- Все хорошо, - тихо сказал Макрон. - Отныне все будет хорошо. Ты в безопасности. Тебе не причинят вреда.

Катон медленно подошел, проходя мимо них, и посмотрел на тело Боудикки. Он увидел обломок стрелы, торчащий из ее бока, и раны на запястьях, нанесенные ей самой, теперь чистые. Выражение ее лица было умиротворенным. Кто-то закрыл ей глаза и расчесал волосы так, что они обрамляли ее лицо, словно застывшее пламя. Он наклонился, чтобы поднять орла.

- Что теперь? - спросил Макрон поверх головы Бардеи.

- Приказ был доставить Боудикку живой или мертвой.

- Но мы этого не сделаем, не так ли, брат? - В тоне Макрона была решительная твердость, не терпящая возражений. Он звучал почти с угрозой, подумал Катон.

- Нет, мы не станем. Ее следует почтить как царицу, а не обращаться с ней как с рабыней или преступницей.

- Я согласен, - сказал Макрон. - Дай мне руку.

Он осторожно отвел Бардею и усадил ее на ближайшую скамью, прежде чем указать на вязанки дров для растопки, сложенные у стены чертога. - Для начала этого будет достаточно.

Катон поставил орла, и два римских офицера молча сложили растопку вокруг носилок, затем окружили их скамьями и столами. Макрон подошел к ближайшему очагу и носком калиги отодвинул пепел в сторону, пока не увидел красное свечение углей. Он взял несколько сухих стеблей камыша с пола и скрутил их в прут, прежде чем встать на колени, чтобы поднести его к углям и осторожно подуть. Они вспыхнули красным, затем оранжевым, прежде чем вспыхнуло крошечное пламя. Оно перекинулось на импровизированный факел, и он встал и подошел к Бардее.

- Вот. Это следует сделать тебе.

Рука Бардеи дрожала, пока она приближалась к носилкам, и Макрон подошел к ней и поддержал ее руку своей, когда она поднесла пламя к растопке у подножия носилок. Хрупкие веточки и стружки не сразу разгорелись. Как только огонь занялся, он взял прут и пошел в сторону чертога, воткнув его в соломенную крышу. Та быстро разгорелась, и дым закружился в луче света наверху.

- Пойдем, - сказал Катон, беря орла под мышку. На мгновение он испугался, что Бардея может прыгнуть на костер своей матери, но она опустила голову и отвернулась. Макрон обнял ее за плечо, и они втроем направились к дальнему концу чертога и отодвинули дверь.

Агрикола взглянул на девушку, но ничего не сказал, когда они с Макроном прошли мимо него к воротам в частоколе.

Оглянувшись назад в сторону чертога, Катон увидел, что костер горел, и пламя тихо ревело, пожирая тело. Еще больше пламени быстро распространялось по соломе, и волна жара хлынула к нему.

- Кто она? - спросил Агрикола, кивнув в сторону Макрона и его дочери.

- Рабыня, - сказал Катон. - Теперь она пленница центуриона.

- А тело?

- Одна из дочерей Боудикки. Другая умерла несколько месяцев назад. Эта же была убита в бою вчера. Как и ее мать.

- Боудикка мертва?

- Вскоре после того, как началась первая атака, по словам девушки. Мятежники подняли ее тело и бросили в воду.

- Девушка сказала, где?

Катон покачал головой.

- Жаль. Так мы никогда не найдем тело.

Катон отвернулся.

- Я хочу, чтобы это место было сожжено. Все здания. Все лодки. Все, что осталось от укреплений. Не должно остаться и следа от Лингомары. Понимаешь о чем я?

- Да, господин.

- Выполняй, трибун. - Катон обменялся салютом и отправился вслед за своим другом.

******

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Лондиниум

- Ты хорошо постарался, вернув орла Девятого, - наконец вымолвил Юлий Классициан, любуясь сверкающим украшением на своем столе, куда его поместил Катон.

- Нам повезло, что мы его нашли, господин.

- Но нам не так повезло с Боудиккой. Никаких следов ее тела, говоришь? - спросил прокуратор. - Кроме истории, которую вам рассказали о том, что ее сбросили в воду.

- Ни одного, господин, - ответил Катон. - Мы обыскали тела врагов. Женщин было очень мало. Некоторые были слишком сильно обожжены, чтобы их можно было опознать, но ни на одной из них не было никаких украшений, какие следовало бы ожидать от их царицы. Но, с другой стороны, такие предметы могли быть сняты ее людьми. В любом случае, она умерла в Лингомаре, и мы не смогли вернуть ее тело, чтобы преподнести его наместнику.

- Бывшему наместнику, - поправил его Классициан.

За те месяцы, что Катон последний раз был в Лондиниуме, многое изменилось. Светоний покинул Британию, а Классициан был назначен исполняющим обязанности пропретора на его место. Поликлету потребовалось совсем немного времени, чтобы прийти к выводу, что Светоний поступил безрассудно, взяв с собой так много людей для завоевания Моны, оставив остальную часть провинции с опасно недостаточным количеством войск для поддержания порядка среди племен, которые ошибочно считали дружелюбными или умиротворенными. Опустошение Лондиниума и других городов и поселений потрясло вольноотпущенника, как и жестокая политика Светония после победы над армией мятежников, которая больше напоминала месть, чем восстановление порядка. Соответственно, Поликлет воспользовался полномочиями, предоставленными ему Нероном, чтобы освободить Светония и отправить его обратно в столицу, чтобы объясниться перед императором.

- Да, господин, бывшему наместнику.

Классициан откинулся на спинку изящно обитого кресла, унаследованного им от предшественника, и сложил руки.

- Жаль, что тебе не удалось убедить ее сдаться. Это могло бы помочь реабилитировать Светония, если бы он смог представить ее Нерону.

Катон осознал, к чему клонится разговор. Исполняющий обязанности наместника пытался выяснить, насколько далеко зашел Катон в мстительной политике Светония, и Катон был полон решимости защитить его действия. - Поверьте мне, если бы я мог убедить ее, я бы это сделал. Мы дали ей все шансы, вплоть до дня последнего штурма. Она предпочла умереть, чем сдаться, господин. Это прискорбно не только потому, что это означает, что нет пленника, которого можно было бы провести по улицам Рима, но и потому, что это привело к такому количеству смертей, которых можно было бы избежать, когда стало ясно, что восстание провалилось. Спасение жизней было для меня главным, когда я приступил к прекращению сопротивления иценов.

- Ну, да... вполне. Бессмысленное истребление варваров пагубно сказывается на налогах, которые мы могли бы с них взыскать.

- Это было и у меня на уме, господин, - сухо ответил Катон.

- Я вижу это из комментариев в твоем отчете о проявлении милосердия к триновантам и иценам. Тебе повезло, что твой отчет читаю я, а не Светоний. Думаю, твой подход его не особо-то впечатлил бы.

- Почти наверняка.

- В таком случае ты либо безрассудный человек, либо тот, кто ставит принципы выше личного продвижения.

- Или тот, кто перестал заботиться о том, как воспринимаются его слова, до тех пока они точны, господин. В своем отчете я просто указал правду. Люди племен достаточно настрадались. Если их подтолкнуть еще дальше, мы только спровоцируем новые восстания. Больше зверств. Больше мести. Больше кровопролития... Меньше налоговых поступлений.

Классициан улыбнулся.

- Действительно. Мне кажется, что я мог бы использовать кого-то с твоим пониманием провинции и ее людей в своем штате. Нужно многое сделать, чтобы восстановить порядок и перестроить наши отношения с людьми, которыми мы правим. Для этого нужны люди с такими качествами, которые я вижу в тебе. Если ты готов отказаться от своей военной карьеры и заняться административными обязанностями, я уверен, ты обнаружишь, что эта работа дает тебе достаточно возможностей для воплощения твоих принципов и мечтаний в жизнь. Это также может быть довольно прибыльным. Что ты скажешь, Катон?

- Это щедрое предложение, господин. Я ценю его, правда.

- Но...

Теперь настала очередь Катона улыбнуться. - Но я измотан, господин. По правде говоря, я устал от этого острова. И… Был момент во время той последней вылазки, когда я был уверен, что мне конец. Один из их воинов прорвался к палатке штаба и бросился на меня. Я никогда не видел такой первобытной ярости и ненависти на лице человека. Я был в ужасе. Этот человек был диким. Эти люди – варвары. - Он содрогнулся от воспоминаний о своей почти неминуемой смерти, прежде чем сумел отогнать их. - Как бы я не восхищался многими качествами бриттов, я устал от их мелких племенных распрей и высокомерной воинственности. Возможно, вы не были здесь достаточно долго, чтобы понять это, но вы скоро поймете, что, хотя мы ими правим, они все еще считают себя выше нас.

- Выше? - усмехнулся Классициан. - Клянусь всеми богами! Они живут в грубых хижинах. У них нет письменности. Никакого понимания культуры, цивилизации или верховенства закона. Каждая армия, которую они посылали против нас, была основательно разбита, а каждое укрепление взято штурмом и разрушено. Они – сама суть всего, что мы покорили.

- Каждое слово из этого правда. Но у них нет интеллекта, чтобы понять это. У них есть высокомерие, которое может сравниться только с нашим собственным. Разница в том, что мы можем оправдать свое гораздо более убедительно. Они – побежденный народ. Они должны это понять и принять, но они этого не сделают. Вам будет трудно с этим справиться, господин. Я бы начал с Веллоката. Его нужно будет немного приручить. Нам повезло, что Боудикка сделала из него врага. Его разведчики оказались нам полезны, но мне пришлось позаботиться о том, чтобы он держался подальше от иценской территории как можно дальше из-за страха того, что он может с ними сделать. Теперь, когда Боудикка мертва и восстание окончено, он может стать препятствием для восстановления мира в регионе.

Классициан вздохнул.

- Кажется, мы хорошо умеем заключать союзы с теми, кого нам приходится впоследствии уничтожать, чтобы добиться желаемого нами мира.

- Это старая история, господин. Я не думаю, что это когда-либо изменится для какой-либо империи в будущем.

- Я полагаю, что нет.

- Я желаю вам всего наилучшего, - продолжил Катон. - Если бы я был на десять лет моложе, я бы, возможно, принял ваше предложение. Но я служил Риму солдатом почти двадцать лет без перерыва. Я заслужил отдых. Вот почему я прошу, чтобы моя отставка с действительной службы была принята немедленно.

Удивление боролось с раздражением на лице Классициана, прежде чем он ответил.

- Ты нужен здесь, префект. Это твой долг.

- Со всем уважением, господин, я больше не нужен. Восстание подавлено. Легионеры и другие подразделения вернулись на свои базы, а я оставил Восьмую Иллирийскую когорту в Камулодунуме под командованием центуриона Галерия. Он хороший офицер. Прекрасно способен поддерживать порядок в этой части провинции. В Риме полно людей, ожидающих возможности командовать вспомогательной когортой, так что вы достаточно легко меня замените. Все, о чем я вас прошу, это чтобы вы дали мне разрешение покинуть Британию и вернуться в Рим.

Прокуратор некоторое время пристально смотрел на Катона, прежде чем вздохнуть. - Хорошо. Я составлю для тебя сопроводительное письмо для отбытия. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Человеку, который решит отказаться от своего командования, вряд ли в ближайшее время предложат другое. Ты отдохнешь, префект Катон, но это может продлиться дольше, чем ты считал необходимым. У меня не сложилось впечатления, что ты создан для жизни мирного квирита.

- Мне придется самому выяснить, правда ли это, господин.

- Очень хорошо. Должен сказать, что я разочарован твоим решением. В то же время ты, безусловно, заслужил перерыв, и я желаю тебе всего наилучшего в этом отношении. Ради Империи я надеюсь, что как только ты достаточно отдохнешь, тебя будет ждать другое назначение. Я подозреваю, что в какой-то момент ты снова понадобишься.

- Я уверен, что Империя сможет обойтись без меня до тех пор, господин.

Они обменялись улыбками, прежде чем Классициан указал на дверь таблиния. - Можешь идти. Да даруют тебе боги быстрое и безопасное возвращение домой.

******

- Рим? - обеспокоенно ответила Клавдия, как только Катон рассказал подробности своей встречи с прокуратором.

- Не Рим, - сказал Катон. - Мы будем жить на моей вилле. Мы будем держаться сами по себе и наслаждаться миром, в качестве разнообразия. Я могу время от времени навещать дом в Риме. Хотя бы для того, чтобы проведать Макрона и Петронеллу. Я же сказал тебе, что вы можете жить там столько, сколько захотите?

Его друг улыбнулся. - Ты в этом уверен? Это большое место для нас троих.

- Это даст Бардее возможность привыкнуть к новой жизни. Где лучше начать, как не в Риме? Где она, кстати?

- С Луцием, в другой комнате, - ответила Петронелла.

Катон почувствовал прилив тревоги. С тех пор, как они покинули Лингомару, Бардея была тихой и угрюмой, иногда скорбя о своей потерянной семье и своих потерянных людях и прошлой жизни, иногда ожесточенной и злой и полной ненависти к Риму. Это немного смягчилось за прошедший месяц, но он все еще сохранял некоторую степень беспокойства о ее неопределенном поведении, и мысль о том, что она останется наедине с Луцием, заставила его сердце биться чаще. Он встал из-за стола в тесном помещении, которое они делили, и подошел к двери комнаты, отведенной ему, Клавдии и Луцию, тихонько открыл ее и заглянул внутрь.

Луций сидел на походной кровати на своей стороне комнаты, а Бардея была рядом с ним. Мальчик читал со свитка, четко выговаривая слова, прежде чем он выписывал их по буквам, указывая на них на свитке, чтобы Бардея могла повторить. Дверь скрипнула на петлях, и оба остановились, чтобы посмотреть на Катона.

- Что-то случилось, отец?

Облегчение в сердце Катона сменилось гордостью за то, что его сын помогает девушке сделать первые шаги в новой жизни. Когда Бардея застенчиво улыбнулась, он почувствовал искру надежды. После всего, что произошло, эта маленькая сцена обещала лучшее будущее для них всех. Будущее, которое они все заслуживали.