Мир взорвался прежде, чем я успела сделать вдох.

Грохот пришёл снизу такой мощный, что каменный пол качнулся под ногами, словно палуба корабля в шторм. Я схватилась за подоконник, пытаясь удержаться, но стены ходили ходуном, с потолка сыпалась каменная крошка, оседала на волосах, на плечах, а где-то в глубине собора что-то обрушилось с протяжным гулом.

Ворота. Их взорвали.

Воздух мгновенно пропитался дымом — едким, горьким, он полз по коридорам серыми щупальцами, просачивался в лёгкие и заставлял кашлять. Сквозь дым пробивался другой запах — сладковатый, тошнотворный, и желудок скрутило от понимания.

Горелая плоть.

Снизу поднялся рёв — тысячи глоток, слившихся в единый вой:

— ВПЕРЁД! ЗА КОРОЛЯ! СМЕРТЬ ДЕМОНУ!

Лай собак смешивался с лязгом доспехов и топотом бесчисленных ног по камню.

Они внутри.

Решение пришло мгновенно, без раздумий.

Оружие. Мне нужно оружие. Сейчас.

Я сорвалась от окна и метнулась обратно в круглую комнату, где свечи в люстре всё ещё горели ровным светом, словно не зная о хаосе этажом ниже. Взгляд метнулся к стене, где висело оружие — длинные изогнутые мечи, чёрные лезвия блестели в свете пламени.

Подбежала, остановилась перед арсеналом, и руки зависли в нерешительности.

Какой? Быстро, выбирай быстро!

Длинный клинок — красивый, с рунами на лезвии, но тяжёлый, я едва сняла бы его со стены, не то что сражалась.

Следующий — чуть короче, но всё равно слишком массивный.

Взгляд скользнул правее, и я увидела.

Короткий меч — лезвие не длиннее моей руки от локтя до кончиков пальцев, прямое, обоюдоострое. Рукоять обмотана потемневшей кожей, местами истёршейся, хранящей отпечатки чужих ладоней. Простой. Без украшений.

Я сорвала его со стены, и вес в руке оказался... правильным. Привычным. Как палка, на которой училась в юности, когда Тамсин, моя единственная подруга, уговорила отставного солдата из соседней деревни учить нас защищаться.

"Верена, магия у тебя не просыпается — научись хоть мечом махать, чтобы не сдохнуть в первой же передряге," — говорила она, смеясь, но серьёзно, и я ненавидела эти тренировки тогда, когда руки болели от ударов, а синяки цвели на плечах.

Благословляла их сейчас.

Развернулась к выходу, и в груди что-то сжалось — туго, болезненно. Я иду туда. В бойню. К нему. Могу умереть. Скорее всего, умру. Но он там один. И я не дам ему сражаться в одиночестве.

Выбежала в коридор, и грохот ударил с новой силой как молот по наковальне, снова и снова. Стены содрогались. Пол вибрировал под ногами.

Я бежала к лестнице, что вела вниз, в главный неф, и с каждым шагом звуки нарастали — крики, лязг оружия, рычание, стоны раненых.

Битва. Настоящая битва.

И я бегу туда добровольно, с оружием в руке, не зная, как сражаться по-настоящему, только с детскими воспоминаниями о тренировках с палками.

Безумие.

Но ноги не останавливались, несли вниз по ступеням, и я не пыталась остановить их.

Долетела до балкона над нефом, вцепилась в перила, и воздух застрял в лёгких.

Боги. О боги.

Внизу разворачивалась резня.

Ворота зияли разрушенным провалом, сквозь который валил дым и хлестал ветер. Обломки дерева, камня, металла усеяли пол. Между ними лежали тела — много тел, в неестественных позах, разрубленные, обезглавленные, а кровь растекалась озёрами и впитывалась в древний камень.

Солдаты заполняли неф — сотни, они вливались непрерывным потоком, окружали, сжимали кольцо вокруг центра, где...

Морикай.

Он стоял посреди бойни — крылья распахнуты, живое трепетало, перья дыбом, чёрные и блестящие от крови, мёртвое волочилось, царапало камень, но держало равновесие. Меч в руке описывал смертельные дуги, и каждый взмах заканчивался смертью — горло вскрыто, грудь распорота, рука отрублена.

Движения его напоминали танец — плавный, смертельно красивый, каждый шаг просчитан, каждый удар точен и экономен, не тратил силы на лишнее.

Воин. Настоящий.

Но даже сквозь восхищение я видела правду.

Он устаёт. Дыхание рваное, плечи опускаются после каждого взмаха, магия вокруг него мерцает слабее, тускнеет.

Один против сотен. Не выдержит. Никто не выдержит.

Офицер выступил вперёд и поднял лезвие:

— ЛУЧНИКИ! ЗАЛП!

Десяток арбалетчиков выстроились и нацелились.

Нет!

Тело двинулось раньше мысли.

Я перемахнула через перила и спрыгнула — падение длилось вечность, пол мчался навстречу, — приземлилась, колени взвыли от удара, боль пронзила лодыжки, но я перекатилась и поднялась.

— ВЕРЕНА?!

Голос Морикая взорвался, полный шока и ужаса.

Он обернулся, увидел меня с клинком в руке, и лицо исказилось.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! УХОДИ ОТСЮДА! НЕМЕДЛЕННО!

Арбалеты щёлкнули.

Болты полетели.

Морикай метнулся, оказался передо мной, крыло распахнулось и прикрыло.

Удары. Болты вонзились в перья, застряли, и он рыкнул от боли, но устоял.

— Ты ранен! — крикнула я.

— Переживу! — Он развернулся, оружие взлетело и отбило солдата, что бежал справа. — А ты — нет! Уходи!

— Нет!

Я шагнула вперёд, встала рядом и подняла меч.

Он замер, посмотрел на меня, на клинок в моей руке, и что-то в серебряных глазах дрогнуло.

— Ты... умеешь?

— Училась. Давно. На палках.

Пауза. Солдаты медлили, окружая, но не атаковали — ждали приказа.

Морикай смотрел на меня, и на губах появилась усмешка — дикая, восхищённая, почти безумная.

— Моя яростная богиня, — прорычал он низко. — Хорошо. Держись рядом. Прикрывай спину. Бей всех, кто подойдёт ближе трёх шагов. Не геройствуй. Кричи, если не справишься.

Он развернулся спиной ко мне. Его крылья распахнулись над нами, создавая подобие купола.

— Готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — призналась я. — Но всё равно буду драться.

Он засмеялся — коротко, яростно.

— Тогда начнём.

***

Солдаты ринулись волной, не все разом, но достаточно, чтобы окружить и задавить числом.

Морикай встретил первых. Клинок взлетел, описал серебристую дугу, и двое рухнули — один без головы, второй с распоротым животом, откуда вывалились внутренности, дымясь в холодном воздухе. Он не остановился, шагнул вперёд, крыло хлестнуло вбок, смело троих с ног, а лезвие следом резало, рубило, превращало людей в мясо с пугающей лёгкостью, словно это была не битва, а жатва, где он собирал урожай смерти.

Сзади послышался грузный топот, близкий и приближающийся.

Я обернулась, и сердце ухнуло вниз.

На меня бежал солдат. Огромный, вдвое шире меня, доспех грязный, на щите алел герб инквизиции. Меч занесён высоко, лезвие нацелено прямо в грудь, и в его глазах плескалась уверенность — он видел девчонку с клинком, который она едва держала, видел лёгкую добычу.

Времени думать не было. Только действовать.

Руки взметнулись сами, подняли оружие — я перехватила двумя ладонями, как учили когда-то, — и попыталась парировать удар.

Лязг. Его клинок обрушился на мой с такой силой, что руки едва удержали, запястья взвыли от боли, плечи содрогнулись от удара. Я пошатнулась, отступила на шаг, едва не упала.

Сильный. Слишком сильный. Я не справлюсь, и он сейчас меня убьёт.

Он замахнулся снова — быстрее, ниже, целил в бок, — я попыталась отбить, но лезвие пошло криво, слишком медленно.

Не успеваю, но вспышка серебра слева перехватила удар.

Клинок Морикая отбросил меч солдата в дюйме от моих рёбер, развернулся, и его лезвие прошлось по шее противника — быстро, чисто, смертельно.

Голова отделилась от тела, покатилась по полу, оставляя алый след.

Морикай не обернулся, просто бросил через плечо:

— СМОТРИ ПО СТОРОНАМ! НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!

— Извини! — выдохнула я дрожащим голосом, поднимая меч снова.

Он прикрывает. Сражается за двоих. За нас обоих.

Второй солдат обогнул колонну справа, метил копьём в мою спину.

Я увидела краем глаза, развернулась — резко, неловко, — клинок взлетел, но удар был слабый, кривой, я целилась в грудь, а попала по древку копья.

Лязг. Копьё отлетело в сторону, но солдат не остановился, выхватил кинжал и кинулся вперёд.

Быстрый!

Я отступила, попыталась парировать, но он был опытнее — обвёл моё оружие, шагнул внутрь защиты, кинжал метил в горло.

Паника. Я дёрнулась назад, споткнулась о тело и упала.

Он навис надо мной, кинжал опускался.

И я ткнула мечом вверх — слепо, отчаянно, просто чтобы что-то между нами было.

Лезвие вошло ему в живот — между пластинами доспеха, там, где кожаный пояс, — по рукоять.

Сопротивление. Мягкое. Тёплое. Жуткое.

Его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, кинжал выпал из руки.

Я вырвала меч — дёрнула на себя, и горячая кровь хлынула, залила мои руки, платье, лицо.

Он рухнул на меня мёртвым грузом, и я закричала, оттолкнула, выползла из-под него.

Убила. Я убила. Впервые….

Руки тряслись так сильно, что клинок звенел, стучал о камень. Кровь везде — на пальцах, на ладонях, горячая, липкая, пахнущая медью и чем-то сладковатым.

Я убила живого человека. Воткнула в него меч. Смотрела, как он умирает.

Желудок скрутило, подступила желчь, но я сглотнула и заставила себя встать.

Не сейчас. Потом. Когда выживем — потом.

— ВЕРЕНА! — рык Морикая. — ВСТАВАЙ!

Я поднялась, подняла меч, хотя руки всё ещё дрожали и не слушались.

Морикай дрался неподалёку — окружённый пятерыми, его клинок был молнией, тела падали, но новые лезли на смену.

Один прорвался, обошёл слева, целился Морикаю в спину.

Нет!

Я побежала, не думая, просто двигаясь на инстинкте, подняла меч и замахнулась.

Удар был неумелым, я целилась в спину, но попала по плечу — скользнула по доспеху, не пробила, только оцарапала.

Но солдат обернулся, отвлёкся на секунду.

И Морикай развернулся, разрубил его пополам.

Посмотрел на меня через плечо, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то горячее.

— Отвлекла его, — выдохнул он. — Хорошо. Продолжай.

Не убивать. Отвлекать. Это я могу.

Я кивнула, вернулась к нему и встала спиной.

Солдаты продолжали идти — волна за волной, бесконечные, — но Морикай резал, не останавливаясь, и каждый взмах забирал жизнь.

Я держала тыл — отбивала удары неумело, кое-как, царапала, толкала, мешала им прорваться.

Не убивала. Просто не давала ему получить удар в спину.

Этого достаточно. Он справляется. Пока справляется.

Но время шло, и я видела, как копится усталость. Дыхание рваное, плечи опускаются после каждого удара, кровь течёт из царапин на руках и на боку.

Долго не продержимся.

Морикай почувствовал то же.

— Держись за меня! — рыкнул он, не оборачиваясь. — Крепко!

Я вцепилась в его пояс свободной рукой и прижалась спиной.

Он поднял левую руку, ту что была свободна, раскрыл ладонь, растопырил пальцы, и магия вспыхнула вокруг него.

Серебристые искры побежали по коже, вверх по руке, в воздух. В нос ударил резкий запах грозы. Озон заполнил лёгкие, волосы на затылке встали дыбом от электричества, что заполняло пространство.

— ПРОЧЬ С ДОРОГИ! — голос взорвался нечеловеческий, полный силы, что заставила каменные стены дрогнуть. — ИЛИ СГОРИТЕ ВСЕ!

Рука взметнулась вверх, к сводам, к небу над ними, и магия хлынула из него — серебристый столп света и силы пробил потолок, камень, крышу и вырвался в ночь.

Небо откликнулось.

Гром обрушился такой мощный, что весь собор содрогнулся до основания, пол подпрыгнул под ногами, я упала на колени и зажала уши руками, но звук пробивался сквозь ладони, вибрировал в костях, в черепе.

Тучи сгустились за мгновение — чёрные, грозовые, тяжёлые — закрыли звёзды, луну и превратили ночь в абсолютную тьму.

И молнии ударили.

Первая пробила крышу над воротами, ослепительная, серебристо-синяя, толщиной с древесный ствол. Свет был таким ярким, что я зажмурилась, но всё равно видела вспышку сквозь веки.

Тела разметало, как щепки на ветру. Крики оборвались. Тишина на секунду — звенящая, оглушающая.

А потом хаос взорвался заново.

Вторая молния. Третья, пятая, десятая.

Они падали непрерывно, превращали неф в поле смерти, где небо убивало, где каждый солдат мог сгореть в следующее мгновение. Дыры в крыше дымились, края почернели и оплавились. Свет молний выхватывал из тьмы картины ада — горящие тела, обугленные доспехи, лица, застывшие в крике.

Теперь пахло жжёным мясом, расплавленным металлом, дымом, — я зажала нос рукавом, но это не помогало, просто давилась и пыталась сдержать тошноту.

Солдаты сломались.

Паника охватила армию мгновенно — они метались, кричали, давили друг друга в попытках добраться до ворот, к выходу, прочь от демона, что призывал молнии с неба.

— ОТСТУПАТЬ! БЕГИТЕ!

— ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕК! ДЕМОН!

— СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!

Морикай опустил руку, нацелился на отступающих, и губы зашевелились — слова, которых я не расслышала, древние, на языке, которого не знала.

В неф ворвался ураган, ревущий и дикий, сметающий всё на пути. Солдаты летели, как осенние листья, ударялись о стены, колонны, друг о друга. Факелы гасли разом. Тьма поглотила зал, разрываемая только молниями, что продолжали бить.

— БЕЖИМ! — Морикай обернулся и схватил меня за руку. — СЕЙЧАС! ПОКА ОНИ В ПАНИКЕ!

Мы сорвались с места и понеслись к боковому проходу между колонн, туда, где тьма была гуще, где буря не достигала.

Его рука сжимала мою так крепко, что кости хрустели, но я не жаловалась, просто бежала следом, не отставая.

Коридор поглотил нас узкий и задымлённый, но мы мчались вперёд, не сбавляя шага.

Позади грохот продолжался — гром, молнии бьют, крики эхом множатся, — но звуки отдалялись с каждым шагом.

Морикай свернул резко влево и потянул меня за собой.

— Подземелье! — выдохнул он хрипло. — Туннель выведет в лес! За милю от собора!

— Почему мы не можем улететь?! — крикнула я, задыхаясь. — Ты же можешь...

— Не могу, — оборвал он, и в голосе прорезалась боль. — Магия выгорела. Полностью. Буря забрала последнее. А мёртвое крыло... — Он споткнулся, едва удержался. — Оно тянет вниз. Мы упадём, разобьёмся. Бежать — единственный шанс.

Мы мчались вниз по узкой лестнице, ступени мелькали, я спотыкалась, но он тащил вперёд, не давал упасть.

Добежали до знакомой двери, массивной, обитой почерневшим железом, с символами, вырезанными в дереве. Морикай толкнул её плечом, и она распахнулась со скрежетом ржавых петель.

Склепы.

В лицо ударил могильный, сырой холод, пропитанный запахом гнили и тлена. Темнота здесь была абсолютной, свет из-за спины едва пробивался на несколько шагов.

Но мы не останавливались, просто бежали между рядами каменных саркофагов, мимо ниш в стенах, где покоились останки монахов в истлевших рясах.

— Дальше! — Морикай тащил меня за руку, огибая гробницы. — Туннель в дальнем конце! Узкий, но выведет...

Он споткнулся.

Внезапно. Нога подкосилась, рука выскользнула из моей, и он рухнул на колено, второй ладонью оперся о саркофаг, чтобы не упасть полностью.

— Морикай! — Я остановилась, развернулась и вернулась к нему. — Что случилось?!

Кровь.

Она текла по его боку тёмной струёй — там, где доспех разошёлся.

Когда он ранился? Не видела! В бою? От стрелы? От меча?

— Ничего, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, пытаясь подняться. — Царапина. Бежим дальше.

— Это не царапина!

Я опустилась рядом и попыталась в темноте разглядеть рану, но видела только кровь, что не останавливалась.

— Морикай, ты истекаешь...

— Потом, — оборвал он, поднимаясь через силу. — Лечить потом. Сейчас — бежать.

Лай собак донёсся сверху — далёкий, но различимый и приближающийся.

— Нашли след, — прорычал он, и в голосе прорезалась боль, которую он пытался скрыть. — Идут… Быстро….

Он схватил мою руку снова, потянул вперёд, и мы побежали дальше — между гробниц, в глубину склепов, туда, где темнота сгущалась и поглощала всё.

***

Склепы тянулись бесконечно: ряд за рядом каменных саркофагов. Темнота здесь была почти абсолютной, я различала только смутные очертания, спотыкалась о выступы в полу, о трещины, но Морикай тащил меня вперёд, не сбавляя шага, словно видел в темноте так же хорошо, как при свете.

Фейри. Конечно. Ночное зрение.

Позади погоня приближалась — лай становился громче, яростнее, эхо многократно усиливало звук, отражаясь от сводов, превращая его в какофонию, от которой закладывало уши.

— Как далеко? — прохрипела я, задыхаясь.

— Близко, — ответил он хрипло. — Ещё немного... держись.

Мы свернули между двух массивных склепов, нырнули в узкий проход, и я ударилась плечом о каменный край, боль пронзила, но я не остановилась, просто прижала руку и бежала дальше.

Проход закончился круглым залом, тем самым, где стоял Кориан.

Его силуэт маячил в темноте — неподвижный, каменный наполовину, но мне показалось, что его глаз следил за нами, живой и понимающий.

Прости. Мы не успели. Не нашли лекарство.

Морикай не остановился у него, просто бросил взгляд — короткий, полный боли, — и потащил меня дальше, к противоположной стене, где зияла узкая трещина.

— Туннель, — выдохнул он. — Природный. Ведёт под утёс, выходит в лес.

Он протиснулся первым — развернулся боком, прижал крылья к спине, и мёртвое заскребло по камню со скрежетом, от которого мурашки побежали по коже. Я последовала за ним, стараясь не отставать...

Тьма окутала полностью.

Стены смыкались с обеих сторон, холодный камень царапал плечи и спину, я едва протискивалась, дышала рвано, а в груди нарастала паника: тяжёлая, липкая, шептала, что застряну, что камень сомкнётся и раздавит.

Дыши. Просто дыши. Морикай впереди. Следуй за ним.

Его рука нащупала мою в темноте и сжала.

— Почти вышли, — прошептал он. — Ещё чуть-чуть.

Туннель пошёл вниз — круто, скользко, я держалась за стену, но несколько раз поскользнулась, и только его хватка не давала упасть.

Воздух менялся — становился свежее, пах землёй, мхом, сосновой смолой.

Лес. Близко.

Морикай остановился впереди.

— Выход, — произнёс он. — Сейчас выйдем. Но там может быть засада. Готовься.

Он протиснулся сквозь последний узкий участок и исчез, а я услышала, как он облегчённо и тяжело выдохнул.

— Чисто, — позвал он приглушённо. — Давай, вылезай.

Я протиснулась следом, и свежий воздух ударил в лицо — холодный, ночной, пахнущий лесом и свободой.

Выход оказался расщелиной в скале, скрытой густыми зарослями ежевики и папоротника. Морикай раздвинул ветви, помог мне выбраться, и я выпала наружу, опустившись на колени в мокрую траву.

Лес.

Нас окружал лес плотной стеной. Высокие сосны, чьи кроны терялись где-то в темноте над головой. Облака, что расходились после бури, и луна пробивающаяся сквозь разрывы, серебрила мокрую листву, превращала капли дождя на хвое в россыпь крошечных бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышался каждый вздох, и только далёкий гул грозы да шелест ветра напоминали, что мир всё ещё существует за пределами этой поляны.

Вырвались. Боги, мы вырвались.

Морикай осел на землю рядом — тяжело, на бок, — и застонал сквозь зубы.

— Морикай! — Я подползла, коснулась его плеча. — Рана... дай посмотрю...

— Нет времени, — прорычал он, но не оттолкнул. — Они выйдут следом. Собаки найдут. Нужно... дальше...

Он попытался встать, но рука подкосилась, и он повалился обратно.

Доспех на боку разорван, края разошлись, обнажая рану, из которой сочилась кровь, капала на траву и чернела в лунном свете.

Слишком много крови. Гораздо больше, чем человек мог потерять и остаться в сознании.

Но он не был человеком.

— Ты не можешь идти! — Паника вцепилась в горло. — Нужно остановить кровотечение, или ты...

— Умру? — Он горько усмехнулся. — Может. Но не здесь. Не так близко к ним.

Он через силу поднялся, опираясь на меч, как на трость, покачнулся, но устоял.

— Пол-мили. Есть место. Безопасное. Доберёмся... там перевяжешь.

Его рука сжала мою, и мы пошли — медленно, мучительно медленно, он хромал, каждый шаг давался через боль, прижимал раненый бок, но не останавливался, двигался с упрямством, что не знало пределов.

Лес окутывал нас, поглощал в своей темноте. Тьма между стволами была плотной, почти осязаемой, корни выступали из земли, я спотыкалась, едва удерживала равновесие, а ветви хлестали по лицу, оставляя царапины, цеплялись за ткань платья, разрывая её ещё больше.

Далеко позади послышался лай.

Морикай ускорился, практически волок меня за собой.

Мы петляли между деревьев, перепрыгивали через упавшие стволы, брели через ручей, где ледяная вода доходила до колен.

Он останавливался несколько раз — прислушивался, оценивал, потом тащил дальше.

Рана продолжала кровоточить. Я видела, как он бледнеет, как движения становятся медленнее, неувереннее.

Долго не протянет. Потеряет сознание от кровопотери.

— Морикай, остановись, — взмолилась я. — Дай я перевяжу хоть...

— Нет, — оборвал он. — Ещё немного. Почти пришли.

Мы вышли на небольшую поляну — круглую, окружённую плотным кольцом елей. По центру торчали остатки старого кострища, камни почернели и заросли мхом.

— Здесь, — прохрипел он и рухнул на траву у камней. — Здесь... остановимся.

Я опустилась рядом, сбросила меч и потянулась к его боку.

— Дай посмотрю рану...

Он кивнул, откинулся на спину, и я начала расстёгивать ремни доспеха дрожащими пальцами.

Кожа под доспехом пропиталась кровью — тёмная, липкая. Я осторожно отодвинула край, и желудок скрутило.

Рана тянулась от рёбер до бедра — глубокая, рваная, будто лезвие прошлось наискосок и вспороло кожу и мышцы.

Серьёзно. Очень серьёзно.

— Нужно остановить кровь, — пробормотала я, срывая подол платья и разрывая ткань на полосы. — Сейчас, или ты...

Слева, близко и отчётливо хрустнула ветка.

Морикай замер, рука метнулась к мечу, что лежал рядом на траве, и я почувствовала, как он весь напрягся, словно хищник, учуявший опасность.

— Тихо, — прошептал он, и в словах звучала сталь.

Я замерла, задержала дыхание, вслушиваясь.

Тишина легла плотным покрывалом — только ветер шелестел в кронах да далёкий гром ворчал, удаляясь.

Потом послышались шаги. Размеренные, неспешные, уверенные шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется, что загнана в угол и остаётся только подойти и взять.

Один человек.

Морикай рывком поднялся, будто не было боли, схватил меч обеими руками, развернулся лицом к звуку, и крылья распахнулись, живое встало дыбом, перья ощетинились.

— Покажись, — прорычал он в темноту между стволами. — Или ты настолько труслив, что прячешься за деревьями?

В ответ раздался смех: низкий, холодный, скользящий по коже, словно лезвие перед тем, как порезать.

— Трус? — Голос плыл из темноты, множился эхом, отражаясь от деревьев. — Забавно слышать это от того, кто бежит сломя голову, как загнанный зверь, оставляя за собой алый след, по которому даже слепой найдёт.

Из тени вышла фигура.

Медленно и величественно, словно король, сходящий к подданным.

Алый плащ развевался на ветру, отделка золотом и мехом ловила лунный свет, превращая его в сияние, почти святое. Доспех начищен до зеркального блеска, ни пятнышка грязи, ни капли крови — безупречный, как и всегда. Лицо спокойное, черты резкие, три шрама (через бровь, на щеке, у рта) делали его не уродливым, а жёстким, запоминающимся.

Инквизитор Маркус.

Человек, который приговорил меня к смерти. Который зачитывал обвинения, не дрогнув. Который отдал приказ поджечь костёр.

Он остановился в пяти шагах, окинул нас взглядом неспешно, оценивающе, и усмешка тронула губы.

— Вот и встретились снова, — произнёс он, и тон был бархатным, почти дружелюбным, но под ним чувствовалась сталь. — Демон и ведьма. Беглецы. Убийцы.

Его взгляд задержался на мне, скользнул по фигуре — по разорванному платью, вымазанному грязью и кровью, по лицу, где кровь засохла пятнами, брызгами, по рукам, что всё ещё сжимали меч, хотя тряслись.

Что-то в его глазах полыхнуло — удовлетворение и торжество.

— Посмотри на себя, Верена, — произнёс он тише, почти сочувственно, но фальшь звенела в каждом слове. — Вся в крови. Чужой крови. Ты убивала сегодня, не так ли? Резала моих людей клинком, который едва можешь поднять.

Он шагнул ближе, и я сжала рукоять крепче, хотя руки немели и отказывались слушаться.

— На площади ты клялась, что невиновна. Что магии нет, что ты простая травница. Молила о пощаде и плакала.

Ещё шаг. Тон стал жёстче.

— А теперь стоишь рядом с демоном, держишь окровавленное оружие и смотришь на меня так, будто готова убить снова.

Пауза. Усмешка стала шире, злее.

— Что и требовалось доказать. Ты — ведьма. Всегда была. Ложь на площади, слёзы — всё было игрой. А истинное лицо... — Он оглядел меня снова. — Вот оно. Убийца. Осквернённая. Достойная костра.

Что-то внутри меня взорвалось — ярость, горячая и ослепляющая, заглушила страх.

— Ты не знаешь ничего! — выплюнула я, шагая вперёд, и клинок поднялся, нацелился на него. — Я убивала, чтобы выжить! Чтобы защитить его! А ты... ты жёг невинных! Детей! Стариков! Тех, кто не мог защититься!

Маркус не дрогнул, просто смотрел на меня, и на лице не было ничего — ни гнева, ни стыда, только холодное презрение.

— Невинных? — повторил он тихо. — Еретиков. Осквернителей веры. Тех, кто выбрал тьму вместо света. Я очищал землю. Выполнял волю Бога и короля.

Он шагнул ближе, и я замахнулась — неловко, отчаянно, просто чтобы остановить, заставить отступить.

Но он был быстрее.

Рука взлетела, поймала моё запястье крепко, пальцы впились, выкручивая, я вскрикнула, и лезвие выпало из пальцев, звякнуло о камень.

Вторая рука взметнулась.

Пощёчина — резкая, звонкая, с такой силой, что голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, и мир взорвался белыми искрами.

Я упала на колени, щека пылала, во рту металлический привкус, уши звенели.

— Знай своё место, — прошипел Маркус сверху, и голос был ледяным. — Ведьма.

Морикай взревел.

Звук был настолько дикий, нечеловеческий, полный такой ярости и боли, что земля под ногами дрогнула, а деревья вокруг качнулись, сбрасывая листву.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Он сорвался с места — оружие взлетело, серебро глаз вспыхнуло и превратилось в пылающий огонь, крылья распахнулись, и магия взорвалась вокруг него — серебристая, яростная, остатки силы, что он вложил в последнюю атаку.

Маркус отпрыгнул, но Морикай был быстрее.

Лезвие опустилось туда, где секунду назад стояла голова инквизитора, разрубило воздух, и я увидела, как Маркус побледнел, понял, что смерть была в дюйме.

— СЕЙЧАС! — заорал он. — СЕТИ! БЫСТРО!

Сверху раздался свист, множественный и зловещий.

Я вскинула взгляд.

На нас падали сети — железные, три или четыре, они блестели в лунном свете и расправлялись в воздухе, как сети гигантских пауков.

— МОРИКАЙ! СВЕРХУ! — закричала я.

Он дёрнулся, попытался увернуться, но одна сеть накрыла крылья, опутала и потянула вниз с такой силой, что он повалился на колени.

Вторая накрыла руки, грудь, и там, где металл касался кожи, пошёл дым — железо горело, разъедало плоть и магию, что пыталась сопротивляться.

Морикай зарычал от боли, дёрнулся, попытался разорвать сети, но руки задымились сильнее, кожа чернела и пузырилась.

— НЕТ! — Я бросилась к нему, попыталась стащить сеть, но третья накрыла и меня. А потом на поляну выскочили солдаты и набросились на нас.

Трое повалили Морикая. Прижали лицом к земле, выкручивали руки за спину, и я слышала, как он рычал, как хрустели кости, но железо жгло его кожу и отнимало последние силы.

На запястьях защёлкнулись кандалы, тяжёлые, они светились тускло-синим, и магия в них пульсировала, блокируя его силу полностью.

Меня выдернули из сети грубо, скрутили руки за спиной, и верёвка впилась в кожу так глубоко, что я вскрикнула, но никто не обратил внимания.

Маркус подошёл неспешно и остановился над Морикаем, который лежал лицом в траве, придавленный тремя солдатами.

— Фейри пойман, — произнёс он торжествующе. — Демон в цепях. Как и должно быть.

Он повернулся ко мне, присел на корточки и заглянул в глаза.

— А ведьма... — Усмешка растянулась. — Ведьма только что доказала свою сущность. Вся в крови, с мечом в руках, защищая исчадие ада.

Пауза. Он провёл пальцем по моей щеке, где засохла кровь, и я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но солдат держал крепко.

— Приговор подписан твоей же рукой, Верена. Кровь моих людей — свидетельство. Огонь тебя ждёт. И на этот раз никто не спасёт.

Он встал и махнул рукой солдатам.

— Тащите обоих. В лагерь. К кострам.

Что-то внутри меня взорвалось — ярость, накопленная за недели страха, боли и унижения, поднялась горячей волной, затопила разум и смыла осторожность.

— Иди к дьяволу, Маркус, — выплюнула я, и голос зазвенел по поляне. — Я знаю, почему ты так одержим мной. Почему преследуешь.

Он остановился, обернулся медленно, и на лице мелькнуло что-то — удивление, которое быстро сменилось раздражением.

— Что ты сказала?

— Моя мать, — продолжила я, и слова лились сами, смелые и полные яда. — Элейн О'Киф. Ты был одержим ею. Годами. Следовал за ней, как пёс, предлагал руку и сердце, обещал богатство, положение.

Его лицо побледнело.

— А она отвергла тебя, — выдохнула я, и губы растянулись в горькой усмешке. — Выбрала простого лесника вместо инквизитора. Родила от него дочь. Меня.

Маркус стоял неподвижно, но я видела, как сжались кулаки, как что-то в глазах полыхнуло — тёмное и болезненное.

— И когда ты вернулся в город и увидел меня, — продолжила я тише, но каждое слово было пропитано презрением, — ты увидел её. Во мне. Ту, что отвергла тебя. И возненавидел. Потому что я — живое напоминание о твоём унижении.

Тишина упала звенящая и тяжёлая.

Маркус смотрел на меня, и лицо медленно искажалось — бледность сменилась краснотой, вены вздулись на лбу, дыхание участилось.

— Заткнись, — прошипел он.

— Правда режет? — Я усмехнулась. — Ты сжёг меня не за ересь. За то, что я похожа на женщину, которая растоптала твоё жалкое...

Он метнулся вперёд, рука взлетела, и пощёчина обрушилась вновь, но с такой силой, что я свалилась на бок, и мир перед глазами поплыл, а во рту разлился металлический привкус.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал он, и голос сорвался, стал истеричным. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!

Морикай взревел нечеловечески, дико, рванулся вперёд, сбросил одного солдата, но остальные придавили, цепи натянулись, железо обожгло, и он повалился обратно с рычанием боли.

Маркус выпрямился, провёл рукой по лицу, и когда опустил её, выражение изменилось.

На его лицо вернулось ледяное, пугающее спокойствие.

Но в глазах плескалось что-то... неправильное.

Безумие.

Не просто ненависть. Не праведный гнев инквизитора, что жжёт еретиков.

Безумие. Одержимость. Жажда сломать, уничтожить то, что не может получить.

Он посмотрел на Морикая, и его губы растянулись в медленной и жуткой улыбке.

— Заковать её, — приказал он, и голос был ровным, деловым, будто обсуждал меню ужина. — Покрепче. Цепи на руки, ноги, шею.

Повернулся к солдатам, что держали Морикая.

— А ему... — Пауза, он облизнул губы. — Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.

Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.

— Не смей, — прорычал он. — Не смей трогать...

— А живое, — продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, — вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.

— И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.

В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.

— Начинайте, — бросил он солдатам через плечо.

— НЕТ! — Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.

Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.

Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.

Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.

Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.

— ВЕРЕНА! — Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. — НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...

Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.

Наши взгляды встретились в последний раз — может быть, в самый последний, — и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:

— Я спасу нас.

И опрокинула содержимое в рот.

Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что-то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.

Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

Мир замер.

Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.

А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.

Серебристо-зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда — из меня, из земли, из самого воздуха — и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.

Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что-то прекрасное, чего не видели годами.

Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.

Но потом его лицо исказилось.

Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что-то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.

Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру — один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.

Маркус упал последним.

Рухнул на колени тяжело, схватился за горло обеими руками, и рот его распахнулся, пытаясь втянуть воздух, но воздуха не было — только пыльца, что заполняла лёгкие, душила и убивала медленно и неотвратимо.

Его глаза, выпученные и налитые краснотой, нашли мои, и сквозь предсмертный хрип, еле различимый, он выдавил:

— Ведь...ма...

Пальцы судорожно скрючились, рвали собственную шею до крови, пытаясь разорвать невидимое, что душило изнутри.

— Ты... от...равила... воздух...

Он попытался вдохнуть снова, но вместо воздуха вырвался только хрип, страшный и булькающий, он захлебнулся, и из губ потекла алая струйка.

— Го...ри... в аду...

Его тело обмякло и рухнуло лицом в мокрую траву, застыло в неестественной позе, как все остальные вокруг.

Тишина обрушилась на поляну абсолютная, звенящая, такая плотная, что давила на уши, на грудь, выжимала воздух из лёгких, и в ней моё собственное сердцебиение звучало оглушительно — каждый удар отдавался в висках, в горле, пульсировал под кожей, заполняя пустоту.

Но запах остался, не исчез вместе с криками и стонами.

Розы, жасмин, что-то цветущее и сладкое, такое тяжёлое, что каждый вдох был пропитан этим ароматом, он окутывал поляну, въедался в кожу, в волосы, не выветривался, как будто впечатался в саму ткань реальности и не собирался уходить.

Я стояла посреди мёртвых, и тело тряслось.

Что я сделала? Что это было? Не некромантия, точно не некромантия, что-то другое, древнее и страшное, что не должно было проснуться.

И тут на мои плечи легли ладони.

Невидимые, но я чувствовала их так ясно, словно они были из плоти — нежные, но непреклонные, властные. Пальцы сжали не больно, но ощутимо, не позволяя сдвинуться с места.

Я вздрогнула до кончиков пальцев и попыталась обернуться, увидеть, кто стоит за спиной, но невидимая хватка удержала крепко, развернула обратно лицом вперёд — к мёртвым, что усеяли траву, к Морикаю, что лежал в железных цепях среди тел.

Дыхание коснулось моего уха.

Горячее, обжигающее, пахло розами и чем-то дурманящим, сладким, от чего мгновенно закружилась голова, подкосились колени, а мир поплыл перед глазами, терял чёткость.

— Как любопытно, — протянул он медленно, смакуя каждое слово. — И кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?

Мир качнулся под ногами и потемнел по краям, словно кто-то гасил свечи одну за другой, и мрак ползла, сжимала, поглощала всё вокруг.

Последнее, что я услышала, был рык Морикая, далёкий и надрывный, полный такого ужаса и отчаяния, что сердце в груди оборвалось:

— ВЕРЕНА! НЕЕЕТ!

А потом тьма накрыла с головой, холодная и абсолютная, и я провалилась в неё, как в бездонный колодец, где не было ни света, ни дна, ни надежды на спасение.