, что ее патрон – старик. Но теперь его возраст внушает ей страх. Она не желает видеть Деметрия все более уязвимым, все менее способным рассуждать здраво и защищать ее от опасностей, которые таятся в тени.

– Ты озябла, – говорит Деметрий, садясь рядом с ней. – Мне не следовало заставлять тебя столько ждать.

– Это пустяки.

– Вовсе не пустяки.

Они сидят в молчании, наблюдая, как вода танцует в фонтане неподалеку, белый изгиб ее падения отражает прыжки дельфинов, застывших в камне.

– Мне не следовало просить тебя шпионить, каллиста. Ты не несешь никакой ответственности за смерть Сатурии. Вся она на мне.

– Она на нем, – возражает Амара. – Он, должно быть, сошел с ума, раз убил ее из-за такой мелкой оплошности. Она хотела лишь защитить его! А вовсе не предать.

– Он жестокий человек. И, возможно, он не собирался ее убивать. Вероятно, он хотел наказать ее за неосмотрительность и не рассчитал силу, надолго лишив ее воздуха. Достаточно одной ошибки, чтобы так оборвать чужую жизнь.

Амара вспоминает бордель, руки Феликса на ее горле, то, как много раз она боялась, что он может убить ее по ошибке, и вздрагивает.

– Но если он правда хотел убить ее, сомневаюсь, что из-за предательства. Скорее это предупреждение для нас. Вернее, для меня, из-за вмешательства. – Деметрий берет Амару за руку, его кожа настолько тонкая, что чувствуются костяшки пальцев. – Сомневаюсь, что он осмелится причинить мне вред напрямую, опасаясь, что брат узнает о его дурных намерениях. Но так он продемонстрировал нам, что куртизанка – это просто расходный материал. Не думаю, что тебе стоит оставаться в Риме.

Амара пристально смотрит на него:

– Ты отсылаешь меня?

– Только на время, пока его злость не утихнет.

– Значит, ты не…

Амара не может закончить фразу, не желая представлять, что будет, если Деметрий решит оставить ее навсегда.

– Ты не можешь больше быть моей конкубиной. Думаю, будет безопаснее, если ты станешь моей женой.

– Твоей женой, – ошеломленно повторяет Амара.

Деметрий смотрит ей в глаза, и таким уязвимым она его раньше не знала. Она ждет, понимая, что он вот-вот произнесет слова, которые никогда не говорил ей. Он скажет, что любит ее. Но вместо этого наступает тишина, и выражение его лица становится жестким, скрываясь под привычной маской.

– Полагаю, было бы разумно придать тебе более солидный статус в глазах людей, учитывая обстоятельства. – Он отпускает ее руку. – И так ты будешь лучше защищена, когда я умру.

Амара наклоняется вперед и легонько целует его.

– Не говори о своей смерти. Ты знаешь, что это меня огорчает.

Она обнимает его, упираясь подбородком в его плечо, чтобы им не приходилось смотреть друг на друга, понимая, как тяжело ему дается любое проявление эмоций.

– И спасибо тебе. За самый лучший комплимент, который когда-либо делал мне мужчина.

Амара обнимает Деметрия, стараясь не думать о том, что означает этот брак. И прежде всего, не думать о Филосе.

ГЛАВА 7

Единственное, что отрывало его от работы, – это ванна, и под ванной я имею в виду погружение в воду, потому что, пока его мыли и вытирали, ему читали книгу или он диктовал заметки.

Порт Остии теряется вдали, очертания высоких складов на набережной тают на горизонте, а затем пропадают в морской дымке. Волосы хлещут по лицу Амару, смотрящую на волны. Она заправляет за ухо выбившуюся прядь и искоса поглядывает на адмирала. Плиний не настроен на разговоры и, видимо, не готов возвращаться к роли командира, хотя в Кампанию они плывут на одном из кораблей имперского флота. Вместо этого, устроившись на залитой солнцем палубе, он нетерпеливо ждет, когда незадачливый секретарь начнет ему читать.

– Не может быть, чтобы тебя затошнило снова, – хмыкает Плиний, когда парень, ринувшись к борту корабля, свешивается через край.

Плиний смотрит на Амару.

– Желудок у него не такой крепкий, как у тебя. – Это первые слова, с которыми он обратился к ней с тех пор, как они покинули Остию.

– Может быть, я почитаю вам немного? – предлагает она, старательно пряча улыбку. Ей нравится, что Плиний не просит ее напрямую, пусть даже его намек не назовешь тонким.

– Ах да, хорошая идея. И, осмелюсь заметить, тебе в любом случае скоро надоело бы бесцельно глазеть по сторонам. – Плиний подзывает ее к себе. – Читай отсюда. Раздел о драгоценных металлах.

Амара сидит рядом с Плинием, сжимая в руках свиток. Палуба качается, и от качки глазам становится труднее разбирать неровный, размашистый почерк. Плиний подавляет очередной вздох, очевидно понимая, что ему не подобает жаловаться на ее медлительность, особенно теперь, когда она скоро станет женой Деметрия.

Текст нудный, но Амара продолжает читать, движимая привязанностью к Плинию и желанием отвлечься от тревожных мыслей. Она послала Юлии и Филосу весточку, чтобы они ждали ее в Помпеях в начале ноября. Деметрий предложил ей провести несколько недель в Мизене, прежде чем навестить дочь, и, к стыду Амары, она согласилась, не слишком печалясь о задержке. Она жаждет увидеть Руфину и в то же время боится этого момента. Оказавшись рядом с дочерью, она снова почувствует их отчуждение. К тому же она не знает, как сообщить Филосу новость о своем предстоящем замужестве. Они уже давно не любовники, но рана от их разрыва все еще не зажила. И на эту рану ей бы не хотелось давить.

– Ты пропустила строчку! – На этот раз Плинию не удается сдержать раздражение. – Постарайся вникнуть в суть, пожалуйста, Амара.

Она подавляет искушение ответить дерзостью. Плинию не так легко, как Деметрию, поднять настроение, если он мрачен. Амара возвращается на строчку назад, читает медленно, пытаясь сосредоточиться. Текст моментально затягивает ее в мир сухих слов, и расшифровка занимает все мысли. Время идет, а она так сосредоточена на своей задаче, что даже не замечает, как тускнеет свет, пока это не сказывается на ее способности читать. Она останавливается, понимая, что выдохлась. К своему огромному раздражению, она замечает, что Плиний задремал. Дышит он тяжело, едва не храпит. Стольких усилий стоило ей чтение, а он, должно быть, ничего не заметил. Амара думает о Секунде, преданном управляющем Плиния, который умер в прошлом году. Она знает, что Плиний скучает по нему, но все же подозревает, что адмирал слабо представляет себе, чем жертвовал Секунд. Жизнь в служении имеет такую цену, которую не могут себе представить те, кто свободен.

Она вздыхает – правда, не слишком громко, так как не хочет будить Плиния и снова начинать читать, – и откидывает голову назад, глядя на небо. Наступают сумерки. Небеса темнеют, словно вода, в которую капнули чернил. Амара смотрит, как на черном фоне ярко вспыхивают звезды, созвездия, многочисленные, как соль, просыпанная на ткань. Она находит те, которые показывали ей родители: Корона Ариадны, Большая Медведица, которая когда-то была нимфой Каллисто, и огромный Дракон, охраняющий сады Гесперид.

В детстве Амара думала, что в небесах боги играют, что жители Олимпа звездами изображают свои деяния, чтобы их могли видеть смертные. Теперь она не так уверена в этом. Она вспоминает, как в одном разговоре Плиний сказал ей, что не считает, будто какая-то часть человека может пережить смерть. Что эта жизнь – все, что у нас есть. Он не упоминал о Сатурии с момента ее убийства и не говорил об истинной причине отъезда Амары из Рима. Она гадает, чувствует ли он свою вину и не она ли является причиной его молчания, но подозревает, что нет. Похоже, Сатурия ни для кого не была особо важна; даже молчание ее собственной семьи было куплено пышными похоронами – оплаченными, без сомнения, ее убийцей.

Воздух становится все холоднее. Плиний, наконец, просыпается.

– Думаю, довольно, – говорит он, не признаваясь, что задремал. – Ты можешь испортить глаза.

– Как пожелаешь.

Адмирал поднимается:

– Отправляйся спать, Амара. У нас впереди долгое плавание.

Он идет к капитану корабля, оставляя ее одну в темноте.

Проходят еще день и ночь, прежде чем они прибывают в Мизен. Утром пасмурно, и туман скрывает гавань, пока они не оказываются почти в ней. Заросли из корабельных мачт такие же густые, как она помнит, – грозный плавучий лес. Возвращение вызывает у Амары странное чувство. Она не была на полуострове с тех пор, как впервые встретила здесь Деметрия, четыре года назад.

Кажется, Плиний молодеет на глазах, когда спрыгивает на берег в стремлении поприветствовать коллегу, командовавшего флотом в его отсутствие. Для Амары это оборачивается долгим ожиданием на набережной, поскольку Плиний забыл послать за повозкой, чтобы отвезти ее на виллу. Она прогуливается взад и вперед, рассматривая огромные корпуса кораблей, глядя на залив и слушая крики чаек. Капитан, который доставил их из Остии, крутится неподалеку, не сводя с нее глаз и, очевидно, не решаясь заняться своими делами, пока она не окажется в безопасности. Амара не взяла с собой из Рима никого из сопровождающих, сказав Деметрию, что в этом нет нужды, с учетом того, сколько слуг у Плиния и Юлии. Она не упоминала – хотя подозревает, что ее патрон и сам догадался, – что не желает, чтобы в Риме узнали о том, какое положение она занимала в Помпеях. Одно дело, если до ее служанок дошли слухи о том, что их госпожа когда-то была рабыней в борделе, и совсем другое, если бы они пробрались к «Волчьему логову», чтобы увидеть это место своими глазами.

Осознав свою оплошность, Плиний в кои-то веки приносит извинения.

– Хотя я не понимаю, почему ты не позвала меня, – восклицает он, когда его раскаяние утихает. – Надеюсь, с Деметрием ты не такая робкая. Ты имела полное право пожаловаться на то, что тебя оставили в одиночестве.

Не желая указывать на то, что ее предусмотрительный жених не оставил бы ее часами бродить одну среди матросов, Амара лишь улыбается в ответ. Повозка везет их по крутому склону мыса к поместью Плиния. Фигура дородной женщины в желтом, ждущей их у ворот виллы, становится все более отчетливой по мере их приближения. Это Плиния, сестра адмирала, ожидающая прибытия своего брата. Рядом с ней стоит юноша. Амара понимает, что это, должно быть, сын Плинии, который, как она припоминает, был совсем ребенком во время ее прошлого визита. Плиний обнимает их обоих, берет лицо сестры в руки и целует ее в лоб с трогательной привязанностью.

– Ты помнишь Амару? Мою вольноотпущенную?

– Конечно. – Плиния вежливо целует воздух у щеки Амары. – Поздравляю с помолвкой, моя дорогая. Деметрий – достойный человек.

Амара понятия не имеет, рассказывал ли Плиний своей почтенной сестре о том, как он нашел Амару и где она жила в Помпеях. Хотя и подозревает, что Плиния успела привыкнуть к эксцентричности брата.

Амара следует за ними в дом. Племянник адмирала Цило – долговязый юнец, слишком худосочный на фоне своего тучного дяди. Он цепляет Плиния за локоть в попытке привлечь его внимание, прежде чем оно неизбежно обратится на очередную книгу.

– Если у тебя есть минутка, дядя, я хотел бы обсудить с тобой из Ливия…

Заинтересованный упоминанием книги, Плиний следует за племянником в комнату дальше по коридору, оставив двух женщин наедине.

– Ну вот, до обеда им есть чем заняться, – замечает Плиния со смешком. – Может быть, ты хочешь принять ванну? Морские путешествия так утомительны.

– Это было бы замечательно, спасибо.

Они проходят в сад, окаймляющий атриум, – первый из нескольких в поместье Плиния, как помнится Амаре. Колоннада расписана сценами из Троянской войны. Амара замечает изображение Менелая, возвращающего Елену, и отворачивается, вытесняя Сатурию из своих мыслей. Чтобы отвлечься, она смотрит на картину с сестрой Елены, Клитемнестрой. Мстительная царица, победно воздев руки, стоит над ванной, залитой алой кровью ее мужа Агамемнона. У ее ног по-гречески начертан девиз: «Мечом он нанес удар, от меча и пал». Если бы Амара заказывала подобную картину, в качестве модели для Агамемнона, царя Микен, она взяла бы Феликса.

– Я так рада, что Деметрий наконец-то нашел женщину, которая так предана, – говорит Плиния, прерывая раздумья гостьи. Амара гадает, скольких сожительниц ее патрона довелось повстречать сестре адмирала.

– Плиний рассказывал мне, какая ты заботливая. И, как я вижу, ты довольно молода? Так что, я уверена, с годами ты станешь для него огромной поддержкой.

В тоне Плинии звучит участие, однако Амара, услышав, что ей придется ухаживать за будущим мужем, возражает:

– Деметрий энергичнее любого человека, вдвое моложе себя.

– Конечно, моя дорогая.

Плиния сжимает руку Амары с благожелательностью, в которой, однако, есть что-то покровительственное. Они проходят во второй сад – тот, который Амаре запомнился лучше всего благодаря длинному декоративному пруду.

– А вот и Миртала. – Плиния жестом указывает на служанку. – Теперь ты на ее попечении.

Амара следует за босой служанкой. Ванны здесь еще роскошнее, чем в доме Деметрия. Она с тоской думает о том, каково ей будет, вернувшись в Помпеи, лишиться этого уединения и быть вынужденной пользоваться общественными банями Юлии. Амара позволяет раздеть себя и отвести в теплый предбанник, где ее тело натирают маслом и массируют, а Миртала умело счищает с нее пот и грязь, оставшиеся после путешествия. Погружение в теплый бассейн настолько расслабляет, что она опасается задремать. Изгиб ванны позволяет ей лечь на спину, упираясь головой в плитку. На другом конце вода стекает каскадом, музыкальный плеск которого дарит покой. Ее окружают мозаики с изображением морских обитателей, лучи света пляшут по ним, отражаясь от поверхности воды.

К тому времени, как Амара готова отправиться в отведенные ей Плинией комнаты – те самые, где обычно останавливается Деметрий, – все ее сундуки и сумки с вещами из Рима разгружены. Она садится на край кровати, пытаясь представить здесь своего патрона. Стены украшают сцены из легенды о Минотавре, над кроватью изображена спящая Ариадна, брошенная на острове Наксос, и корабль Тесея, тающий вдали. Амара смотрит на фигурку спящей девочки. Скоро она увидит свою дочь. Она увидит Руфину.

Напряжение охватывает тело Амары, совсем недавно расслабленное в ванне. Она пытается выпустить чувства на волю, признать боль, которую скрывает без малого год. Не прикажи она себе выкинуть из головы Руфину, не смогла бы жить в Риме. Амара не была близка с дочерью с тех пор, как та была младенцем. И теперь она уже предчувствует новую разлуку, понимая, что вместе они проведут всего несколько недель. Руфина не узна́ет ее, когда они встретятся, и не вспомнит о той связи, которая когда-то была между ними. Да и как она может, если ей было всего два года? Амара меняет положение, встав коленями на кровать. Она проводит пальцем по картине на стене. Уплывающий корабль Тесея как ноготь ее большого пальца. Легкие мазки кисти, тонкие, как волоски, обозначают весла; Амара, прищурившись, смотрит на них, потом прижимается лбом к прохладной штукатурке и закрывает глаза. Ее захлестывают тоска и чувство вины. Деметрий не то, что Руфус, которого она лишь терпела, не испытывая любви и уважения. Ее патрон сделал для нее больше, чем любой мужчина на всем свете, даже больше, чем Плиний. Брак с ним даст ей уверенность, о которой она мечтала каждый день со смерти отца. И все же она не любит Деметрия так, как любила Филоса. А еще она так и не выполнила обещание, данное Филосу, – не нашла способ освободить его.

Амара спрыгивает с кровати и роется в одной из сумок, пытаясь найти подарки, которые купила для Руфины, и вид этих сокровищ помогает ей немного успокоиться. По крайней мере, ее дочь ни в чем не нуждается, даже если ей не хватает материнского тепла. Руфина, в отличие от Амары, никогда не столкнется с нищетой. И, возможно, однажды, если получится убедить Деметрия, она станет его наследницей. Мелькнувший в сумке кусок ткани винного цвета заставляет Амару замереть. Это зимний плащ, который она купила для Филоса. При виде него спокойствие покидает ее, и чувство вины снова поднимается на поверхность. Она резко отворачивается, позволяя содержимому сумки вывалиться на пол, и выходит из комнаты.

Она видит Плинию в столовой, расположенной над садами, в компании с незнакомым мужчиной. Они с удовольствием опустошают блюдо с инжиром и орехами и над чем-то смеются. В отсутствие Деметрия Амара стесняется прервать беседу, но тут Плиния замечает ее и подзывает к себе.

– Это вольноотпущенная моего брата, Плиния Амара, – говорит она своему спутнику. – Скоро она станет женой Деметрия. Амара, а это Маркус Децим, который был с моим братом в Испании, когда тот исполнял там роль прокуратора.

Марк прикладывает руку к сердцу, вежливо приветствуя ее. Он моложе Плиния, крепко сбит, с темной бородой.

– Как ты думаешь, может быть, твоему жениху – будь он здесь – удалось бы оторвать сына и брата нашей дорогой подруги от их занятий? Мы потерпели поражение.

– Мы можем привлечь его на голос Амары, – говорит Плиния, хлопая в ладоши. – Именно ее секретарские умения так высоко ценятся и Деметрием, и моим братом.

Тон Плинии живой и решительный. Она не допускает и мысли об ином прошлом Амары, какие бы слухи ни доходили до Маркуса.

– Восхитительная перспектива. Разве Цило не изучает Ливия? Возможно, Амара могла бы почитать его нам за ужином. Может, хоть это выманит нашу парочку.

– Если ты не возражаешь, дорогая. – Плиния улыбается Амаре.

– Почту за честь.

Плиния жестом подзывает одного из рабов, диктуя сообщение, которое нужно доставить ее брату. Амара присаживается на край кушетки, ни на что особо не рассчитывая. Она почти уверена, что Плиний и его племянник откажутся присоединиться к ним, но, похоже, адмиралу действительно нравится ее голос, потому что вскоре он приближается к ней в сопровождении племянника и раба, нагруженного тяжелым свитком. Ливий незнаком Амаре, и ее немного пугает перспектива читать вслух на латыни, а не на греческом, чего обычно требует Плиний.

– Амаре нравится быть полезной, – говорит Плиний своему другу Маркусу, наблюдая за тем, как раб помогает ей подготовить свиток к чтению. – У нее музыкальный голос. Не слишком высокий, что обычно раздражает в женском голосе и отчего его трудно выносить, когда пытаешься вникнуть в смысл текста.

Плиния закатывает глаза. Очевидно, ее собственный голос в какой-то момент показался брату неподходящим. Амаре интересно, какими они были в детстве.

– Надеюсь, что латынь в моем исполнении вам также понравится, – бормочет Амара, с тревогой глядя на текст. Слова громоздятся друг на друга и пестрят сокращениями, которые замедлят ее работу.

– О, – слегка разочарованно вздыхает Плиний. – Да, точно. Что ж, постарайся.

– Я уверена, что ты прекрасно справишься с задачей, – говорит Плиния в знак поддержки, о которой ее брат и не задумывается.

Племянник Цило сидит рядом с матерью, по-совиному хлопая глазами. Он не смотрит на Амару, его внимание приковано к дяде.

Амара начинает читать из раздела, указанного рабом, медленнее, чем обычно, чтобы не так заметны были ее многочисленные паузы. Она слишком сосредоточена на задаче, чтобы смотреть на Плиния, но отсутствие жалоб или хмыканья свидетельствует о том, что он не слишком недоволен. Через некоторое время Ливий становится для нее более привычным, и она немного успокаивается. Плиний заставил ее погрузиться в самый центр Второй Пунической войны, о которой ей мало что известно, кроме названия.

Повествование сбивает ее с толку. Это история Рима, и все же Ганнибал кажется лучшим полководцем, чем римский консул Фламиний, по крайней мере в той части, которую она читает. Вечерняя прохлада подбирается к небольшой компании в саду, сгущающиеся сумерки кажутся еще темнее из-за тумана, идущего с моря. Рабы молча зажигают лампы, и, хотя Плиний не проявляет ни малейшего желания уходить, Амара замечает, как беспокойно шевелится рядом с ней Плиния.

Фламиний разбивает лагерь у озера Тразимено, и Амара читает, полная ужаса, поскольку знает, что Ганнибал следит за своим врагом с гор. Римские войска, не подозревающие о нависшей над ними опасности, располагаются далеко внизу, у воды, от которой расползается густой туман, когда финикийцы обрушиваются на них: «По крикам, раздававшимся со всех сторон, римляне, даже не видя ничего, поняли, что они окружены и что спереди и с флангов их уже атакуют, не дав им ни построиться, ни надеть броню, ни достать мечи».

Амара делает паузу, чтобы перевести дух, и Плиния пользуется ею, чтобы прервать ее:

– Не самая веселая история, не так ли? И прежде чем мы все погрузимся во мрак, столь же беспросветный, как положение бедного старого Фламиния и его солдат, думаю, нам стоит прерваться на ужин.

– Плиния! – восклицает адмирал. – Что ты творишь? Как раз сейчас будут слова консула! Они важны для обучения Цило. Над ними стоит задуматься.

– Я уверена, что ты сможешь рассказать нам о том, что именно сказал Фламиний, пока мы ужинаем, – возражает ему сестра. – Пока хватит.

Амара неуверенно переводит взгляд с одного на другую.

– Было бы, несомненно, интересно услышать ваши мысли по поводу прочитанного, – обращается она к Плинию, надеясь задобрить его.

– Ну что ж, ладно, – вздыхает Плиний. – Полагаю, есть смысл прерваться и обсудить текст. Пусть принесут ужин.

Плиния кивает одному из замерших в ожидании рабов, который тут же отправляется за едой. Амара с облегчением передает свиток другому стоящему рядом слуге. Она ничуть не сожалеет, что не нужно больше напрягать голос. Быстро подают ужин. Это жареный угорь, выращенный в собственном пруду Плиниев, с гарниром из лука и чернослива. Амара ковыряется в нежной мякоти угря, подслащенной фруктами. Как и всё в Кампании, блюдо полито ферментированным рыбным соусом, вкус которого ей все еще кажется немного резким.

– Так чему ты научился, юноша? – спрашивает Маркус у Цило. – Что ты думаешь о Фламинии?

– Он поступил опрометчиво, проигнорировав столько недобрых знаков, – отвечает племянник Плиния. – И он позволил Ганнибалу сыграть на своем темпераменте.

Плиний кивает:

– Хотя в конце он хорошо себя проявил – и мы бы это услышали, если бы кое-кто не спешил набить рот угрем.

– Что сказал Фламиний? – спрашивает Амара, опережая язвительный ответ Плинии.

– Он проявил огромную храбрость, – отвечает Плиний, закрывая глаза и цитируя по памяти. – Он сказал своим людям, что их положение таково, что не спасут ни клятвы, ни призывы к богам, лишь их собственные храбрые деяния: лишь мечом можно проложить путь по телам поверженных врагов, и чем меньше боишься, тем меньше, в общем, опасность.

– Удалось ли Фламинию победить вопреки всему? – спрашивает Амара.

– Нет. Последовала резня. Пятнадцать тысяч солдат были убиты в тумане. Сам Фламиний пал от руки Дукария, пронзенный копьем.

– О, – потрясенно выдыхает Амара.

Маркуса смешит комичное выражение смятения на ее лице.

– Битва при Тразимено – одно из самых знаменитых поражений в римской истории. Сейчас уже поздновато разочаровываться.

– Нет ничего постыдного в незнании, – мягко замечает Плиний. – И нет ничего лучше, чем признать свое невежество и учиться. Всегда.

Маркус склоняет голову, соглашаясь с упреком:

– Конечно.

– Но ведь консул сказал правду, дядя, не так ли? – вступает Цило. – Страх – самый большой враг.

– Преодоление страха – вот сражение, что мы выдерживаем ежедневно. И не только на войне. – Плиний размахивает вилкой с угрем, подчеркивая свои слова. – Представьте себе все великие подвиги, не совершённые из-за страха, все жизни, прожитые наполовину. Храбрость – вот что отличает настоящего мужчину. – Он ласково смотрит на сестру: – И женщину тоже.

Наступают сумерки. В саду вдоль ленты декоративного пруда висят фонари, бросая отблески огня на воду и серебристые листья и позволяя остальному миру тонуть во тьме. Столовая – словно яркий свет в ночи, маяк в море мрака.

– Ну и как же оценить Фламиния, – спрашивает Амара, – учитывая, что он был и храбр, и глуп?

– А ты как полагаешь? – Плиний с улыбкой возвращает ей вопрос.

Амара задумывается. Перед глазами проносятся образы давно умерших людей консула, в ужасе застывших посреди тумана, в который завел их командир. Она вспоминает свою жизнь в «Волчьем логове», то, как Феликс подвергал ее опасности – а ведь у него не было недостатка в храбрости, лишь в сострадании.

– Я думаю, в том, как он относился к собственной жизни, была храбрость. Но он поступил неправильно, погубив столько других людей. Это непростительно. – Амара смотрит на Плиния, на его искреннее, такое дорогое ей лицо, черты которого сейчас смягчает свет лампы. – Однажды ты сказал мне, что эта жизнь – все, что у нас есть. И что после нее ничего не будет. В таком случае тем более нужно беречь ее.

Улыбка Плиния становится шире.

– Я рад, что ты так внимательна. – Он поворачивается к племяннику: – А каково твое мнение? Ты столь же суров, как Амара?

Но стоит Цило открыть рот, как их разговор прерывается звоном посуды, которой уставлены низкие бронзовые столики. Амара замирает, глядя на звенящие тарелки, но не успевает толком испугаться, как все успокаивается. Небольшое сотрясение земли. Все смотрят друг на друга, не слишком встревоженные, но настороженные – вдруг случится что-то худшее. Они замирают в ожидании, пока, наконец, Плиния не нарушает повисшее молчание, потянувшись за вином:

– В последнее время у нас было несколько таких случаев.

– Совершенно нормально для Кампании, – говорит Плиний Маркусу. – Нам не о чем беспокоиться. – Он снова поворачивается к Цило. – Итак… Фламиний?

Амара наблюдает за юношей, делящимся своими размышлениями с заботливой матерью и дядей, и старается подавить нарастающее беспокойство. Землетрясение и все эти разговоры о страхе заставили ее вспомнить о Руфине, об угрожающей ее дочери опасности в лице шантажиста Феликса. Строки письма Филоса с упоминанием расходов, возникших по непредвиденным причинам, снова тревожат ее. Оставаться здесь, в Мизене, надолго – значит избегать проблем, а точнее, проявлять трусость. В конце концов, что страшного в том, что она увидит свою дочь? Или Филоса?

Мысль о них обоих навевает на нее невыразимую тоску. Так бывает всегда. Чем ближе она к Помпеям, тем труднее не вспоминать о том, чем она пожертвовала. Амара прикрывает глаза рукой и понимает, что Плиния наблюдает за ней.

– Кажется, ты немного устала, моя дорогая, – ласково произносит сестра адмирала.

Обернувшийся Плиний разглядывает Амару, словно новый экземпляр, который нужно изучить для его «Естественной истории».

– Что ж, море может утомить тех, кто к нему не привык. Когда мы дочитаем отрывок про битву до конца, тебе, наверное, стоит отправиться спать. Не хочу, чтобы Деметрий подумал, что я эксплуатирую его невесту.

Он подзывает раба, держащего свиток, нетерпеливым жестом, возможно опасаясь, что Амара заснет раньше, чем успеет дочитать ту часть, которую он хочет услышать.

– Она еще толком не поела! – протестует Плиния.

– Она очень мало ест. Ты ведь не возражаешь, правда, Амара?

– Я вполне готова читать, – заверяет обоих спорщиков Амара, поглядывая на ухмыляющегося Маркуса. Плиния фыркает, недовольная братом, прекрасно понимая, что Амара не может дать ему другого ответа.

Амара погружается в самое пекло битвы, читает слова консула, недавно процитированные Плинием, и повествует о смерти Фламиния. Однако Плиний не выполняет своего обещания остановиться на этом, и ей приходится также читать о реакции Рима на поражение и о разрушительном походе Ганнибала через Италию в Кампанию. Раб с масляной лампой стоит рядом с Амарой, освещая текст, а в темноте поют сверчки. Трудно представить, что тихие поля и долины этого полуострова пылали, клубясь дымом, когда Ганнибал разрушал города и деревни, уничтожая всякого, кто осмеливался встать у него на пути. Она прерывается, чтобы откашляться, потому что голос охрип после долгой работы, и Плиния вмешивается снова:

– Спасибо, Амара. Ты читала великолепно. Теперь тебе нужно отдохнуть.

Плиний, вырванный из раздумий, в которые его погрузил Ливий, явно не рад перерыву, однако не спорит. Все поднимаются вслед за Амарой, желая ей спокойной ночи.

– Я тоже удаляюсь, – говорит Плиния. – Оставим мужчин рассуждать о войне.

Две женщины идут по тонущей во мраке колоннаде сада, слуги суетливо бегут впереди, освещая им путь. Плиния останавливается у покоев Амары, и рабы окружают их коконом света.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь, моя дорогая. Обещаю, что не позволю брату заставлять тебя столько читать каждый вечер.

– Для меня всегда огромная радость и честь находиться в вашем доме, – говорит Амара, прикладывая руку к сердцу. – Но я уже почти год не видела свою дочь, а через несколько месяцев я выхожу замуж. И для меня важно вернуться к ней как можно скорее.

Лицо Плинии едва различимо в тени, но Амаре известна ее история. Деметрий как-то рассказывал ей, что Плиния ушла от жестокого мужа, чтобы воспитывать единственного сына в Мизене под защитой его могущественного дяди.

– Я понимаю. – Плиния кивает. – Наши дети – главная ценность. Сколько лет сейчас твоей дочери?

– Ей три года.

– Ах, какая славная пора. – Плиния улыбается. – Хотя Цило в этом возрасте был озорником. Не давал мне ни минуты покоя. Я подкинула его брату только после того, как мальчик научился читать. Я знала, что до этого им нечего будет сказать друг другу. – Обе женщины смеются, и Плиния, наклонившись, обнимает Амару. – Я позабочусь о том, чтобы ты смогла отправиться в Помпеи к своей дочери при первой же возможности. – Плиния жестом велит одной из стоящих рядом служанок остаться с Амарой. – Спокойной ночи, моя дорогая.

– Спокойной ночи. И спасибо.

Сестра адмирала уходит в свои покои, оставляя Амару с молчаливой незнакомкой. Служанка робко указывает лампой на дверь, и Амара открывает ее, ступая в холодную комнату. Девушка помогает ей раздеться, сама собираясь устроиться в изножье кровати на случай, если госпоже что-то понадобится ночью. Амара отказывается, лишь просит ее зажечь еще одну лампу перед уходом. Когда служанка удаляется, Амара смотрит на мерцающие фрески на стене, и фигура Минотавра кажется ей еще более зловещей во мраке. Но не образ чудовища преследует ее, когда она засыпает. Ее терзает мысль об оставленной Ариадне, незримым грузом висящая над головой.