Тишина держалась.

Абсолютная, звенящая, она давила на плечи, заполняла пространство, и я сидела, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от Морикая, смотревшего на меня с другой стороны стола.

Серебряные глаза горели болью, яростью на себя, извинением, и я читала каждую эмоцию, каждое слово, которое он не мог произнести вслух.

Прости.

Секунда протянулась.

Две.

Три.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно, но я заметила. Челюсти сжались сильнее, а скулы обострились, и дыхание — ровное до этого, контролируемое — сбилось и участилось. Стало рваным, грудь вздымалась быстрее, и он зажмурился на мгновение, будто боролся с чем-то внутри.

Его рука на столе дрогнула.

Пальцы, вцепившиеся в край так сильно, что дерево треснуло, разжались, сжались снова, и я увидела, как костяшки побелели ещё больше, как ногти впились в древесину, оставляя царапины.

Атмосфера в зале начала меняться.

Сначала тонко, почти незаметно, но я почувствовала, как воздух сгустился, стал плотнее, тяжелее. Музыка, игравшая тихо на фоне, сменилась: стала медленнее, чувственнее, флейты пели низко, почти стонали, и барабаны отбивали ритм, отдававшийся в груди, в венах.

Фейри вокруг задвигались.

Кто-то за соседним столом наклонился к своей соседке и поцеловал — жадно, грубо, руки скользнули по её телу, и она застонала, не сдерживаясь. Другой мужчина откинулся на спинку стула, и женщина рядом села ему на колени, юбка задралась, и зал не обращал внимания, смотрел на Морикая, ждал, но атмосфера менялась, заряжалась чем-то тёмным, похотливым.

Сексуальное напряжение росло, заполняло каждый уголок зала, и я чувствовала его на коже, липкое, удушающее.

Кто-то застонал громче.

Смех смешался с тяжёлым дыханием, и я поняла — они наслаждаются этим. Не только зрелищем, но и самой атмосферой унижения, власти, контроля.

Морикай дрогнул снова.

Сильнее на этот раз, всем телом, плечи напряглись, спина слегка выгнулась, и голова откинулась назад на секунду, обнажив горло, линию шеи, и я заметила, как дёрнулся кадык, как он сглотнул — тяжело, с трудом.

Дыхание участилось ещё больше, вырывалось рвано, и губы разжались, выпуская тихий, едва слышный звук — что-то между выдохом и стоном. От этого звука что-то во мне разорвалось, заболело так остро, что захотелось закричать.

Не смотри. Не смотри на это.

Но я не могла оторваться.

Смотрела, как борется, как пытается не показывать, не реагировать, но проигрывает. Смотрела, как пальцы дрожат на столе, как рука скользит вниз, исчезает под краем стола.

Что он делает? Вцепился в край? Или...

Холод пробежал по спине.

Или в её волосы? Пытается оттолкнуть? Или... притянуть сильнее?

Я не знала.

Не могла знать.

Но представила — яркую, мучительную картину — как его пальцы зарываются в тёмные волосы женщины, как сжимают, направляют, и от этой мысли что-то в груди разорвалось, заболело так остро, что захотелось закричать.

Стоп. Не думай. Не представляй.

Но я не могла остановиться.

Что-то коснулось моей руки.

Вздрогнув, резко обернулась.

Элсоран, сидевший слева, положил свои пальцы — длинные, тёплые — на мою руку, покоившуюся на столе. Он не смотрел на меня, смотрел вперёд, на Морикая, но пальцы двигались. Медленно, лениво, они скользили по тыльной стороне ладони, вверх, к запястью, обводили руну, светившуюся тускло, поднимались выше, к предплечью.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но ощущалось, жгло кожу, и от него по спине побежали холодные, острые мурашки.

Дёрнувшись, попыталась убрать руку, но его пальцы сжались, удержали, не давая уйти, и он наклонился ближе, дыхание обожгло ухо.

— Тише, — прошептал он, и голос был мягким, почти ласковым. — Не отвлекайся. Смотри на него. Разве не завораживающе?

Его рука продолжала движение: поднималась выше, к локтю, обводила, гладила, и я чувствовала каждое прикосновение, каждый миллиметр кожи, которого касался.

А потом тяжелая ладонь легла на колено справа.

Я замерла. Дыхание остановилось.

Большая, тёплая, она лежала на моём колене под столом, и пальцы медленно сжались, ощупали, погладили через ткань платья.

Азриан.

Он тоже на меня не смотрел, смотрел вперёд, на представление, но рука двигалась, скользила выше, к бедру, медленно и настойчиво.

В груди вспыхнула ярость.

Жаркая, обжигающая, она взорвалась вылканом, смешалась со смущением, страхом, отвращением, и я дёрнулась, попыталась отодвинуться, но стул был придвинут плотно, а их руки держали, не давали уйти.

— Уберите руки, — прошипела я сквозь зубы, тихо, чтобы не привлекать внимания.

Элсоран рассмеялся — тихо, у самого уха.

— Зачем? — прошептал он. — Мы лишь поддерживаем тебя. Разве не приятно?

Пальцы Азриана сжались на бедре сильнее, погладили, и я почувствовала, как кожа горит под его прикосновением, как злость смешивается с чем-то ещё — беспомощностью, унижением.

Я не могу оттолкнуть их. Не могу закричать. Это будет отказ. Проигрыш.

Взгляд метнулся обратно к Морикаю.

Он смотрел. На меня. И я увидела, как в серебряных глазах вспыхнула ярость, новая, свежая, направленная не на себя, а на них, на близнецов, касавшихся меня.

Челюсти сжались так сильно, что заметила, как мышцы дёрнулись на скулах, как зубы скрипнули, и рука под столом сжалась сильнее на волосах женщины, выдавив из неё протяжный стон удовольствия.

Он хотел встать. Сорваться. Разорвать их.

Но не мог.

Так же, как и я.

Дыхание участилось ещё больше, вырывалось рвано, тяжело, грудь вздымалась быстрее, и я видела, как что-то в нём ломается окончательно, как контроль ускользает.

Голова откинулась назад, обнажила горло, и губы разжались, выпуская звук.

Низкий, надорванный, но тихий и сдавленный, Морикай попытался подавить его, зажать, но не смог, и он эхом разнёсся под величественными сводами.

Зал взорвался.

Аплодисменты, свист, крики восторга смешались в оглушающий шум, фейри вскочили со своих мест, хлопали, топали ногами, и музыка взорвалась громче, быстрее.

— Великолепно!

— Изумительно!

— Прекрасное задание, жаль оно выпало не мне!

Смех покатился волной, и я смотрела, как Морикай сидит неподвижно: голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное. Из-под стола выползла женщина.

Красное платье помялось, волосы растрепались, губы блестели влагой, и она облизала их, улыбнулась довольно, поклонилась залу и ушла, оставив его сидеть — сломленного и униженного.

Дориан рассмеялся, поднялся с места и захлопал медленно и театрально.

— Браво! — воскликнул он. — Какое представление! Принц Тьмы, покорённый простой придворной! Восхитительно!

Зал подхватил аплодисменты, и я сидела, зажатая между двух близнецов, чувствовала их руки на себе и смотрела на Морикая, не поднимавшего головы, не смотревшего на меня. Он сидел, и плечи дрожали.

Что-то в груди разорвалось окончательно, заболело так остро, так нестерпимо, что слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Сидела, стиснув зубы, и ждала, когда этот кошмар закончится.

Барабан ударил снова.

Гудение разнеслось по залу, руны на нём вспыхнули, закружились — ярче, быстрее, мелькали золотым светом, пока не остановились, медленно, мучительно медленно повернулись...И указали на меня.

Сердце остановилось.

Буквально замерло в груди на секунду, потом ухнуло вниз, и дыхание оборвалось на полувдохе.

Нет. Нет, нет, нет.

Зал взорвался.

Свист, крики восторга, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и придворные фейри вновь повыскакивали со своих мест, потянулись, чтобы лучше меня увидеть, и в их глазах плескался голодный азарт и жадное предвкушение.

Над головой появились светящиеся буквы.

Золотые, они складывались медленно, одна за одной, формируя слова, и я смотрела на них, не веря, не понимая.

Дориан начал читать вслух, смакуя и растягивая каждое слово.

— «Подари Королю танец Весеннего Цветка».

Зал взорвался снова — громче, оглушительнее. Фейри захлопали, засвистели, закричали что-то, но я не слышала слов, только шум, накатывавший волной, давивший на уши, на грудь.

Танцевать? Они хотят, чтобы я... при всех...

Желудок скрутило так резко, что чуть не вырвало прямо здесь, и пальцы вцепились в край стола обеими руками, будто это могло удержать на месте и спасти.

Я не умею танцевать. Никогда не танцевала. Всю жизнь пряталась. Всю жизнь старалась быть незаметной, невидимой, чтобы никто не смотрел, не замечал.

А сейчас — сотни глаз. Все на меня. Все ждут.

Паника взорвалась в груди, заполнила лёгкие, выдавила воздух, и дыхание сбилось, участилось, стало рваным, слишком частым, и в ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами.

Не могу. Не могу встать. Не могу танцевать при всех.

Взгляд метнулся по залу отчаянно, ища выход, ища хоть что-то.

Женщина с рогами смотрела и улыбалась — широко и злорадно.

Рядом — мужчина с синей кожей облизывал губы, глаза блестели.

Дальше — фейри с крыльями наклонился к соседу, что-то прошептал, и оба рассмеялись, глядя на меня.

Сотни лиц. Сотни взглядов. Все на меня.

Не могу. Не могу.

Взгляд метнулся к Морикаю.

Он сидел неподвижно, но всё тело напряглось, руки сжались на столе в кулаки так сильно, что костяшки побелели, челюсти сомкнулись. В серебряных глазах плескался ужас — чистый, неприкрытый — и что-то ещё, заставившее сердце сжаться.

Он смотрел, и я видела, как что-то в нём борется, рвётся наружу, как хочет вскочить, схватить меня и убежать, унести отсюда, куда угодно, только не здесь.

Но не может.

Прикован сделкой. Правилами.

И ужас в глазах говорил громче слов: Прости. Я не могу тебя спасти. Прости.

Дориан усмехнулся, видя моё лицо, и голос прозвучал мягко, почти ласково:

— Не бойся, дорогая. Это всего лишь танец. Ничего сложного. Двигайся как чувствуешь.

Он повёл рукой, и музыка сменилась.

Медленная, чувственная, флейты запели низко, почти стонали, арфы переливались нежно, и ритм был гипнотическим, заманивающим.

Близнецы поднялись синхронно, и руки легли на плечи — мягко, но настойчиво.

— Пойдём, — прошептал Элсоран у уха, дыхание обожгло кожу. — Не заставляй Короля ждать.

— Я... не могу, — прорвалось из меня, голос дрожал, ломался. — Не умею танцевать, я...

— Научишься, — оборвал Азриан справа, пальцы сжали плечо сильнее. — Прямо сейчас.

Они подняли со стула — не грубо, но неумолимо — и я встала на дрожащих ногах, мир качнулся, поплыл, но их руки удержали, повели к центру стола.

Каждый шаг отдавался громом в ушах, ноги несли сами, будто не подчинялись, а сердце колотилось так яростно, что грудь болела.

Стол был широким, длинным, покрытым белой скатертью, и они подвели меня к краю, расчистили пространство — смахнули бокалы, тарелки, всё, что мешало.

Элсоран первым взобрался, протянул руку.

— Давай, — сказал с улыбкой. — Помогу.

Но Азриан справа не отпустил моё плечо, задержал.

— Подожди, — прошептал он, и голос был мягким, почти нежным.

Я обернулась, не понимая, и он опустился на одно колено передо мной — плавно, изящно, — и руки его легли на мою щиколотку.

Дыхание застряло в горле.

— Что ты... — начала я, но голос оборвался.

Его пальцы скользнули вниз, по икре, нашли край туфли и потянули — медленно, бережно, — снимая её.

Прикосновение было быстрым, деловым, но пальцы задержались у щиколотки на мгновение дольше, чем требовалось, и этого хватило, чтобы по коже пробежал холодок.

Он снял первую туфлю — легко, одним движением — отложил в сторону и переместился ко второй ноге. На этот раз движение было медленнее. Пальцы скользнули по икре, нашли край туфли, потянули вниз.

Вторая туфля соскользнула, и я осталась босой на холодном мраморном полу.

Азриан поднялся, посмотрел на меня, и в зелёных глазах плескалось что-то тёмное и голодное.

— Вот так лучше, — прошептал он. — Традиция требует босых ног. Разве отец не сказал?

Элсоран сверху тихо рассмеялся.

— Он забыл упомянуть. Как всегда.

Я посмотрела на Элсорана, протянувшего руку, потом на зал — на сотни фейри, смотревших, ждавших — и дыхание застряло в горле, не выходило, не входило, застряло, и в глазах потемнело.

Руки задрожали, сжала их в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, пытаясь удержаться, не сломаться.

Умом понимаю. Это не самое страшное. Не самое худшее, что могло произойти. Танец — это движения тела. Никто не трогает. Никто не бьёт.

Но...

Все смотрят.

Взгляд снова метнулся к Морикаю.

Он сидел, лицо бледное, как смерть, губы сжаты в тонкую линию, и руки дрожали на столе. В серебряных глазах плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что захотелось закричать.

Но я не успела даже вздохнуть.

Азриан подхватил меня за талию резко, уверенно, и я вскрикнула от неожиданности, когда он поднял и передал Элсорану. Руки старшего брата подхватили меня под мышки, втащили наверх, и я пошатнулась, но он удержал, поставил рядом с собой на скатерть, не давая упасть.

Мир качнулся и ноги подкосились, но Элсоран не отпускал, придерживал за локоть, пока я не обрела равновесие.

Когда я перестала шататься, его рука поднялась и убрала прядь волос за ухо — медленно, почти нежно — и губы его оказались у самого уха, дыхание коснулось кожи.

— Удачи, — прошептал он тихо, и в голосе слышалась лёгкая, но острая насмешка.

Он отпустил меня и спрыгнул со стола легко, приземлившись рядом с братом, и они оба отступили, оставив меня стоять одну на столе при всех, босую и беззащитную.

Тишина упала на секунду, тяжёлая, давящая, и все смотрели, ждали.

Дыхание сбилось окончательно, вырывалось рвано, слишком быстро, и руки дрожали, когда подняла их медленно, неуверенно.

Что делать? Как двигаться? Не знаю.

Музыка играла — медленная, соблазнительная — и ритм требовал движения, но я стояла, замершая, не зная, с чего начать, и паника сжимала грудь в железные тиски всё сильнее.

Взгляд метался по залу — от лица к лицу, от одного фейри к другому — все смотрели, ждали, и кто-то засмеялся тихо, кто-то прокомментировал что-то, и я не слышала слов, но чувствовала насмешку и презрение.

Двигайся. Двигайся. Что угодно.

Качнула бёдрами — слегка, робко — попыталась поймать ритм музыки.

Руки скользнули вдоль тела, вверх, к плечам, и двигалась — неумело, скованно, каждое движение было неправильным, неловким — но двигалась, потому что другого выбора не было.

Зал зашумел.

— Смотрите!

— Смертная танцует!

— Боги, как неловко!

— Но мило!

— Как испуганный олень!

Смех покатился волной, и щёки вспыхнули пламенем стыда. Зажмурилась на мгновение, пытаясь отгородиться от насмешек, но голоса пробивались сквозь тьму, резали, как осколки стекла.

Все смотрят. Все видят мою слабость, мой страх, мою неловкость.

Взгляд снова нашёл Морикая.

Он сидел неподвижно, словно высеченный из камня, но глаза — серебряные, горящие — смотрели только на меня. В них не было ни капли презрения, только нечто горячее, яростное, что шептало:

Забудь их. Смотри на меня. Только на меня.

И я поняла. К чёрту зал. К чёрту их смех. Танцую для него.

Вдохнула полной грудью и позволила музыке захватить себя.

Бёдра закачались плавнее, руки взмыли вверх, словно крылья, и ритм — настойчивый, гипнотический — просочился в кровь, заставил тело двигаться само, без моей воли.

Или это вино наконец раскрыло свои объятия, окутало разум тёплой дымкой, растворило напряжение?

Не важно.

Что-то переломилось.

Дыхание стало ровным, глубоким. Руки больше не дрожали — они скользили по воздуху, рисовали невидимые узоры, и тело подчинялось музыке, как морская волна приливу.

Других нет. Есть только он.

Не отрывала взгляда от Морикая.

Он застыл, словно забыл, как дышать, и в серебре его глаз плескалось пламя — тёмное, опасное, обжигающее даже на расстоянии.

Видит меня. Только меня.

И это... опьяняет.

Руки поплыли вниз, обвили талию, скользнули выше, к груди, к волосам. Запрокинула голову, и белые пряди с алыми розами рассыпались по спине, как водопад лунного света.

Я не ничтожество. Не игрушка.

Я Верена О'Киф. И я прекрасна.

Губы растянулись в улыбку — дерзкую, вызывающую, полную яда и торжества.

Смотрите же. Пожирайте глазами.

Музыка нарастала, флейты взмывали ввысь, арфы звенели серебром, и я танцевала — бёдра, руки, каждый изгиб тела — чувственно, соблазнительно, словно огонь, пожирающий сухую траву.

И зал замолк.

Потом зашумел. Иначе.

— Боги, она...

— Смотрите, как движется...

— Грация...

— Прекрасна, как лесная нимфа...

Слова долетали, словно лепестки роз, и внутри расцвела гордость — жгучая, пьянящая.

Победила. Я их сломала.

Взгляд метнулся к Морикаю, жадно ища подтверждения, восхищения.

И застыл. Его лицо изменилось.

Серебряные глаза распахнулись, словно увидели призрак, челюсти окаменели, и в них вспыхнул ужас — чистый, неприкрытый.

Что?

Движения замедлились. Не понимая, проследила за его взглядом, упавшим к моим ногам.

Губы его беззвучно сформировали одно слово:

Нет.

Ледяной укол пронзил спину я опустила взгляд и увидела лозы.

Зелёные, живые, они ползли по белоснежной скатерти, словно змеи, вились, росли прямо на глазах, заполняя пространство вокруг моих босых ног.

И на них распускались розы.

Алые, огромные, лепестки раскрывались один за другим, обнажая сердцевину, и я увидела шипы.

Длинные, острые, они покрывали стебли густо, блестели в свете свечей, и от их вида что-то в животе сжалось, холод пробежал по спине.

Лозы ползли ближе.

Обвивали ножки бокалов, оставшихся на столе, оплетали тарелки, ползли к моим ногам, и розы распускались всё быстрее — одна, вторая, третья, десятки — заполняли пространство вокруг меня, сжимали круг, в котором я могла двигаться.

Отступила назад, инстинктивно, пытаясь держаться подальше, но лозы росли со всех сторон, окружали, и пространства становилось всё меньше, меньше, пока под ногами не осталось только узкая полоска белой скатерти, а вокруг — сплошной ковёр из роз и шипов.

Музыка не останавливалась.

Флейты пели, арфы звенели, и ритм требовал: танцуй, двигайся, не останавливайся. Но я стояла, замершая, и смотрела на розы, окружавшие меня плотным кольцом.

Что это? Что происходит?

Сердце колотилось так яростно, что в ушах стучало, и дыхание сбилось, вырывалось рваными всхлипами.

Взгляд упал на Дориана.

Он сидел на троне, откинувшись назад небрежно, одна нога закинута на подлокотник, бокал вина в руке, и на губах играла довольная, почти нежная усмешка.

— Что... что это? — Голос дрожал, ломался, и я ненавидела, как жалко он звучал. — Не могу... розы... шипы... не могу танцевать здесь, я...

— Ой, — Дориан театрально хлопнул себя по лбу, и глаза округлились в поддельном изумлении. — Разве я не сказал? Прости, дорогая. Совсем забыл объяснить.

Он сделал глоток вина, облизал губы и продолжил, растягивая слова, смакуя каждое:

— Танец Весеннего Цветка — это не просто танец. Это древний ритуал нашего Двора. Очень старый. Очень... священный.

Пауза, и взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе.

— Жрицы танцевали для Короля Весны в полнолуние. Босиком. Среди роз. — Он указал на цветы вокруг меня. — Вот таких. С шипами.

Желудок сжался, и холод затопил всё тело, выдавил воздух из лёгких.

— Шипы ранят, — продолжил он мягко, почти ласково. — Кожа режется. Кровь течёт. Это часть ритуала, понимаешь? Боль это жертва. Кровь подношение Королю. Соблазнение через страдание.

Он улыбнулся шире.

— Красиво, правда? Очень... символично.

Нет. Нет, нет, нет.

Посмотрела вниз, на розы, окружавшие плотным кольцом, на шипы, длинные, острые, и представила, как они войдут в кожу, прорежут, и желудок скрутило так резко, что чуть не вырвало прямо здесь.

— Я... — Голос сорвался, и сглотнула, попыталась снова. — Не могу танцевать на шипах. Это... это безумие. Я...

— Отказываешься? — Голос Дориана стал холоднее, и улыбка мгновенно исчезла, будто её и не было. Глаза сузились. — Ты хочешь отказаться от задания, Верена?

Тишина упала тяжёлая, давящая, и весь зал замер, смотрел и ждал.

— Потому что отказ, — продолжил он тихо, но голос разносился под сводами, — как ты прекрасно понимаешь, приравнивается к проигрышу.

Пауза, и взгляд скользнул через стол, к Морикаю, потом вернулся ко мне.

— Для вас обоих.

Воздух застрял в горле, не выходил, не входил, и мир поплыл перед глазами, краски размылись.

Проигрыш. Морикай умрёт. Я умру. Всё закончится.

— Довольно.

Голос Морикая разрезал тишину, как лезвие.

Он поднялся медленно, неторопливо, но в каждом движении читалась угроза. Руки легли на стол ладонями вниз, пальцы растопырены, и магия вспыхнула вокруг них серебряным светом.

— Ты получил своё, Дориан, — произнёс он тихо, но каждое слово было пропитано ядом. — Она танцевала. При всех. Унижена. Сломлена. Разве не этого ты хотел?

Дориан усмехнулся, облокотился на подлокотник трона.

— О, Морикай, — протянул он с лёгкой насмешкой. — Ты всегда так плохо понимал суть игры. Я не хотел её унижения. Я хотел традиции.

Пауза, и он указал на розы, ползущие по столу.

— Весенний Цветок танцуют босиком. На шипах. Сквозь боль. Сквозь кровь. Таков ритуал. — Голос стал холоднее. — Без крови — это не жертва. А без жертвы — это не Весенний Цветок. Просто... танец испуганной смертной.

Морикай шагнул вперёд, и воздух вокруг него задрожал.

— Ты не назвал условия! — прорычал он. — Не сказал, что требуется!

— А я обязан? — Дориан приподнял бровь, и на губах играла усмешка. — Разве в нашей сделке было написано, что я должен разжёвывать каждое слово? Объяснять смертной наши обычаи?

Он откинулся назад, сделал глоток вина.

— Невежество — не оправдание, дорогой. Ты же сам знаешь это правило.

Тишина протянулась, звенящая, и я видела, как челюсти Морикая сжались так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.

Дориан улыбнулся шире.

— Но я великодушен, — добавил он мягко. — Даю ей выбор. Танцуй, как положено. Или откажись. — Пауза. — И тогда вы проиграете….

Он повернулся ко мне, и в серебристо-зелёных глазах плескалось торжество.

— Что скажешь, дорогая? Готова истечь кровью ради него?

— Тогда я возьму её задание на себя, — произнёс он ровно. — Это не противоречит правилам. Если есть доброволец, он может заменить участника. Ты сам это знаешь.

Зал замер.

Дориан замер тоже, бокал застыл у губ, и на лице мелькнуло что-то — удивление? Восхищение?

Потом он рассмеялся.

Громко, заразительно, он откинул голову назад и захохотал, и смех его разнёсся под сводами, отразился эхом.

Зал подхватил — фейри засмеялись, захлопали.

— О, Морикай! — выдохнул Дориан сквозь смех, вытирая слезу. — Боги, как я скучал по тебе!

Он поднялся с трона, всё ещё улыбаясь, и шагнул к нему.

— Но нет, дорогой, — произнёс он мягко, почти ласково. — Я совершенно не хочу смотреть, как ты трясёшь своим... — он окинул Морикая взглядом с ног до головы, — ...проклятым крылом перед моим носом.

Пауза, и улыбка стала шире.

— Или чреслами. Не знаю, что там у тебя болтается под одеждой, но, право слово, меня это не интересует.

Зал взорвался смехом снова, и Дориан дождался, пока шум стихнет, прежде чем продолжить.

— К тому же, — добавил он, и голос стал холоднее, — ты уже получил свою долю триумфа сегодня. Под столом. Помнишь? Дай и другим насладиться вниманием. Ты такой жадный, Морикай. Всё себе, себе, себе.

Пауза, и он посмотрел на меня, потом обратно на Морикая.

— Не отбирай у своей смертной её минутку славы. Это так невежливо. Так... эгоистично.

Он усмехнулся.

— Она заслужила право станцевать. Пусть танцует.

Морикай застыл, и лицо его побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Руки сжались в кулаки, и между пальцев сочилась кровь.

— Ты... — голос сорвался, надломился.

— Я? — Дориан приподнял бровь невинно. — Я просто справедлив, дорогой.

Он сделал глоток вина, облизал губы.

— Продолжайте, время идёт, и я жду.

Морикай дрогнул.

Всем телом, будто что-то внутри него лопнуло, разорвалось, и магия вспыхнула вокруг — серебряная, яростная, воздух задрожал, и я увидела, как рука его сжалась в кулак и метнулась назад.

Он замахнулся.

Кулак взмыл в воздух, магия взорвалась вокруг него серебряными искрами, и зал ахнул, замер, понимая — он ударит, плевать на последствия, плевать на сделку, он сейчас...

— СТОЙ!

Голос мой взорвался, разнёсся под сводами, громче, чем я когда-либо кричала.

Морикай замер. Кулак застыл в воздухе, дрожал, и он медленно обернулся, посмотрел на меня.

В серебряных глазах плескался хаос — ярость, боль, отчаяние. Я смотрела на него, и что-то во мне переломилось окончательно.

— Не надо, — произнесла я, и голос вышел ровным, жёстким, холодным. — Не надо за меня решать.

Пауза, и я выпрямилась, подняла голову выше.

— Это моя сделка. Моё испытание. Мой выбор.

Взгляд его дрогнул, и я увидела, как что-то в нём сломалось.

— Верена... — прошептал он надломленно.

— Нет, — оборвала я жёстко. — Ты сделал всё, что мог. Ты пришёл за мной. Ты пытался спасти. Но хватит.

Слова резали, я видела, как они ранят его, но продолжала.

— Я не твоя ноша. Не твоя вина. И ты не будешь умирать за меня сегодня.

Тишина упала звенящая, и весь зал смотрел, затаив дыхание.

Морикай стоял, кулак дрожал в воздухе, и я видела, как борется с собой, как пытается удержаться, не сломаться окончательно.

Но я не могла. Не могла позволить ему умереть. Не могла бросить его.

Он пришёл за мной. Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Спас.

Теперь моя очередь.

Музыка играла, ждала.

Взгляд упал на розы, окружавшие меня плотным кольцом, на шипы, что блестели в свете свечей, словно осколки битого стекла, и лёгкие наполнились воздухом — глубоко, до самого дна, будто это последний вдох перед нырком в ледяную воду.

Это просто боль. Просто кровь.

Переживу.

Шаг вперёд.

Первый шип вонзился мгновенно — острый, беспощадный, он пронзил мягкую плоть ступни и прошёлся по нервам раскалённым лезвием. Крик вырвался сам, я не смогла удержать — короткий, надломленный, он взорвался и разнёсся под сводами, отразился эхом.

Фейри ожили.

— СМОТРИТЕ!

— КРОВЬ!

— ОНА ПОШЛА!

Восторженные вопли, свист, гром аплодисментов обрушились волной, но я не слышала — только собственное дыхание, рваное, частое, и стук сердца, что колотилось, как пойманная птица.

Взгляд упал вниз.

Алая капля расцвела на белой скатерти, как мак на снегу, растеклась тёмным пятном, впиталась в ткань.

Продолжай. Не останавливайся.

Второй шаг.

Новый шип вошёл глубже — прорезал кожу, вгрызся в плоть, и боль вспыхнула белым огнём, ослепила на мгновение. Зажмурилась, вдохнула сквозь стиснутые зубы, пытаясь не кричать, не показывать, но губы предательски дрогнули, и тихий стон всё же вырвался.

Ещё шаг. И ещё.

Танцевала сквозь боль.

Каждое движение отзывалось новой вспышкой — шипы рвали кожу, словно голодные зубы, кровь текла, пропитывала скатерть под ногами, превращала её в скользкую, мокрую ткань, и ступни скользили, но я не останавливалась.

Руки поднялись, поплыли в воздухе, обвили невидимые нити музыки, бёдра закачались в такт барабанам, и тело двигалось само, будто отделённое от разума, управляемое только ритмом.

Слёзы навернулись сами — горячие, солёные, они катились по щекам, капали вниз, смешивались с кровью на скатерти, и я плакала тихо, танцевала и плакала, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и тьмы.

Боль заполняла всё.

Ступни горели, словно их держали над пламенем, мир начал плыть.

Краски размылись, лица фейри искажались, превращались в маски, и музыка звучала откуда-то издалека, приглушённо, будто я тонула, медленно погружалась на дно.

Ещё немного. Не падай. Держись.

Взгляд нашёл Морикая сквозь пелену слёз.

Он стоял у стола, застывший, словно высеченный из камня, но живой — слишком живой. Губы сжаты до белизны, на них блестела кровь — он прокусил их насквозь. Руки вцепились в край стола, дерево треснуло, расщепилось под пальцами, и между ними сочилась кровь — ногти впились в ладони так глубоко, что порезали кожу.

В серебряных глазах бушевал шторм — ярость, боль, отчаяние, всё сплелось в один клубок, готовый взорваться.

Он смотрел, как я истекаю кровью, и не мог ничего сделать.

Прости.

Ещё движение. Кружение. Руки взмыли вверх.

Музыка достигла пика — флейты взвыли, словно плач, арфы зазвенели серебром, барабаны ударили громом, и я кружилась, кружилась, поднимала руки к небу, двигала бёдрами, и мир вокруг превратился в водоворот красок и звуков.

Ноги подкосились.

Не почувствовала момента — просто поверхность стола резко приблизилась, и я рухнула на колени, прямо на ковёр из роз, и шипы впились в кожу, в ладони, когда руки инстинктивно выставились вперёд, пытаясь смягчить падение на колени.

Боль взорвалась — всепоглощающая, ослепляющая, она залила всё, и закричать не было сил, только тихий, надломленный стон вырвался из груди.

Музыка оборвалась.

Тишина упала на мгновение — абсолютная, звенящая.

И тогда зал взорвался.

Аплодисменты, свист, крики восторга обрушились лавиной, оглушили, и фейри вскочили, хлопали, топали ногами, выкрикивали что-то, и шум был таким громким, что в ушах зазвенело,.

Дориан поднялся с трона и захлопал — медленно, размеренно, театрально.

— Великолепно! — голос прорезал шум, как лезвие. — Просто великолепно! Ты превзошла все ожидания, дорогая!

Он подошёл ближе, остановился у края стола, окинул меня взглядом — окровавленные ноги, дрожащие руки, слёзы на щеках, — и на губах расползлась довольная, почти нежная усмешка.

— Настоящая жрица, — произнёс он, и голос разнёсся под сводами. — Жертва принята.

Грохот.

Морикай сорвался с места — резко, стремительно — он пересёк пространство между столами за секунды, оттолкнул Элсорана, подходившего ко мне, и его руки подхватили — бережно, но крепко — он поднял, прижал к груди, и я почувствовала тепло его тела, запах — грозу, кожу, что-то тёмное — и что-то во мне сломалось окончательно.

Вцепилась в его рубашку, зарылась лицом в плечо и заплакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, плакала, пока он держал крепко, не отпуская.

— На сегодня достаточно, — прорычал он, и голос разнёсся по залу, жёсткий, не терпящий возражений. — Она прошла. Первое испытание окончено.

Зал замер.

Музыка стихла, аплодисменты оборвались, и все смотрели на него, на меня в его руках, и тишина протянулась — тяжёлая, напряжённая.

Дориан стоял, наблюдая, и на лице играла лёгкая усмешка.

Секунда.

Две.

Он качнул головой медленно, будто раздумывал, потом усмехнулся шире.

— Вполне, — произнёс легко и поднял бокал. — Она справилась. Можете отдыхать. До завтра.

Сделал глоток вина, облизал губы и добавил, глядя на Морикая:

— Но раздельно, разумеется. Правила, знаешь ли.

Морикай сжал челюсти, и я почувствовала, как всё тело напряглось, как руки сжали крепче, но он не ответил, развернулся пошёл прочь, удерживая меня на руках.

Фейри отступали, смотрели, шептались, но он не обращал внимания, быстро и решительными нёс через зал к выходу.

А я прижалась к его груди, слушала, как бьётся сердце.

***

Слёзы всё ещё текли по щекам, я не могла остановить их, просто плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, и пальцы сжимали его рубашку так сильно, что ткань мялась.

Коридор тянулся, сужался, расширялся, но я не смотрела, куда он несёт меня, просто закрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать себя в безопасности.

Шаги остановились резко.

Я открыла глаза и увидела Талвинора.

Он стоял посреди коридора, руки сложены за спиной, лицо без эмоций, и за ним стояли двое стражников с копьями.

— Отдайте её, — произнёс он ровно. — Мне. Сейчас.

Морикай остановился, и я почувствовала, как всё его тело напряглось, как руки сжали меня крепче, защитно.

— Нет, — прорычал он.

Талвинор выдохнул — устало, будто имел дело с капризным ребёнком, — и на лице не дрогнула ни одна мышца.

— Правила, милорд, — произнёс он. — Раздельные покои. Приказ Его Величества.

— Плевать, — оборвал Морикай жёстко. — Я донесу её сам. До её комнаты. И уйду. Но сначала я позабочусь о ней.

Тишина протянулась, и Талвинор смотрел на него долго, оценивающе, потом медленно качнул головой.

— Десять минут, — произнёс он холодно. — Не больше. Потом вы покинете её покои, или я применю силу.

Морикай не ответил, просто развернулся и пошёл дальше, мимо Талвинора, и я слышала, как тот шёл за нами следом, бесшумно, как тень.

Дверь распахнулась — та самая, в мои покои, — и Морикай шагнул внутрь, пересёк комнату и бережно опустил меня на кровать.

Я села, и боль взорвалась снова — острая, пульсирующая, — ноги горели, и я посмотрела вниз и увидела, как кровь пропитала подол платья, оставила тёмные пятна на зелёном шёлке.

Морикай опустился на колени передо мной — медленно, тяжело, — и его дрожащие руки, потянулись к подолу платья.

— Можно? — спросил он хрипло, и голос был надломленным.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он приподнял подол осторожно, обнажил ноги, и я услышала, как его дыхание резко оборвалось.

Ноги были в крови.

Ступни изрезаны, кожа порвана в десятках мест, колени ободраны, ладони исцарапаны, — шипы не пощадили ничего.

— Боги, — выдохнул он, и голос сорвался. — Верена...

Он поднялся резко, метнулся к столику, где стоял кувшин с водой и лежали чистые ткани, схватил всё и вернулся, опустился на колени снова.

Налил воду в таз, что стоял рядом, смочил ткань и поднёс к моей ноге.

— Будет больно, — предупредил он тихо. — Прости.

Ткань коснулась кожи, и боль расцвела вновь — острая, жгучая, — я вздрогнула, вдохнула резко сквозь зубы, и пальцы вцепились в край кровати.

Он мгновенно замер.

— Прости, — повторил он, и в голосе слышалась такая боль, будто это его раны, а не мои. — Прости, прости...

Он продолжил — медленно, бережно, — ткань скользила по коже, омывала кровь, грязь, переместился к коленям, потом взял мои руки, и каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли, но я стискивала зубы, не издавала звука, просто смотрела на него.

На то, как он склонился, как руки дрожат, как челюсти сжаты так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.

Слёзы снова навернулись на глаза, но уже не от боли, а от чего-то другого — тёплого, что сжимало грудь и заставляло сердце биться быстрее.

— Это моя вина, — вдруг прорвалось из него, голос надломился.

— Нет, — оборвала я, и голос вышел хриплым, сорванным. — Нет, Морикай. Это мой выбор. Я сама...

— Ты не должна была танцевать на шипах! — взорвался он, и голос зазвенел по комнате. — Не должна была истекать кровью для его развлечения! Я стоял и смотрел, как ты страдаешь, и не мог ничего сделать, ничего, и это...

Голос сорвался, и он замолчал, опустил голову, и я увидела, как плечи его дрогнули.

Моя рука потянулась и легла на его голову, скользнула по чёрным волосам.

— Ты пришёл, — прошептала я. — Когда музыка кончилась. Ты поднялся. Ты забрал меня. Ты здесь. Это важнее всего остального.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось столько боли, столько вины, что сердце разорвалось.

— Я должен был защитить тебя, — прошептал он. — Должен был...

— Ты не мог, — оборвала я мягко. — Сделка. Правила. Ты не мог. Но сейчас ты здесь. И этого достаточно.

Тишина протянулась, и он смотрел на меня долго, не отрываясь, потом медленно качнул головой, будто не веря, и вернулся к работе.

Закончив омывать раны, он достал из кармана маленький флакон — тот самый, с мазью, что давал раньше.

Открыл, зачерпнул на пальцы и начал наносить — на ступни, колени, ладони — медленно, бережно, и я почувствовала, как холод растекается по коже, как боль затихает, отступает.

Когда он закончил, поднял голову и посмотрел на меня.

— Мазь поможет, — произнёс он тихо. — К утру раны затянутся. Но шрамы... могут остаться.

— Не важно, — прошептала я.

Его рука поднялась, коснулась моей щеки, смахнула слезу, что всё ещё катилась.

— Ты была невероятной, — прошептал он, и голос был полон чего-то тёплого, жгучего. — Сильной. Красивой. Я смотрел на тебя и... и не мог дышать.

Что-то в груди вспыхнуло и сладко заболело.

— Я была ужасна, — выдохнула я со слабой усмешкой. — Не умею танцевать. Спотыкалась и плакала.

— Ты была идеальной, — оборвал он жёстко, и взгляд его впился в мой. — И если бы я мог, я бы разорвал Дориана на части за то, что он заставил тебя пройти через это.

Его пальцы скользнули по моей щеке, вдоль линии челюсти, и прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что дыхание сбилось.

— Верена, — прошептал он, и имя моё на его губах звучало как молитва. — Я...

Резкий и требовательный стук в дверь оборвал слова.

— Время вышло, — голос Талвинора прозвучал холодно. — Немедленно покиньте покои.

Морикай замер, и я увидела, как его лицо исказилось, как руки сжались в кулаки.

Я положила руку на его, сжала.

— Иди, — прошептала я. — Пожалуйста. Не надо драки.

Он посмотрел на меня долго, и в глазах боролось что-то тёмное, потом медленно, тяжело кивнул.

Поднялся, но не отошёл сразу, просто стоял, смотрел на меня, и потом наклонился, и губы его коснулись моего лба — мягко, нежно, — задержались на секунду.

— Спи, — прошептал он. — Завтра... я буду рядом. Обещаю.

Он развернулся и пошёл к двери, распахнул её, и Талвинор стоял на пороге с невозмутимым лицом.

Морикай прошёл мимо него, не глядя, и скрылся в коридоре.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В тишине, в темноте. С болью в теле и теплом поцелуя на лбу.

Легла на кровать медленно, осторожно, стараясь не задеть раны, и откинулась на подушки. Тело болело — каждая мышца, каждый нерв, — но боль в сердце была сильнее всего, пульсирующая и жгучая.

Я закрыла глаза, попыталась дышать ровно, но дыхание сбивалось, вырывалось рваными всхлипами, и снова навернулись слёзы, но я не дала им пролиться, просто лежала, стиснув зубы.

Первая ночь. Я пережила первую ночь.

Ещё четыре.

Дверь открылась снова. Тихо, почти бесшумно.

Я вздрогнула, открыла глаза и резко села, игнорируя вспышку боли.

Талвинор стоял на пороге.

Высокий, в безупречном чёрном костюме, серебристые волосы зачёсаны назад, лицо без эмоций, и в руках он держал поднос — кувшин с водой и бокал.

Он вошёл, закрыл дверь и поставил поднос на столик рядом с кроватью.

— Вода, — произнёс он ровно. — Выпейте.

Я смотрела на него, не зная, что сказать, и он выпрямился, сложил руки за спиной и посмотрел на меня долго, оценивающе.

— Должен признать, — произнёс он наконец, и голос был всё таким же ровным, но в нём слышалось что-то новое, — я впечатлён.

Пауза.

— Думал, вы проиграете. И не я один. Весь Двор ставил на ваш провал.

Он слегка наклонил голову, и на губах мелькнула едва заметная усмешка.

— Сначала думал, вы убьёте ту девицу в красном. Когда она... ну, вы понимаете. Под столом. С принцем. Видел ваше лицо. Ярость, боль. Был уверен — сорвётесь, набросьтесь на неё, и всё закончится.

Он сделал паузу, и взгляд скользнул по мне.

— Но вы сдержались. Это... редкость для смертных.

Я молчала, смотрела на него, не зная, куда он ведёт.

Талвинор вздохнул тихо и отвернулся, подошёл к окну, посмотрел в темноту за стеклом.

— Признаюсь, некая несправедливость в этом есть, — произнёс он задумчиво. — Если бы задание с... удовольствием... выпало вам, то не пришлось бы терпеть боль. Танцевать на шипах. Истекать кровью.

Он обернулся, посмотрел на меня.

— Хотя, зная вашу человеческую мораль, вы бы отказались. Верно?

Я сглотнула и медленно кивнула.

— Да, — прошептала хрипло. — Не смогла бы. Это...

— Понимаю, — оборвал он мягко. — Люди — странные существа. Вы предпочитаете физическую боль унижению иного рода.

Он подошёл ближе, остановился у кровати и посмотрел на мои забинтованные ноги и ладони, со следами крови.

— Фейри не такие, — добавил он. — Для нас боль и удовольствие — лишь разные стороны одного. Мы не делим их на «правильное» и «неправильное». Всё — инструмент. Всё — игра.

Тишина протянулась, и я смотрела на него, пытаясь понять, зачем он это говорит, что хочет.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила тихо.

Талвинор усмехнулся — едва заметно, но я заметила.

— Потому что вы интересны, леди Верена, — произнёс он.

Пауза.

Он смотрел на меня долго, оценивающе, и на губах играла улыбка — лёгкая, загадочная, полная чего-то, чего я не могла прочесть.

Он пошёл к двери, но у порога остановился.

— Завтра будет тяжелее, — предупредил он. — Вторая ночь всегда тяжелее первой. Его Величество любит... нарастающую интенсивность.

Пауза, обернулся через плечо и взгляд впился в мой.

— Но если вы выдержали сегодня, возможно, у вас есть шанс.

Он открыл дверь.

— Подождите, — голос сорвался, вырвался хрипло. — Вы... знаете, что будет завтра?

Талвинор замер.

Медленно обернулся, посмотрел долго, и на лице не дрогнула ни одна мышца, но в глазах цвета мха мелькнуло что-то — сочувствие? Предупреждение?

Тишина протянулась, тяжёлая, и холод пробежал по спине, сердце забилось быстрее.

— Да, — произнёс он наконец тихо. — Знаю.

Пауза.

Он смотрел, будто раздумывал, говорить или нет, потом качнул головой медленно и добавил:

— Королевская Охота.

Два слова.

Всего два слова, но они упали тяжестью, выдавившей воздух из лёгких, и желудок скрутило.

— Что... что это? — прошептала я, и голос дрожал.

Талвинор усмехнулся — холодно, без радости.

— Узнаете завтра, — произнёс он. — Спокойной ночи, леди Верена.

Он вышел и щелчок замка разнёсся эхом.

Королевская Охота.

Что это значит?

Взгляд упал на поднос. Руки дрожали, когда потянулась, взяла бокал, сделала глоток.

Вода была холодной, чистой, но я почти не чувствовала вкуса, пила, пока бокал не опустел.

Потом откинулась на подушки, закрыла глаза, и последнее, что почувствовала перед тем, как провалиться в беспокойный, полный кошмаров сон, — тепло поцелуя Морикая на лбу.

Его слова: «Я буду рядом. Обещаю».

И два слова Талвинора, сжигающие разум:

Королевская Охота.