Коридор тянулся бесконечно.

Белый мрамор под босыми ногами был холодным, гладким, отполированным до блеска, и я видела искажённое отражение — мою фигуру, закутанную в простынь, волочившуюся за мной, цеплявшуюся, мешавшую идти быстрее, но я не отпускала её, прижимала к груди, пока слуги молча вели меня по коридорам дворца.

Две фейри-женщины с лицами без эмоций, серыми пустыми глазами шли впереди, не оборачивались, только вели мимо колонн, арок, высоких окон, за которыми виднелись сады, залитые полуденным светом, мимо других фейри, останавливавшихся, смотревших на меня с любопытством.

Я не смотрела на них.

Лишь шла, считала шаги, дыхание, выходившее рвано, слишком быстро, и пыталась не думать о том, что ждёт через несколько часов.

Первая ночь. Первое испытание. Дориан сказал — незабываемое.

Мы остановились перед резной дверью из тёмного дерева, покрытой узорами из лоз и цветов. Одна из слуг толкнула её, и она распахнулась бесшумно, открывая комнату.

Роскошную.

Стены из белого мрамора с золотыми прожилками, высокие окна с витражами, огромная кровать с балдахином из изумрудного бархата, шёлковые простыни, декоративный камин.

— Ваши покои, — произнесла одна из слуг безэмоционально. Мы подготовим вас как следует.

Она кивнула второй, и та прошла внутрь, к шкафу, и достала тёмно-зелёный бархатный халат.

— Сначала вымоем, — продолжила первая. — Потом оденем.

Я открыла рот, чтобы возразить и сказать, что вполне себе самостоятельная, но стон из соседней комнаты прервал меня на полуслове.

Глухой, сдавленный, полный боли и страданий.

Морикай.

Стон повторился громче и болезненнее, и я метнулась к двери.

Простынь развевалась за мной, едва держалась, но я не остановилась, побежала направо, туда, откуда доносились звуки.

— Стойте! — крик слуги позади. — Вам нельзя!

Но я их уже не слышала, метнулась к стражам, преграждавшим путь, вернее резко присела и проскользнула под скрещёнными копьями, а потом нырнула в дверь.

Комната была залита дневным светом. Но несмотря на это повсюду были зажжены свечи на столике, на подоконнике, в канделябрах, отбрасывавшие мягкий золотистый свет на стены, на пол, на фигуру, стоявшую у окна.

Морикай.

Он стоял спиной ко мне, держась за подоконник обеими руками, пальцы сжимали камень так сильно, что костяшки побелели, голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное, тяжёлое, и я видела, как окровавленная грудь вздымалась и опускалась.

Рядом с ним стоял фейри в простых серых одеждах, лицо сосредоточенное, руки в крови по локоть, он держал иглу с нитью и склонялся над столом, где лежали инструменты: ножи, щипцы, флаконы с жидкостями.

На полу лежали тряпки.

Десятки окровавленных тряпок, брошенных в таз с водой, и вода была алой, почти чёрной.

Лекарь обернулся, когда я ворвалась, и на лице мелькнуло раздражение.

— Вам нельзя здесь, — произнёс он жёстко. — Уходите. Я работаю.

— Верена, — голос Морикая прозвучал хриплый и надорванный, — Уйди. Пожалуйста.

— Боги, — прорвалось из меня, едва слышно.

Морикай обернулся через плечо, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что-то тёмное, измученное.

— Уйди, Верена, — повторил он тише. — Не смотри на это.

— Нет, — я шагнула ближе, к столу, где лекарь уже поднял иглу, готовясь зашивать рану на боку, из которой виднелись белые кости. — Я останусь.

Лекарь вздохнул раздражённо, но не стал спорить, склонился к Морикаю, и игла вошла в кожу, протянула нить.

Морикай застонал — коротко, сдавленно, — и подоконник чуть не треснул под его пальцами.

Я подошла к нему, встала рядом, и моя рука потянулась сама, легла на его плечо — осторожно, боясь причинить боль, но твёрдо, показывая: я здесь, ты не один.

Он дрогнул под прикосновением, посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что-то — благодарность, смешанная с болью.

Лекарь продолжал работать — игла входила и выходила, стягивая края раны, и каждый стежок отзывался новым стоном, который Морикай пытался сдержать, кусая губы до крови, но некоторые вырывались, глухие, надорванные.

— Почти закончил, — пробормотал лекарь безэмоционально. — Ещё несколько швов.

Морикай кивнул, не в силах говорить, и мои пальцы сжали его плечо сильнее.

— Дыши, — прошептала я. — Просто дыши. Скоро закончится.

Его взгляд встретился с моим, и что-то в серебряных глазах вспыхнуло, погасло, но он кивнул, и дыхание стало ровнее, медленнее, синхронизировалось с моим.

Последний стежок.

Игла прошла, нить затянулась, и лекарь обрезал её, отступил, вытирая руки о чистую ткань.

— Готово, — объявил он. — Рана зашита. Настойка для восстановления на столе. Выпейте через час. Повязку не снимать три дня.

Он начал накладывать бинты — длинные полосы белой ткани, обматывая ими торс Морикая, закрывая рану, и я видела, как ткань тут же пропитывалась розоватыми пятнами. Кровь всё ещё сочилась, но меньше, слабее, и это не могло не радовать.

— Отдыхайте, — добавил лекарь, собирая инструменты в сумку. — Берегите силы. Вам понадобятся.

Он вышел, закрыл дверь за собой, и мы остались одни.

Морикай всё ещё стоял у окна, держась за подоконник, дышал тяжело, и я видела, как пот блестит на лбу, на шее, как руки дрожат от напряжения.

— Присядь, — сказала я тихо. — Ты упадёшь.

— Не упаду, — прорычал он, но голос был слабым, и когда я коснулась его руки, он не сопротивлялся, позволил увести к кровати, опустился на край, и я села рядом, не отпуская его руку.

Тишина протянулась тяжёлая, полная невысказанного, и я смотрела на наши руки, переплетённые, на руну на моём запястье, светившуюся тускло, на его руну, такую же.

Связаны магией, сделкой, судьбой.

— Зачем ты это сделала? — Его хриплый голос, прорвал тишину. — Это глупость, Верена. Я мог бы...

— Не мог, — оборвала я жёстко и посмотрела на него. — Ты не в том состоянии, чтобы бороться с Королём. Ты еле стоял! Истекал кровью! Ты истощён! И не надо мне рассказывать про хвалёное здоровье фейри и их неисчерпаемый фонтан жизненных сил и магии. Он убил бы тебя за секунды!

Морикай сжал челюсти.

— Я справился бы...

— Нет! — Я вскочила, встала перед ним, и в душе вспыхнула жгучая ярость. — Не справился бы! Перестань! Перестань делать вид, что ты непобедим, когда умираешь!

Слова взорвались, эхом отдались по комнате, и он замер, посмотрел на меня, и что-то в серебряных глазах дрогнуло, сдалось и потухло.

Я выдохнула, заставила голос успокоиться и села обратно.

— Из безвыходной ситуации я постаралась взять максимум, найди выгоду, — произнесла я тише.

— И в чём же выгода? — спросил он через время, и в голосе слышался скепсис.

Я подняла руку, показала пальцы.

— Первое: у тебя появился шанс. Настоящий. Помощь от Короля. Да, это не тот король, который нам нужен, но его магия сильна, и он может знать то, чего не знаешь ты, или увидеть то, что ты упустил. Не важно, главное один из сильнейших фейри подгорья тебе поможет.

Пауза, ещё палец.

— Второе: я, возможно, найду путь к своей магии. Дориан сказал — эликсир работает. Пробуждает силу. Может, через испытания она проснётся. Некромантия О'Киф. И я наконец стану сильной и смогу себя защитить. А также это ещё один шанс на то, чтобы снять с тебя проклятие, мёртвые знают такие секреты, которые нам и не ведомы, поэтому я готова за это побороться.

Морикай смотрел на меня долго, и на лице читался терпение.

— Это глупость, — выдохнул он наконец. — Надежда на то, чего может не быть. Ты рискуешь жизнью ради призрачного шанса...

— Глупость, — оборвала я, и голос взорвался, зазвенел по комнате, — была не сказать мне, что тебя проклял собственный отец!

Он замер, и лицо потемнело, брови сошлись на переносице, и между ними пролегла глубокая складка. Живое крыло дёрнулось, слегка раскрылось, причинив боль, и тут же аккуратно сложилось.

— Почему ты скрыл, что ты сын Короля Тьмы! Принц! Наследник трона! — Голос стал тише. — Всё это время ты молчал, не говорил. Я думала... я не знала...

Слова застряли в горле, и я отвернулась, не в силах смотреть на него.

— И что бы это поменяло? — спросил он тихо, устало. — Если бы я сказал? Что бы изменилось, Верена?

Я резко обернулась.

— Может, и поменяло бы! — выплюнула я. — Может, я бы поняла, почему ты так отчаянно ищешь лекарство! Почему прячешься в соборе сотни лет! Почему... — Голос сорвался. — Почему ты так одинок.

Тишина упала тяжёлая, и он смотрел на меня, не отрываясь, и в глазах плескалось что-то, чего я не могла прочесть. Наконец Морикай тяжело выдохнул, опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, окровавленные, забинтованные.

— Я не сказал, — произнёс он тихо, и голос был полон тьмы, — потому что это не имело значения. Для тебя. Для того, кем я стал.

Пауза, пальцы сжались в кулаки.

— Я больше не принц. Это осталось в прошлом. Вместе с троном, с отцом, с тем, кем я был когда-то. — Он поднял взгляд, встретился с моим. — Я изгнанник, предатель, проклятый фейри, прячущийся в руинах и умирающий по кусочкам. Вот кто я сейчас.

Я отчаянно опустилась перед ним на корточки, и руки легли на его колени.

— Не смей обесценивать себя. Ты тот, кто вырвал меня с костра, — прошептала я. — Кто укрыл в соборе. Кто дрался за меня. Кто пришёл, когда никто другой не пришёл бы.

Его глаза закрылись, и вырвалось рваное дыхание.

— Я чуть не опоздал, — выдохнул он, и голос надломился. — Очнулся на той поляне, весь в крови, один среди мёртвых. Думал... думал, что ты мертва. Что он забрал тебя и...

Он замолчал, сжал челюсти.

Я сжала его колени сильнее.

— Как ты нашёл меня? — спросила я тихо. — Как попал сюда? Весенний Двор за границами. Охраняется магией.

Морикай усмехнулся — горько, без радости.

— Я фейри старшей крови, Верена, — произнёс он. — Думаешь, я не знаю дороги в свой мир? В любой Двор?

Он сунул руку за пояс, показал мне что-то на ладони — маленький камушек, чёрный, с серебристыми прожилками.

— Камень создаёт порталы. Не важно, какой Двор. Я просто... пришёл.

Рука сжалась в кулак.

— Но когда я увидел его. Над тобой. Его руки на тебе. Как ты кричишь... — Голос сорвался, кулак сжался так сильно, что осколки камня впились в ладонь, кровь потекла между пальцев. — Я хотел убить его. Разорвать. Стереть с лица земли. Плевать на последствия. Плевать на войну.

Я дотянулась, и осторожно разжала его пальцы.

— Ты пришёл, — прошептала я, и слёзы всё-таки пролились, покатились по щекам. — Умирающий, без сил, но пришёл. Ради меня.

Его рука поднялась, коснулась моей щеки, смахнула слезу.

— Всегда приду, — прошептал он. — Что бы ни было. Где бы ты ни была. Я найду тебя.

Что-то в груди разорвалось, заболело, и я не удержалась, наклонилась, обняла его — осторожно, боясь задеть раны, но крепко, прижалась лбом к его плечу, и он крепко обнял в ответ.

— Зачем на самом деле ты добавила условие про меня? — прошептал он в мои волосы. — Про исцеление. Тебе нужна была только твоя свобода и твоя спящая магия. Могла торговаться только за себя.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Потому что ты важен, — выдохнула я. — Потому что я не хочу, чтобы ты умер. Потому что, если есть хотя бы крошечный шанс спасти тебя... я возьму его.

Его дыхание сбилось, и что-то в лице дрогнуло, сломалось.

— Ты едва знаешь меня, — прошептал он. — Несколько дней. Почему...

— Не знаю, — призналась я честно. — Не знаю почему. Просто... не могу оставить тебя. Не хочу.

Тишина, и его рука поднялась, легла на мою щеку, провела большим пальцем по скуле, и прикосновение было таким нежным, таким осторожным, будто я была драгоценной и хрупкой.

— Это глупость, Верена, — прошептал он, но в голосе не было злости, только что-то тёплое, болезненное. — Ты рискуешь собой ради меня. Ради сломанного фейри, умирающего. Это...

— Мой выбор, — оборвала я. — И я его сделала. Смирись.

Его губы дрогнули, почти улыбнулись, и он притянул меня ближе, прижался лбом к моему, закрыл глаза, и мы сидели так, дыша в унисон, пока за окном солнце чуть сдвинулось, окрашивая небо в алые и фиолетовые полосы.

— Я боюсь, — признался он вдруг, и слова вышли надломленными. — Смотреть, как ты страдаешь в его испытаниях. Это...

— Я тоже боюсь, — прошептала я. — Но мы справимся. Вместе. Ты же сам сказал — команда.

Он открыл глаза, посмотрел на меня так близко, что я видела каждую искорку серебра, и кивнул — медленно, тяжело.

— Вместе, — повторил он.

***

Стук в дверь разорвал момент. Размеренный, три удара, чёткие, требовательные.

Мы оба замерли.

Морикай поднялся резко, рука метнулась к мечу на столе, но дверь уже распахнулась, и на пороге стоял фейри.

Высокий, одетый в безупречный чёрный костюм с тёмно-зелёными вышивками на воротнике и манжетах, волосы серебристые, зачёсаны назад, лицо острое, выточенное, как у статуи, без единой эмоции. Глаза цвета мха смотрели холодно, оценивающе, и от одного взгляда мурашки побежали по коже.

За его спиной стояли слуги. Те же две фейри-женщины в серых одеждах, руки сложены, лица опущены, и ещё двое мужчин с вёдрами, кувшинами, свёртками ткани.

Фейри в чёрном шагнул внутрь, и движение его было плавным, изящным, как у хищника, уверенного в своей территории.

— Леди Верена, — произнёс он, и голос был гладким, безупречно вежливым, но под ним слышалась сталь. — Я — Талвинор, главный управляющий Весеннего Дворца. Всё, что касается быта, порядка и прислуги, под моим контролем. Приказы Его Величества — мой закон.

Он склонил голову в подобии поклона, но жест был формальным, пустым.

— Пришло время подготовить вас к вечеру. Ужин с Двором. Затем... первое испытание.

Взгляд скользнул по мне — по простыне, едва державшейся на плечах, по босым ногам, по растрёпанным волосам, а потом по моим человеческим ушам, — и на лице мелькнуло что-то, похожее на брезгливость, но она быстро скрылась.

— Пойдёмте, — добавил он, протягивая руку. — Времени немного.

Морикай шагнул вперёд, загораживая меня.

— Она никуда не пойдёт, — прорычал он, и магия вспыхнула вокруг серебром. — Нам не нужны отдельные покои. Она останется в моих. Здесь. Со мной. И это не обсуждается.

Талвинор устало выдохнул, будто имел дело с капризным ребёнком, и на лице не дрогнула ни одна мышца.

— Не вам решать, милорд, — произнёс он ровно. — Приказ Его Величества. Леди Верена в отдельных покоях. Под присмотром. Это условие пребывания.

Морикай шагнул ближе, крылья распахнулись, и я видела, как живое яростно трепещет, как мёртвое скрежещет по полу.

— Плевать на его приказ...

Талвинор поднял руку едва заметно, лениво, и за его спиной стражники шагнули вперёд.

Двое.

Высокие фейри в лёгких доспехах, копья опустились, нацелились на Морикая, и я видела, как магия вспыхнула на остриях. Зелёная, опасная, готовая поразить.

— Но если вы воспрепятствуете, милорд, — продолжил Талвинор тем же ровным тоном, — мне придётся применить силу. По приказу Короля.

Морикай замер, посмотрел на копья, на стражников, и кулаки сжались готовые атаковать.

Я не думала.

Шагнула вперёд, встала между ним и копьями, и рука легла ему на грудь — осторожно, но твёрдо.

— Морикай, не надо, — прошептала я, и голос вышел мягким, умоляющим. — Это того не стоит. У нас соседние комнаты. Ты рядом. Этого достаточно.

Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах боролось что-то — ярость, желание разорвать их всех, и понимание, что это бесполезно, что только навредит.

— Тебе нужно прилечь и отдохнуть, — продолжила я тише, и пальцы скользнули вверх, к его лицу, коснулись щеки. — Залечить раны. Набраться сил. А я... пойду. Приведу себя в порядок и вернусь.

Он молчал, дышал тяжело, и я видела, как что-то в нём ломается, сдаётся.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Хорошо, Верена.

Но не отпустил, притянул меня ближе резко, обнял одной рукой, крепко, отчаянно, и губы его накрыли мои — жёстко, страстно, полные ярости и страха.

Поцелуй был диким, отчаянным, будто последним, он целовал меня так, будто боялся, что это конец, что я не вернусь, и я отвечала, целовала в ответ, вцепилась в его плечи, пока дыхание не кончилось, пока мир не исчез.

Он оторвался — с трудом, тяжело дыша, — прижался лбом к моему, и слова вырвались хрипло:

— Что бы ни происходило... — Пауза, он сглотнул. — Помни: это всё только краткий миг. Пять дней. Пять ночей. И ты свободна. Понятно?

Я кивнула, не в силах говорить, горло перехватило.

— Я вернусь, — прошептала я. — Обещаю.

Он отпустил меня — медленно, через силу, — и отступил, и я видела, как что-то в его лице сломалось окончательно, как руки в бессилие опустились.

Я развернулась и пошла к двери, где Талвинор ждал с невозмутимым лицом, только в глазах мелькнуло что-то — презрение? Удовлетворение?

Прошла мимо него в коридор, слуги последовали молча.

Последнее, что я видела, обернувшись через плечо, — Морикай, стоявший посреди комнаты, смотревший на меня тяжёлым взглядом, полным боли и чего-то ещё, заставившего сердце сжаться и гореть одновременно, под пристальным, холодным взглядом Талвинора, задержавшегося на пороге на секунду дольше, будто запоминая момент.

Потом дверь закрылась.

***

Талвинор шёл впереди, бесшумно, не оборачиваясь, слуги позади, молчаливые тени, и я между ними, босая, в простыне, цеплявшейся за ноги, и с привкусом поцелуя Морикая на губах, горьким и сладким одновременно.

Мы остановились перед комнатой. Той самой, куда меня привели изначально.

— Готовьте её, — скомандовал он слугам, не глядя на меня. — Тщательно. Его Величество ждёт безупречности.

Он вышел, закрыл дверь, и я осталась со слугами.

Четверо.

Две женщины и двое мужчин, они вошли следом, несли вёдра с водой, кувшины, свёртки ткани, флаконы с жидкостями, переливавшимися в свете свечей.

Одна из женщин подошла, протянула руку.

— Простынь, — произнесла она ровно.

Я сжала края ткани сильнее, но пальцы не слушались, дрожали, и когда она дёрнула, простынь соскользнула, упала на пол, оставив меня обнажённой перед чужими взглядами.

Никто не отвёл глаз.

Смотрели — холодно, оценивающе, без стыда, без смущения, будто я была вещью, — а потом одна кивнула второй, и они подхватили меня под руки, повели к ширме в углу комнаты, за которой виднелась ванна.

Вода была тёплой. Пахла чем-то травяным, слегка горьким, и когда они опустили меня, кожу обожгло лёгким покалыванием, заставившим вздрогнуть.

— Очищающий отвар, — пояснила одна безразлично. — Для смертных. Убирает... запах.

А потом они меня мыли быстро, деловито, руки скользили по коже — чужие, холодные, равнодушные, — намыливали волосы, тёрли мочалкой так, что кожа краснела, саднила, но я не сопротивлялась, сидела неподвижно, стиснув зубы, и смотрела в стену, пока они работали.

Вытащили, вытерли грубой тканью, повели обратно, усадили перед зеркалом.

Одна принялась расчёсывать волосы — долго, тщательно, несмотря на брезгливость, мелькавшую в серых глазах, она распутывала каждый узел, вплетала что-то в пряди, и я чувствовала лёгкие прикосновения, щекотку, будто что-то живое ползало по волосам.

Посмотрела в зеркало.

Цветы.

Маленькие, тёмно-красные розы были вплетены в белые пряди, и лепестки их двигались — медленно, едва заметно, словно дышали, и от этого ощущения по коже побежали мурашки.

— Не трогайте, — предупредила слуга, видя, как моя рука потянулась к волосам. — Они укусят, если потревожишь.

Живые цветы! В моих волосах. Боги.

Вторая служанка принесла платье. Тёмно-зелёный шёлк, длинные рукава, вырез лодочкой, прямая юбка струилась до пола и ложилась мягкими складками. Под него дали нижнее платье из тончайшего льна.

Ткань скользнула по телу прохладной мягкостью, легла идеально, облегла, но не сдавила. Когда затянули шнуровку на спине, я почувствовала себя почти в безопасности.

Может, не так страшно. Может, это просто ужин?

Я посмотрела в зеркало. Незнакомка смотрела в ответ — бледная, но красивая, в платье, делавшем её похожей на принцессу, а не на пленницу.

Может, всё будет хорошо?

Стук в дверь.

Талвинор вошёл, окинул меня взглядом с ног до головы. На губах мелькнула довольная усмешка.

— Идеально, — произнёс он. — Пойдёмте, леди Верена. Двор ждать не любит.

Я неуверенно шагнула вперёд.

— Где Морикай? — Голос задрожал. — Я хочу... хочу с ним.

Талвинор посмотрел на меня с холодным безразличием.

— Он уже на приёме. Ждёт вас там. — Пауза. — Не переживайте. Скоро увидитесь.

Коридор тянулся, сужался, расширялся, лестницы вели вниз. С каждым шагом музыка становилась громче — флейты, арфы, барабаны отбивали быстрый ритм, заразительный, он заставлял сердце биться в такт, но под мелодией слышалось что-то неправильное, диссонирующее.

Мурашки побежали по коже.

Запахи ударили раньше, чем мы дошли до дверей. Сладкие — розы, жасмин, цветочное, приторное, удушающее, смешанные с чем-то гнилым, мёртвым. Желудок скрутило, а во рту стало сухо.

Мы остановились перед огромными дверями. Высотой с три человека, резные, покрытые золотом, блестевшим в свете факелов.

Талвинор обернулся и посмотрел на меня.

— Слушайте внимательно, леди Верена, — произнёс он ровно. — Сегодняшнее испытание очень простое.

Пауза, и глаза его сузились.

— Быть гостьей на празднике Его Величества. Следовать правилам и этикету фейри. Принимать участие в развлечениях. Не обижать Короля отказом.

Голос стал холоднее:

— Любое непокорное движение, любой отказ, любое нежелание выполнять то, что от вас требуют, как от гостьи, будет засчитано как проигрыш.

Я смотрела на него, и сердце колотилось так яростно, что в ушах звенело.

— В чём подвох? — Голос сорвался, дрожал. — Слишком просто. Быть гостьей, участвовать в развлечениях... В чём подвох?

Талвинор широко и холодно улыбнулся, но проигнорировал мой вопрос.

— Когда двери откроются, вы пройдёте по центру зала к трону. Не останавливайтесь. Не смотрите по сторонам. Просто идите.

Пауза, и взгляд его впился в мой.

— Когда дойдёте до подножия трона, вы опуститесь на колени, склоните голову и коснётесь лбом пола. Замрёте и будете ждать, пока Его Величество не даст разрешение подняться. Это знак уважения и смирения. Проявите его.

— А дальше?

Он повёл пальцем, и стражники шагнули вперёд, схватились за массивные ручки дверей.

— А дальше развлекайтесь, надеюсь, вам понравится. Прошу, леди Верена, — он легонько подтолкнул меня к дверям. — Король не терпит долгих ожиданий.

Двери распахнулись. Музыка взорвалась громче, смех, голоса и крики смешались в какофонию, ударившую по ушам и оглушившую. В глаза хлынул золотой, яркий, ослепляющий свет.

Дыхание застряло в горле, но я шагнула внутрь, и тронный зал меня поглотил.

Огромный. Потолки терялись где-то высоко в тени, стены покрыты движущимися фресками — картины оживали, показывали сцены охоты, пиров, чего-то тёмного. Колонны из белого мрамора поднимались к потолку, обвиты живыми лозами, цветущие и источавшими сладкий, пьянящий аромат.

Столы тянулись рядами.

Длинные, уставленные блюдами, бокалами, свечами, горевшими сотнями и отбрасывавшими мягкий золотистый свет.

И фейри.

Сотни.

Они сидели за столами, стояли у колонн, танцевали в центре зала, и все обернулись, когда я вошла.

Красивые.

Невообразимо, нечеловечески красивые, будто ожившие картинки из сказок. Одни были изящны и утончённы, с лицами, похожими на статуи, другие странные, с рогами, крыльями, хвостами, третьи уродливые, с кожей, покрытой чешуёй, или с глазами без зрачков.

Шёпот по залу прокатился волной.

— Смертная...

— Смотрите...

— Новая игрушка...

Но я не слушала.

Взгляд метался по залу отчаянно, ища одного, единственного, и ноги шли сами, несли меня вперёд по центру, пока сердце колотилось, а дыхание сбивалось.

Морикай. Где он? Где?

И тут увидела.

Слева, за столом в стороне от трона, в тени колонны. Он сидел, одетый в чёрную рубашку и брюки, волосы убраны назад, лицо бледное, но он держался прямо. Руки лежали на столе, сжатые в кулаки, и серебряные глаза смотрели на меня — полные ярости, боли, чего-то ещё, тёмного и жгучего.

Сердце в груди разжалось, и я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

Ноги несли дальше, и трон приближался.

Он возвышался в конце зала из живых лоз, переплетавшихся, росших прямо из пола и поднимавшихся высоко, формируя спинку и подлокотники. Всё было усыпано шипами и цветами, распускавшимися и увядавшими, сменявшими друг друга, будто трон дышал.

На троне сидел Дориан.

Костюм из тёмно-зелёного бархата, расшитый золотом, облегал его фигуру идеально. Русые волосы падали на плечи мягкими волнами. В свете сотен свечей он выглядел как король из сказки — красивый, величественный и смертельно опасный.

Серебристо-зелёные глаза встретились с моими, и на губах расползлась улыбка — широкая, довольная, полная хищного удовольствия.

Взгляд мой скользнул ниже и зацепился за два трона рядом.

Они стояли по обе стороны от главного. Чуть ниже, скромнее, но такие же, из живых лоз, и цветов. На них сидели двое мужчин.

Я запнулась. Замерла на мгновение.

Близнецы.

Они были невероятно похожи на Дориана — те же острые черты лица, та же красота, нечеловеческая и завораживающая, тот же возраст. Но волосы у них были заплетены в тонкие косички, украшенные бусинами и перьями, одни тёмно-синие, другие алые, звеневшие тихо при каждом движении головы.

Один смотрел на меня с ленивым любопытством, второй с откровенным голодом, и от их взглядов озноб пробежал по коже.

Братья? Близнецы Короля?

— Не останавливайся, дорогая, — голос Дориана прозвучал мягко, но с лёгким предупреждением. — Иди.

Я вздрогнула, заставила ноги двигаться дальше и дошла до подножия трона.

Вспомнила слова Талвинора.

На колени. Лбом в пол. Жди милости.

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но я опустилась — медленно, унизительно медленно — на колени. Холодный мрамор обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья. Наклонилась ниже, коснулась лбом пола и замерла, распластавшись у их ног.

Унижение. Чистое, абсолютное унижение.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, лежала и ждала, пока сердце колотилось так яростно, что в висках стучало.

Тишина упала, и весь зал замолчал, музыка стихла, и только тихое потрескивание свечей разносилось эхом.

Потом — смех. Он взорвался и покатился волной. Фейри хохотали, хлопали, свистели.

— Как покорна!

— Смотрите, смертная знает своё место!

— На коленях у Короля!

Шаги приблизились и остановились совсем рядом.

Что-то холодное коснулось моей шеи.

Металл. Тяжёлый и ледяной, он обхватил горло, лёг плотно, не душил, но ощущался, давил, напоминал. Я услышала щелчок замка сзади — тихий и окончательный.

Ошейник.

Дориан надел на меня ошейник.

Его пальцы скользнули по цепи, свисавшей теперь на мою грудь, и легонько потянули, проверяя, как сидит удавка.

— Ничего личного, дорогая, — произнёс он мягко, почти извиняющимся тоном. — Но все люди в моём Дворе должны носить ошейники. Это не прихоть. Это традиция. Древняя. Старше меня самого.

Пауза, и он театрально вздохнул.

— Кто я такой, чтобы спорить с традициями предков? Поэтому не обессудь.

Его рука приподняла моё лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него, и в серебристо-зелёных глазах плескалась насмешка, прикрытая маской сочувствия.

— Встань, — сказал он мягко.

Я поднялась, пошатнулась, но он подхватил меня под локоть, удержал и развернул лицом к залу.

— Мои дорогие друзья! — объявил он, и голос разнёсся по залу, звонкий и торжественный. — Позвольте представить нашу гостью. Леди Верена О'Киф. Смертная. Человек.

Пауза, и он обвёл взглядом зал.

— Она заключила со мной Сделку. Пять ночей. Пять испытаний. Пройдёт все — обретёт свободу и кое-что... ценное.

Усмешка тронула губы.

— Сегодня — первая ночь. И так как я король щедрый и благородный, — голос стал чуть ироничнее, — первое испытание будет простым. И даже приятным.

Он обвёл зал рукой.

— Леди Верена должна стать гостьей на нашем празднике. Развлекаться вместе с нами. Следовать этикету. Принимать участие в наших... традиционных забавах. — Пауза. — Без отказа. Без капризов. Просто наслаждаться нашим гостеприимством.

Фейри засмеялись, и в смехе слышалось что-то тёмное, предвкушающее.

Дориан повернулся ко мне, и его пальцы скользнули по моей щеке.

— Ничего сложного, правда? — прошептал он. — Просто будь хорошей гостьей. И всё закончится быстро.

Он потянул за цепь на ошейнике легонько, направляя к столу.

— Твоё место рядом со мной. Садись, дорогая. Ужин ждёт.

***

Он провёл меня к главному столу, указал на стул напротив Морикая и мягко усадил, элегантно отодвинув изящный стул с ажурной спинкой, увитой алыми розами. Надо было быть максимально осторожной, чтобы не облокотиться и не оцарапаться об острые шипы.

Двое мужчин, в королевских одеждах, поднялись со своих мест синхронно, плавно, будто двигались как одно существо, и подошли. Высокие. Невероятно высокие. Я не замечала этого, пока они были на расстоянии, но сейчас, когда они приблизились, я поняла, что они возвышаются надо мной почти на голову, может, больше.

Один сел справа от меня. Второй слева. Так близко, что я чувствовала тепло их тел, ощущала, как воздух между нами сгустился, стал плотнее и тяжелее.

В тисках. Я в тисках между двух огромных фейри.

Дыхание участилось и стало рваным, и я попыталась отодвинуться, но стул был придвинут плотно к столу, деваться было некуда, только сидеть и чувствовать, как их присутствие давит, окружает со всех сторон.

Дориан откинулся на троне, скрестил ноги и усмехнулся.

— Познакомься, дорогая. Мои сыновья, — произнёс он легко, будто представлял старых друзей, а не двух хищников, смотревших на меня с откровенным интересом. — Слева — Элсоран. Справа — Азриан.

— Сыновья? — Голос мой сорвался, и я посмотрела на Дориана, потом снова на них. — Но вы... вы одного возраста!

Слова вырвались раньше, чем я успела подумать, и Дориан рассмеялся — звонко, искренне, откинув голову назад, — и фейри за столами подхватили смех, он покатился волной по залу.

— Ох, дорогая, — выдохнул он, и в голосе слышалось неподдельное веселье. — Разве ты не знаешь? Для фейри возраст ничего не значит. Мы можем не стареть всю жизнь. Или стареть, но только когда нам этого хочется. Как вздумается.

Он небрежно махнул рукой.

— Так что не смущайся. Это мои наследники. Прекрасные мальчики, правда?

Элсоран наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее чем-то цветочным и сладким.

— Приятно познакомиться, леди Верена, — прошептал он, и голос его был бархатным, обволакивающим, скользил по коже, как поглаживание. — Отец успел рассказать о вас. Мы с нетерпением ждали встречи.

Азриан справа наклонился тоже, и перья в его косичках, алые, яркие, качнулись, коснулись моего плеча, и я вздрогнула от прикосновения.

— Надеюсь, вечер будет... увлекательным, — добавил он, и в голосе слышалось что-то тёмное, обещающее. — Для нас всех.

Мой взгляд метнулся через стол, отчаянно ища якорь, что-то знакомое в этом море чужих лиц.

Морикай.

Он сидел напротив, и я увидела, как всё его тело напряглось — плечи напряжены, спина прямая, руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Серебряные глаза смотрели на близнецов, сидевших по обе стороны от меня, и в этом взгляде была такая ярость, такая едва сдерживаемая угроза, что воздух вокруг него задрожал и нагрелся.

Он ненавидит это. Ненавидит, что они так близко. Что я между ними.

Дориан проследил за моим взглядом и усмехнулся, довольный.

— Расслабься, милая, — произнёс он мягко, и его рука потянулась нашла мою ладонь, сжала, удерживая на месте. — Они очень воспитанные и не причинят тебе вреда. Если, конечно, ты сама не попросишь.

Элсоран и Азриан рассмеялись — тихо, синхронно, и звук этот прошёлся по коже, заставил поёжиться.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и слуги хлынули из-за колонн. Десятки фигур в серых одеждах несли подносы, блюда, кувшины и начали расставлять на столах перед каждым гостем, быстро, слаженно, бесшумно.

Я посмотрела на стол перед собой, и дыхание сбилось.

Еда.

Её было много — блюда громоздились друг на друга, заполняли каждый сантиметр стола, и всё это было... неправильным

Фрукты, огромные, размером с кулак, переливались всеми цветами радуги, светились изнутри мягким, призрачным светом, пульсировали, будто внутри билось крошечное сердце. Один, похожий на яблоко, но синий, с серебристыми прожилками, двигался на блюде, медленно перекатывался, будто пытался сбежать.

Рядом лежало мясо. Куски розоватые, сочные, они лежали на золотых тарелках и медленно поднимались, опускались, словно дышали. От одного из них исходил пар, и в воздухе пахло чем-то пряным и дурманящим.

Дальше стояло блюдо с жуками.

Огромные, размером с ладонь, панцири их переливались изумрудным и золотым, они ползали по блюду, усики шевелились, лапки цокали по фарфору. Кто-то из фейри за соседним столом схватил одного, откусил голову, и хруст разнёсся по залу, громкий и отвратительный.

Я отвела взгляд, но наткнулась на следующее блюдо.

Черви.

Длинные, толстые, белые, они извивались в прозрачной желеобразной массе, ползали друг по другу, и от этого зрелища желудок подкатил к горлу, а во рту стало кисло.

— Разнообразие, правда? — Голос Элсорана прозвучал у самого уха, и я вздрогнула. — Отец любит удивлять гостей. Каждое блюдо особенное.

Азриан наклонился с другой стороны, и я почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула, пальцы едва коснулись моего плеча.

— Попробуй вот это, — прошептал он и указал на блюдо с цветами, огромными, лиловыми, лепестки их были полупрозрачными, светились изнутри. — Лунные Лилии. Деликатес. Тают на языке. Но... — Пауза, усмешка. — Оставляют интересные ощущения.

Дориан поднял бокал и стукнул ножом по хрусталю. Звон разнёсся по залу, и музыка стихла, разговоры оборвались.

— За нашу гостью! — объявил он громко, и голос разнёсся под мраморными сводами. — За леди Верену! За её смелость! За её... выносливость!

Зал взорвался. Бокалы поднялись, звякнули друг о друга, фейри пили и смеялись, а музыка заиграла снова — громче, веселее, быстрее.

Дориан повернулся ко мне, и его рука легла на мою, направила к ножу.

— Ешь, дорогая, — произнёс он мягко. — Не стесняйся. Всё здесь для тебя.

Я взяла нож. Пальцы дрожали, когда поднесла лезвие к мясу на своей тарелке и коснулась.

Мясо завизжало.

Высоко, пронзительно, звук был почти человеческим, почти детским, и он пронзил уши, прошёлся по позвоночнику ледяными пальцами, заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Желудок скрутило так резко, что я почувствовала, как кислота вновь поднялась к горлу, обожгла, и на секунду подумала, что меня вырвет прямо здесь, при всех, на этот чёртов стол.

Я отдёрнула руку. Нож выпал, звякнул о золотую тарелку.

Фейри за столом взорвались смехом — громким, раскатистым, он покатился волной, смешался с музыкой.

— Смотрите!

— Она испугалась!

— Смертные такие нежные!

— Наверное, думала, еда у нас мёртвая!

Дориан тихо рассмеялся и наклонился ближе.

— Всё в порядке, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка, мягкая и жестокая одновременно. — Это нормально. Еда у нас живая. Свежая. Только что... приготовленная. Так вкуснее. Ты привыкнешь.

Он взял мой нож, отрезал кусок — мясо завизжало снова, дёрнулось, забилось на тарелке, — наколол на вилку и поднёс к моим губам.

— Открой рот, — приказал мягко, но в голосе слышалась сталь. — Съешь сейчас или все здесь подумают, что ты отказываешь Королю. А это...

Пауза, глаза сузились.

— Это проигрыш, дорогая. Помнишь?

Я посмотрела на вилку, на кусок мяса, всё ещё слегка дрожавший, пульсировавший, потом на Дориана, и губы мои разжались сами — против воли, против желания, открылись, потому что выбора не было.

Он вложил кусок мне в рот.

Вкус взорвался на языке — сначала сладковатый, почти медовый, даже приятный, но потом металлический привкус растёкся по рту, осел на нёбе, смешался с чем-то горьким, отвратительным. Текстура была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как мясо двигается на языке, пульсирует, сжимается, будто крошечное сердце билось прямо у меня во рту.

Желудок скрутило так резко, что на секунду мир поплыл перед глазами, и я зажмурилась, заставила себя прожевать — медленно, через силу, каждое движение челюсти отдавалось волной тошноты, — и проглотила.

Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.

— Хорошая девочка, — прошептал он довольно. — Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.

Мой взгляд метнулся через стол — отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что-то, удержавшее бы от срыва.

Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где-то под рёбрами.

Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.

Что-то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.

Пять ночей. Это только начало. Справишься.

Я посмотрела на стол — весь, от края до края, — пытаясь найти хоть что-то, выглядевшее нормально, хоть что-то, что можно было съесть без содрогания.

Ничего.

Всё было странным, живым, неправильным.

Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.

Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.

— Не бойся, — прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. — Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.

Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.

— Начни с чего-то простого, — посоветовал он. — Вот, например.

Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.

— Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.

Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, — маленький, голубой, светящийся, — и пальцы мои дрожали, когда взяла его.

Тёплый и мягкий, он пульсировал в ладони, и от этого ощущения — чего-то живого, бьющегося, — холод пробежал по руке, по спине.

— Укуси, — подсказал Азриан мягко. — Просто укуси.

Я поднесла к губам, и фрукт дёрнулся, будто почувствовал тепло рта, и я едва не уронила его, но пальцы сжали крепче, и зубы сомкнулись.

Кожица лопнула.

Сок брызнул — сладкий, холодный, он залил рот, потёк по подбородку, и вкус был невероятным — как мёд, смешанный с чем-то цветочным, искрящимся, будто в каждой капле плясали крошечные звёзды. Мякоть таяла на языке, растворялась, оставляя послевкусие мяты и чего-то ещё, чего я не могла назвать.

— Вкусно? — спросил Дориан, и в голосе слышалась насмешка.

Я кивнула, не в силах говорить, и проглотила.

Мир качнулся.

Резко, неожиданно, краски вспыхнули ярче, звуки стали громче, и я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу, по венам, заполняет голову лёгкой дымкой.

Дурманом. Фрукт был дурманом.

Дориан рассмеялся, видя моё лицо.

— Ах да. Забыл предупредить. Звёздные Плоды имеют... побочный эффект. Но не волнуйся. Это пройдёт. Часа через три.

Он налил мне вина, тёмно-красного, переливавшегося в бокале, менявшего цвет, и протянул.

— Пей, дорогая. Запей. Так легче.

Ужин продолжался, бесконечный, мучительный, и я ела, что мне подавали, пила, когда наливали, пока желудок не скрутило в узел, пока мир не превратился в размытое пятно красок и звуков.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и музыка оборвалась.

— А теперь, — объявил он, и голос разнёсся по залу, — развлечения! Как положено на любом приличном пиру!

Зал взорвался аплодисментами.

Свет погас. Свечи потухли разом, оставив только слабое мерцание, и в центре зала вспыхнула магия, серебристая, она закружилась, сплелась в светящиеся фигуры.

Танцоры.

Они материализовались из света. Фейри в развевающихся одеждах, почти прозрачных, тела их двигались плавно, изящно, нечеловечески гибко. Музыка заиграла снова — медленная, чувственная, флейты пели низко, арфы переливались нежно, — и танцоры закружились.

Я смотрела, завороженная, и не могла оторваться.

Они двигались так, будто не касались пола, парили в воздухе, тела переплетались, руки скользили по коже друг друга, и танец был красивым, завораживающим, но в нём было что-то неправильное, что-то тёмное, заставлявшее озноб бежать по спине.

Одна танцовщица поднялась в воздух, оторвалась от пола и взлетела, закружилась под потолком, и одежды её развевались, открывая почти обнажённое тело, и фейри в зале засвистели и захлопали.

Потом свет вспыхнул снова, и в центре появилось существо.

Не человек, не фейри, а что-то среднее. Тело было покрыто чешуёй, переливавшейся всеми цветами, крылья за спиной были огромные, перепончатые, как у летучей мыши, а лицо... лицо было прекрасным, с огромными глазами без зрачков, светившимися изнутри алым.

Оно запело.

Голос был высоким, нечеловеческим, он разносился по залу, заполнял каждый угол, и мелодия была такой красивой, такой печальной, что слёзы сами навернулись на глаза, а сердце сжалось от какой-то непонятной тоски.

Но под красотой скользило что-то опасное, тянувшее, звавшее, шептавшее: иди, подойди ближе, коснись. Я почувствовала, как тело само подаётся вперёд, руки тянутся.

Элсоран положил руку мне на плечо, удержал.

— Не двигайся, — прошептал он тихо, и в голосе слышалось предупреждение. — Это Сирена. Её голос притягивает. Если подойдёшь — не вернёшься.

Я вздрогнула, заставила себя откинуться назад, и руки сжала в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, чтобы удержаться на месте.

Сирена пела ещё несколько минут, потом поклонилась, и зал взорвался аплодисментами, криками восторга.

Она исчезла, растворилась в воздухе, и свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный.

Дориан встал, поднял руку, и зал мгновенно стих.

— А теперь, мои дорогие, — объявил он, и голос был полон предвкушения, — игры! Как положено!

Он хлопнул в ладоши, и слуга вынес что-то на подносе. Небольшой барабан, резной, покрытый светившимися рунами.

— Традиционная игра нашего Двора, — пояснил Дориан, оборачиваясь к залу. — Капризы Судьбы. Барабан выбирает. Задание выпадает.

Грохот.

Стул с шумом отодвинулся, и Морикай резко поднялся. Так резко, что бокалы на столе звякнули.

— Нет, — прорычал он, и голос разнёсся по залу, перекрывая музыку. — Она не будет в этом участвовать.

Тишина упала мгновенно. Гости обернулись. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на Морикая, стоявшего, опираясь руками о стол, всего напряжённого, готового сорваться.

Дориан медленно повернул голову.

На лице не было ни гнева, ни удивления, только лёгкое, театральное изумление, будто только сейчас заметил его присутствие.

— О! — воскликнул он, и голос был полон фальшивого восторга. — Друзья мои! Я совсем забыл сообщить!

Он развёл руки в стороны.

— У нас сегодня, ещё один важный гость!

Пауза, и его взгляд скользнул к Морикаю, усмешка тронула губы.

— Морикай. Некогда — принц Двора Тьмы. Наследник. Сын самого Короля Тьмы.

По залу прокатился шёпот.

— Теперь — изгнанник. Предатель. Проклятый, — продолжил Дориан легко, будто обсуждал погоду. — Но всё равно гость. Почётный.

Он шагнул к нему ближе.

— Морикай, дорогой, как же так? — Голос стал мягче, почти дружеским. — Сидишь молча, хмуришься. Это пир! Нужно веселиться!

Пауза, и усмешка стала шире.

— И, помнишь, ты тоже не имеешь права отказаться. Сделка связала вас обоих. Ты играешь вместе со всеми. Так что... — Он жестом указал на стул. — Присаживайся и продолжай наслаждаться вечером.

Морикай стоял неподвижно, и я видела, как челюсти сжались, как кулаки уперлись в стол, как что-то в серебряных глазах боролось — желание отказаться, уйти, сорваться, и понимание, что это конец, что это проигрыш.

Он посмотрел на меня.

Один долгий взгляд — полный боли, извинения, чего-то ещё, — и сел обратно, медленно, тяжело.

Дориан довольно рассмеялся и вернулся на своё место.

— Вот так лучше! — объявил он. — Теперь, раз больше возражений нет, начинаем!

Он ударил ладонью по барабану.

Барабан загудел низко, вибрируя, и руны на нём вспыхнули, закружились быстрее, ярче, пока не остановились, указывая на кого-то за дальним столом.

Фейри-женщина с рогами газели, изящными и изогнутыми, поднялась. Над её головой появились светящиеся буквы, сложились в слова.

Дориан громко зачитал:

— «Поцелуй того, кто сидит слева от тебя. Страстно. Минуту».

Женщина усмехнулась, повернулась к соседу, мужчине с синей кожей и жабрами на шее, и поцеловала его жадно, грубо, руки скользнули по его груди, в волосы, и зал взорвался свистом, криками и аплодисментами.

Я смотрела, и желудок скручивался всё сильнее, не от зрелища, а от понимания.

Это не будет просто.

Барабан ударил снова.

Гудение разнеслось по залу, руны закружились и остановились, указывая на мужчину с крыльями бабочки.

— «Изобрази человека», — зачитал Дориан, и в голосе слышалось веселье.

Зал взорвался смехом.

Мужчина побледнел, но поднялся. Стянул рубашку, обнажив торс, и опустился на четвереньки. Музыка сменилась — низкая, барабанная, — и он начал ползать по полу, выгибал спину, рычал, пронзительно визжал.

Пополз к ближайшему столу, схватил кого-то за ногу зубами, дёрнул, зарычал, и фейри отпихнули его ногой, захохотали.

Он пополз дальше, царапал пол ногтями, оставляя следы, жалобно заскулил, тыкался в чьи-то ноги, лизал, кусал, и зал хохотал, свистел, кидал в него объедки и кости.

А потом он замер посреди зала.

Застыл на четвереньках, голова опущена, дыхание рваное, и я увидела, как под ним образуется лужа.

Зал взорвался.

Фейри вскочили со своих мест, захлопали, завыли от восторга, хохотали так, что слёзы текли, кто-то свистел, кто-то топал ногами.

— СМОТРИТЕ!

— КАК ЧЕЛОВЕК!

— В ТОЧНОСТИ!

— ОНИ ВСЕ ТАКИЕ!

Мужчина поднялся — весь дрожащий, мокрый, — и сам рассмеялся. Громко, заразительно, он захохотал, вытирая слёзы, театрально поклонился и развёл руками в стороны.

— Простите, друзья! — крикнул он сквозь смех. — Мне нужно сменить одеяние! Слишком вошёл в роль!

Зал взорвался новой волной хохота, и он ушёл, всё ещё смеясь, оставляя за собой мокрые следы.

Я смотрела, и желудок скрутило так, что едва удержалась, чтобы не вырвать прямо на стол.

Вот как они видят нас. Вот что мы для них. Животные. Грязные, дикие животные. И им это смешно.

Следующий фант выпал женщине с зелёной кожей.

Задание появилось светящимися буквами над её головой, и Дориан зачитал, усмехаясь:

— «Выпей кровь того, кто первый вздохнёт».

Зал замер.

Абсолютная тишина упала мгновенно, тяжёлая, давящая, и я увидела, как все фейри — сотни существ, сидящих за столами, стоящих у колонн, — сделали дружный вдох. Глубокий, синхронный, грудные клетки расширились разом, и потом — ничего. Замерли. Задержали дыхание.

Ни звука. Ни движения. Ни единого шороха.

Только я сидела, не понимая, и дыхание моё вырывалось рвано, слишком громко в этой мёртвой тишине, и звук казался оглушительным.

Боги. Они все... ждут. Ждут, кто сорвётся первым.

Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, и ужас опоясал грудь железным кольцом, сжал так, что рёбра заболели, дыхание оборвалось на полувдохе. Я резко втянула воздух — последний, отчаянный, — и задержала, зажала рот ладонью, будто это могло помочь.

Лёгкие наполнились, распирали грудь изнутри, и я сидела, не шевелясь, не моргая, просто смотрела прямо перед собой и считала секунды в уме.

Одна.

Две.

Три.

С каждым новым заданием становилось всё страшнее, всё хуже, и я чувствовала, как страх ползёт по коже холодными пальцами, забирается под рёбра, сжимает сердце.

Взгляд мой метнулся через стол к Морикаю.

Он сидел неподвижно, грудь не двигалась. Он держался, не дышал, и серебряные глаза смотрели на меня — только на меня, — и в них читалось: держись, я с тобой, ты справишься.

Это давало надежду. Крошечную, хрупкую, но достаточную, чтобы не сломаться.

Десять секунд.

Пятнадцать.

Лёгкие начали гореть. Сначала лёгкое покалывание, потом жжение, что разливалось по груди, заполняло каждый уголок, и я сжала пальцы на столе так сильно, что ногти впились в дерево.

Двадцать.

Воздуха не хватало. Грудь горела, лёгкие кричали, требовали вдохнуть, и я чувствовала, как в глазах темнеет, как мир начинает плыть перед глазами, краски размываются.

Двадцать пять.

Сердце колотилось так яростно, так отчаянно, что в висках стучало, в ушах звенело, и я уже подумала, что задохнусь, когда громкий, истерический смех взорвался справа от меня.

Женщина с рогами газели — та самая, что целовалась в первом задание, — не выдержала, вдохнула судорожно, громко, воздух со свистом вошёл в лёгкие, и она захохотала — громко, заливисто, не в силах остановиться.

— Ладно! — выкрикнула она сквозь смех, задыхаясь. — Ладно! Я сдаюсь!

Зал разом выдохнул.

Шум вернулся — голоса, смех, музыка заиграла снова, — и я жадно вдохнула, отчаянно, воздух хлынул в лёгкие, обжёг, и на секунду закружилась голова от облегчения.

Женщина с рогами встала, и на лице играла улыбка — довольная, азартная, будто она выиграла, а не проиграла. Достала из-за пояса маленький кинжал и не колеблясь провела по своему запястью.

Подставила бокал под струю крови, и он начал медленно наполнялся.

Потом протянула бокал женщине с зелёной кожей.

— Свежая, — произнесла она с усмешкой. — Прямо из вены. Как ты любишь.

Женщина с зелёной кожей без колебаний, залпом опрокинула в себя содержимое.

— Восхитительно, — выдохнула она. — Спасибо.

Зал захлопал, засвистел, и она поклонилась, вернулась на место.

Я смотрела, и желудок скручивался всё туже, подкатывал к горлу. Хотелось зажмуриться, отвернуться, убежать, но я не могла, сидела, вцепившись пальцами в край стола, и смотрела, как барабан готовится ударить снова.

Это нормально для них. Кровь. Унижение. Боль. Всё это — просто развлечение.

Барабан ударил!

Гудение стало громче, протяжнее, руны закружились, и я смотрела, как они мелькают, как останавливаются, медленно, мучительно медленно, поворачиваются...

И указали через стол.

На Морикая.

Сердце ухнуло, застыло, и дыхание оборвалось.

Нет.

Морикай сидел неподвижно, смотрел на барабан, и лицо его было бледным, как мрамор, губы сжаты в тонкую линию.

Дориан тихо, довольно рассмеялся, и приподнявшись посмотрел на светящиеся буквы, появившиеся над головой Морикая.

Прочитал вслух медленно, смакуя каждое слово:

— «Получи удовольствие от придворной дамы. Здесь и сейчас».

Зал взорвался.

Смех, свист, крики, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и фейри вскакивали со своих мест, смотрели на Морикая с жадным любопытством.

Я замерла, и мир перестал существовать.

Что это значит?

Морикай не двигался, в серебряных глазах вспыхнуло — ярость, смешанная с отвращением.

Дориан закатил глаза.

— Правила есть правила, Морикай, — произнёс он мягко. — Ты согласился играть. Выполняй. Или...

Пауза, взгляд скользнул ко мне.

— Или это проигрыш. Для вас обоих.

Тишина протянулась тяжёлая, звенящая, и Морикай смотрел на меня через стол, и в глазах плескалось столько боли, столько ярости на себя, на Дориана, на весь этот мир, что захотелось закричать.

Король хлопнул в ладоши, и из-за колонны вышла фейри.

Женщина.

Высокая, изящная, в платье из тонкого красного шёлка, почти прозрачного, облегавшего каждый изгиб тела. Волосы тёмные, длинные, падали волнами на обнажённые плечи, глаза фиолетовые, огромные, губы алые, полные, изогнутые в соблазнительной улыбке.

Она подошла к Морикаю, обошла стол плавно, как кошка, и остановилась рядом с его стулом.

— Милорд, — прошептала она, и голос был низким, хриплым, обещающим. — Позвольте мне... порадовать вас.

Морикай не ответил, смотрел прямо перед собой, на меня, и в глазах горело что-то, заставившее сердце сжаться и разорваться одновременно.

Женщина опустилась на колени рядом с его стулом и скользнула под стол.

Я видела, как она исчезла из виду, как красное платье мелькнуло последний раз, и потом — только Морикай, сидящий неподвижно напротив меня, смотрящий мне в глаза.

Музыка стихла, разговоры оборвались, и повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой слышалось только потрескивание свечей да моё собственное дыхание, рваное и частое.

Секунда протянулась.

Две.

И тогда раздался звук.

Тихий, но в этой мёртвой тишине оглушительный.

Щелчок пряжки ремня, расстёгивающегося.

Металл звякнул, кожа зашуршала, и я услышала, как ремень снимают медленно, как ткань штанов шуршит.

Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, выбило воздух из лёгких, и я почувствовала как горло перехватило, как по коже побежали мурашки — холодные, острые, от шеи вниз, по спине, по рукам, — и руки задрожали, пальцы разжались, выпустили край стола.

Она собирается... прямо здесь... при всех...

Морикай дрогнул — едва заметно, челюсти сжались сильнее, и я увидела, как что-то в его лице исказилось, как глаза на мгновение закрылись.

Она делает это. Прямо сейчас. Под столом. При всех.

Что-то в груди разорвалось, заболело так остро, так режуще, что захотелось согнуться пополам, зажать ладонями это место под рёбрами, где сердце билось слишком быстро, слишком больно, но я не двинулась, сидела неподвижно и смотрела, как он борется, как пытается не показывать, не реагировать.

Но я видела.

Видела, как дыхание его участилось и стало рваным, как грудь вздымается быстрее, как рука дрогнула, как пальцы вцепились в край стола так сильно, что дерево затрещало, готовое треснуть.

Он открыл глаза медленно, с трудом, будто это стоило неимоверных усилий, и посмотрел на меня.

Прямо в глаза.

И в серебре его взгляда я прочла всё.

Прости. Прости, что ты видишь это. Прости, что я не могу остановить. Прости.