Я проснулась в тепле.

Грот погрузился в полумрак — свечи давно погасли, и лишь термальный источник слабо светился, откуда мягкими облаками поднимался пар. Тишина окутывала плотно, нарушаемая только далёким капаньем воды где-то в глубине пещеры да мерным дыханием рядом.

Меня окутывало тепло, просачивалось в кости, разливалось по телу волнами, и я прижалась ближе к источнику, не желая просыпаться, не желая покидать это безопасное, уютное место между сном и явью.

Источник вздохнул — глубоко, ровно, — и рука, обнимавшая мою талию, чуть сжалась, притянув меня ближе.

Морикай.

Я лежала на нём, голова покоилась на его груди, где под ухом мерно билось сердце. Рука раскинута на животе, нога закинута поверх его бедра. Он обнимал меня. Живое крыло накрывало нас обоих, как одеяло, перья мягко касались моей спины, руки, создавая кокон, внутри которого был только он, я и жар, что мы создавали вместе.

Воспоминания вернулись лавиной: грот, вода, его руки на моей коже, губы, что исследовали каждый дюйм, боль, когда он вошёл впервые, удовольствие, что последовало и разорвало меня на части, оставив только яркие, ослепительные ощущения.

Я отдалась ему. Полностью. Без сожалений.

Щёки вспыхнули, жар разлился по телу — не от смущения (хотя оно было там, тихое, но настойчивое), от чего-то другого. От осознания, что всё изменилось. Между нами. Внутри меня.

Я больше не та, кем была вчера.

Морикай вздохнул снова, глубже, и я почувствовала, как его ладонь в моих волосах едва стиснулась, потом расслабилась, продолжая медленно, почти бессознательно поглаживать.

Он ещё спит.

Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить, и посмотрела на его лицо.

Расслабленное, мягкое, без той маски контроля, что он всегда носил, с которой я видела его каждый день.

Линии у рта, выгравированные болью и столетиями, разгладились, морщинка между бровей, что появлялась, когда он хмурился, исчезла, а губы (распухшие от наших поцелуёв, едва приоткрытые) не были сжаты в жёсткую черту, а расслаблены, почти улыбались.

Он выглядел... моложе. Спокойнее.

Таким, каким был когда-то, до проклятия, до боли, до всего, что сломало его.

Рука сама потянулась вверх, пальцы осторожно, едва ощутимо коснулись его лица, проследили линию скулы, спустились к губам.

Мягкие. Те самые губы, которые целовали меня так, будто я была воздухом, без которого он задохнётся.

Что-то горячее сжалось в груди, поднялось к горлу, заставило сглотнуть.

Что это? Что я чувствую к нему?

Не просто благодарность. Не просто желание (хотя оно было там, тихое, но настойчивое, просыпалось каждый раз, когда я смотрела на него).

Что-то глубже, тяжелее, пугающее.

Не влюбляйся в него, Верена. Не в фейри. Не в проклятого. Не в того, кто сам сказал, что использует тебя.

Но было поздно, не так ли?

Слишком поздно отступать, когда я уже позволила ему коснуться меня, когда отдалась ему полностью, когда его имя было первым, что я прошептала, просыпаясь.

Я проиграла. Кориан предупреждал — не дай себя соблазнить, сказал он, Морикай умеет быть убедительным.

И он был прав.

Но я не жалею.

Глаза Морикая распахнулись мгновенно — яркие, ясные, ни следа сонливости, будто он не спал вовсе, просто ждал, когда я проснусь.

Взгляд нашёл мой, задержался там, изучая, и что-то в нём смягчилось.

— Доброе утро, — произнёс он тихо, и голос был хриплым от сна, низким, вибрирующим в груди.

— Доброе, — выдохнула я, и вдруг осознала, насколько близко мы лежим, насколько... обнажённо.

Смущение вспыхнуло ярче, и я попыталась отстраниться, создать расстояние, но его рука на талии крепче прижала, не давая уйти.

— Не надо, — пробормотал он, и в голосе была мольба. — Останься. Пожалуйста. Ещё немного.

Я замерла, встретилась с его взглядом, и в нём плескалось что-то уязвимое, сырое, что заставило сердце сжаться.

Он боится. Что я пожалею. Что уйду. Что скажу, что это была ошибка.

— Я не ухожу, — сказала я тихо, и рука легла на его грудь, ощущая, как бьётся сердце — быстро, неровно. — Никуда.

Он выдохнул с облегчением, и что-то в его лице сломалось. Ладонь в моих волосах стиснулась крепче, притянула меня ближе, и губы коснулись моего лба — мягко, нежно, задержались там, будто он боялся отпустить.

— Спасибо, — еле слышно произнёс он в мои волосы, и в голосе была благодарность, которая резала глубже любого клинка.

Мы лежали так — молча, обнимая друг друга, — и время терялось, превращалось в что-то неважное, несущественное.

Была только тишина. Покой. Мы.

***

Но реальность, как всегда, возвращалась слишком быстро.

Тело начало напоминать о себе — тупая боль между ног, ломота в мышцах, которые использовались непривычным образом, голод, что скручивал желудок.

Я пошевелилась, и Морикай почувствовал сразу.

— Больно? — спросил он тихо, и рука на талии ослабла, давая возможность отстраниться, если нужно.

— Немного, — призналась я, не отводя взгляда. — Но терпимо.

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах — чувство вины, которое я узнала слишком хорошо за эти дни.

— Я был груб во второй раз. Слишком груб. Ты заслуживала...

— Перестань, — перебила я, и ладонь легла на его губы, останавливая слова. — Я сама захотела. Попросила тебя не останавливаться. Помнишь?

Он замолчал, но во взгляде читались угрызения совести.

Я вздохнула, приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

— Морикай, посмотри на меня.

Он встретил мой взгляд неохотно.

— Мне понравилось, — сказала я твёрдо, и щёки вспыхнули от собственной смелости, но я продолжила. — Всё. И первый раз, и второй. Ты не причинил мне вреда. Ты дал мне то, что я хотела. Что мы оба хотели.

Пауза. Я наклонилась ближе, и губы коснулись его — легко, как обещание.

— Так что хватит винить себя за то, что не было ошибкой.

Он смотрел на меня долго, изучающе, будто пытался понять, лгу ли я, чтобы утешить его.

Потом рука поднялась, обхватила моё лицо, большой палец провёл по щеке.

— Как ты делаешь это? — спросил он тихо, и в голосе было нечто похожее на благоговение. — Как ты заставляешь меня чувствовать себя... не монстром?

— Потому что ты не монстр, — ответила я просто. — Ты просто... Морикай. И этого достаточно.

Что-то в его взгляде сломалось, и он притянул меня к себе, поцеловал — глубоко, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Благодарность. Нежность. Что-то ещё, что я боялась называть вслух.

Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами — тихий, но настойчивый.

Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.

Всевышние. Я могу видеть всё — каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.

Морикай проследил за моим взглядом, и что-то в его глазах потемнело — не угрожающе, а... иначе.

Голодно.

И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось — мгновенно и предательски.

Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.

Оно хотело ещё.

— Морикай, — произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.

— Что? — Невинность в его тоне была фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. — Я просто... держу тебя.

Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.

Желудок предательски заурчал — громко, неприлично громко в этой тишине, — и я замерла, смущённо прикусив губу.

Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук — низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Смех.

Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.

— Голодная? — спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.

— Немного, — призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.

Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.

Пауза, голос стал мягче:

— Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.

Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.

— Хорошо, — вздохнула я. — Но сначала мне нужно... одеться.

Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.

Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.

— Я могу идти сама...

— Можешь, — согласился он, направляясь к выходу из грота. — Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.

Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.

— Властный, — пробормотала я, но без злости.

— Только когда дело касается твоего благополучия, — парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.

Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.

— Руки вверх, — приказал он мягко.

Я подняла руки, и он натянул платье через голову — плавно, заботливо, как одевают ребёнка.

Ткань скользнула по коже — мягкая, прохладная, пахнущая чем-то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно-зелёного мха на древних камнях.

Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди — начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.

Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.

— Хорошо сидит, — произнёс он тихо, и голос был хриплым. — Лучше, чем я ожидал.

Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.

— Зелёный — мой любимый цвет, — добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что-то глубже. — В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.

Он замолчал на мгновение, и что-то в его взгляде потемнело — воспоминание, тоска.

— Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.

Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.

— А ты... — Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. — Ты — воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.

Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки — осторожно, будто боялся, что я исчезну.

— Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.

Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.

Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена — он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.

Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.

Он видел бурю. Силу. Богиню.

И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.

— Спасибо, — прошептала я, и опустила взгляд, не в силах выдержать его интенсивность.

Он наклонился, поднял что-то ещё с пола — ленту, простую, серого цвета.

— Повернись, — попросил он.

Я послушалась, и он собрал мои волосы — осторожно, распутывая узлы, — и начал заплетать.

Движения были неожиданно умелыми, уверенными, и я замерла, чувствуя, как его руки скользят по прядям, касаются затылка, шеи, оставляют горящие следы.

— Ты... умеешь плести косы? — спросила я удивлённо.

— У меня была сестра, — ответил он тихо, и в голосе промелькнуло что-то болезненное. — Давно. Очень давно. Она любила, когда я заплетал ей волосы перед боем. Говорила, что это приносит удачу.

Горло сжалось от его слов, и я не смогла сдержать вопрос:

— Что с ней случилось?

Он замер, руки застыли в моих волосах, и несколько секунд молчал.

— Она превратилась в камень одной из первых, — произнёс он наконец, и голос был пустым и выжженным. — Ей не пришлось мучиться веками. Не пришлось смотреть, как все остальные медленно умирают. Проклятие было не для неё.

Пауза. Я услышала, как он сглотнул.

— Оно было для меня.

Я обернулась резко, встретилась с его взглядом.

— Что ты имеешь в виду?

Глаза потемнели, и в них плескалась боль.

— Король знал, — произнёс он тихо. — Знал, что превращение в камень — это слишком мягко для меня. Слишком быстро. Он хотел, чтобы я страдал по-настоящему.

Рука сжалась в кулак.

— Поэтому он сделал так, что я буду превращаться последним. Медленнее всех. Чтобы я видел, как каждый из моих людей — сорок три воина, которые последовали за мной, которые доверились мне — один за другим каменеют и умирают. Чтобы я слышал их последние слова. Чтобы вина разъедала меня изнутри, медленнее и мучительнее, чем любое проклятие.

Голос сорвался, стал хриплым.

— И он был прав. Камень — ничто по сравнению с этим. Смотреть, как они умирают, зная, что это моя вина, что я привёл их к этому... Это тяжелее, чем любая пытка, что я проводил за столетия службы.

Он закончил косу механически, завязал ленту, но руки дрожали.

— Кориан — последний, кроме меня. И скоро я останусь один. Как и хотел король. Один со своей виной, пока камень не заберёт меня тоже.

Горло сжалось так сильно, что стало больно дышать. Слёзы жгли за веками, но я не дала им упасть.

Я обернулась полностью, и руки легли на его лицо, заставляя смотреть на меня.

— Это не твоя вина, — произнесла я твёрдо. — Ты дал им выбор. Они выбрали последовать за тобой, потому что верили в то, что ты делаешь. В то, что спасать невинных правильно.

— Но они умерли...

— Они умерли свободными, — перебила я. — Не рабами короля, который заставлял их убивать детей. Они выбрали смерть с честью, а не жизнь в цепях.

Глаза распахнулись шире, и что-то в них дрогнуло.

— Верена...

— И ты не останешься один, — добавила я тише, и большие пальцы провели по его скулам. — Потому что я найду способ. Обещаю. Ты не превратишься в камень. Не на моих глазах.

Он смотрел на меня долго, и во взгляде плескалось столько эмоций, что я не могла разобрать все.

Потом притянул меня к себе, обнял так крепко, что стало трудно дышать, и лицо зарылось в мои волосы.

— Спасибо, — выдохнул он надломленно. — Спасибо, что веришь в меня, когда я сам давно перестал.

Я обняла его в ответ, прижалась ближе, чувствуя, как он содрогается.

И поклялась себе — что бы ни случилось, я найду способ спасти его.

Даже если это будет стоить мне всего.

***

После завтрака мы вернулись в библиотеку.

Морикай нёс меня снова, несмотря на протесты, что я могу идти сама.

— Экономь силы, — сказал он просто. — Понадобятся для чтения.

Он усадил меня за тот же стол, где я сидела неделю, принёс стопку книг — новых, которые я ещё не видела.

— Начни с этих, — сказал он, указывая на верхнюю. — Трактат о проклятиях фейри от королей. Автор — маг, который служил при Дворе Тьмы. Может, там есть что-то полезное.

Я кивнула, открыла книгу, начала читать.

Морикай сел напротив, взял свою книгу, но я чувствовала, как его взгляд время от времени поднимается, задерживается на мне, потом возвращается к странице.

Часы текли медленно, свечи горели ровным светом, страницы шелестели тихо под моими пальцами.

Тишина была комфортной, не давящей. Мы работали рядом, не говоря ни слова, но связь между нами была почти осязаемой.

Но теперь всё было иначе.

Он смотрел на меня не украдкой, а открыто, и во взгляде плескалось что-то притягательное, собственническое, что заставляло кожу гореть каждый раз, когда наши взгляды встречались.

Иногда его нога касалась моей под столом (случайно или нет?), и от этого прикосновения, невинного, почти незаметного, что-то внутри меня сжималось, посылало волны жара, напоминающие о том, как его тело двигалось в моём, как он заполнял меня, как я кричала его имя.

Сосредоточиться на чтении было почти невозможно.

Но я пыталась.

Открыла очередной том, «Ритуалы крови: запретные практики некромантов Подгорья», и начала читать, заставляя себя впитывать информацию, анализировать, искать зацепки.

Ничего, но я не отчаивалась.

Продолжала читать, переворачивать страницы, делать пометки на клочках бумаги, которые Морикай принёс из скриптория.

Свет в главном нефе менялся, тяжелел, окрашивался в золотисто-серые тона — сумерки подбирались, окрашивая каменные своды и колонны в призрачные оттенки.

Морикай резко поднялся.

Так внезапно, что стул скрипнул, отъехав по камню.

Я подняла взгляд.

Он стоял неподвижно, голова чуть наклонена, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, неслышимому для меня.

Крылья дёрнулись — живое расправилось минимально, мёртвое последовало с глухим скрежетом.

— Что случилось? — спросила я, откладывая книгу. — Ты что-то слышишь?

Он посмотрел на меня, и выражение лица было спокойным, но я уловила лёгкое напряжение в линии плеч.

— Нет, — ответил он мягче, и уголок рта дёрнулся в слабой усмешке. — Не волнуйся. Просто слишком засиделся. Нужно проверить границы.

Он подошёл ближе, остановился рядом с моим стулом.

— Границы? — повторила я, глядя на него снизу вверх.

— Барьеры собора, — пояснил он, и рука поднялась, нежно пригладила мои волосы, убрала выбившуюся прядь за ухо. — Я проверяю их регулярно. Сегодня засиделся дольше обычного. — Пауза, и в его глазах плеснуло что-то нежное. — Отвлёкся.

Щёки вспыхнули, и я отвела взгляд, но его ладонь легла под подбородок, мягко заставила посмотреть на него.

Он наклонился и поцеловал меня — нежно, неспешно, вкладывая в поцелуй обещание.

Когда оторвался, губы были в дюйме от моих.

— Иди наверх, — прошептал он, и дыхание коснулось моих губ. — В мою спальню. Северная башня. Помнишь, куда я запретил тебе входить?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Прямой коридор от главного нефа, строго наверх, никуда не сворачивай. Винтовая лестница, дверь в конце. — Большой палец провёл по моей нижней губе и едва надавил. — Жди меня там.

— Когда вернусь... — Голос упал ниже, стал бархатным, и я почувствовала, как низ живота свело знакомой судорогой от того, как он произнёс следующие слова. — У меня есть планы на тебя, Верена. Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.

Дыхание застряло в горле, сердце забилось быстрее, и я просто смотрела на него, не в силах оторвать взгляд от его глаз, которые потемнели, обещая вещи, что заставляли кожу гореть.

Он выпрямился, провёл рукой по моим волосам ещё раз — медленно, ласково, — и развернулся к выходу.

Шаги гулкие, размеренные. Крылья волочились за ним, оставляя знакомые царапины на камне.

Я смотрела, как он уходит, как силуэт растворяется в полумраке коридора, и что-то горячее разлилось в груди, осело там, пульсируя в такт сердцебиению.

Я встала, собрала подол платья и направилась к северной башне, туда, куда он отправил меня, туда, где была его комната — место, запретное неделю назад.

Место, куда теперь приглашал.

И с каждым шагом вверх по винтовой лестнице одна мысль пульсировала в венах, согревая изнутри:

Он вернётся. И исследует меня медленнее. Гораздо медленнее.

***

Я поднялась по узкой, крутой винтовой лестнице, у которой ступени были изношены временем и бесчисленными шагами тех, кто поднимался здесь когда-то, — держась за влажную стену, потому что перил не было, а внизу зияла темнота, в которую не хотелось падать.

С каждым шагом вверх воздух становился холоднее, но суше. Запах плесени отступал, уступая место чему-то другому — озону, пеплу, чему-то дикому и лесному, что я узнала сразу.

Его запах.

Морикай жил здесь столетиями.

Лестница закончилась коридором, в конце которого стояла массивная дверь из тёмного дерева, почерневшего от времени, покрытого резьбой.

Я тихо подошла, коснулась двери и толкнула.

Она открылась беззвучно — хорошо смазанные петли не скрипнули, — и я переступила порог, замерла, переводя дыхание.

Комната.

Круглая, с высоким сводчатым потолком, откуда свисала кованая люстра со свечами, которые вспыхнули сами, как только я вошла, заливая пространство мягким золотистым светом.

Огромные стрельчатые окна тянулись от пола до потолка, выходили на все четыре стороны, открывая вид на лес, горы вдали, небо, которое темнело, окрашиваясь в глубокий индиго с последними полосами багрянца на горизонте.

Посреди комнаты стояла кровать — массивная, из тёмного дерева, с резными столбами по углам, покрытая чёрными мехами и тёмно-синим бархатным покрывалом, которое выглядело так мягко, что хотелось в нём утонуть.

У окна — длинный стол, заваленный бумагами, книгами, картами, на которых были отмечены места, названия которых я не знала. Перо лежало рядом с чернильницей, будто он работал здесь недавно, отложил на время и ушёл.

Стеллажи вдоль стен, забитые книгами — не так много, как в библиотеке, но достаточно, чтобы понять: он читал здесь, искал, не переставал даже в уединении своей спальни.

И оружие.

Клинки на стенах — длинные, изогнутые, чёрные, с рунами, вырезанными на лезвиях. Лук в углу, тетива ослаблена. Колчан со стрелами, оперение которых переливалось тем же чёрным, что и его живое крыло.

Воин. Он был воином, даже здесь, в своём убежище, не расставался с тем, кем был когда-то.

Но было и другое.

Гобелен на стене справа — огромный, потускневший от времени, изображающий горы, острые пики, уходящие в облака, и крылатых существ, летающих между ними, свободных, величественных.

Крылатые Пики. Его дом. То место, откуда он пришёл, которое покинул столетия назад и к которому больше никогда не вернётся.

Что-то сжалось в груди, горячее и болезненное одновременно.

Он скучает. По дому. По небу. По свободе, которую потерял.

Я подошла к кровати, села на край — мягкий, как обещало покрывало, — и руки сами потянулись к меху, который покрывал её.

Нагретый. Мягкий. Пахнущий им.

В груди разлилось тепло, и я прижала мех к лицу, вдыхая запах — озон, пепел, кожу, что-то дикое и лесное.

Морикай.

Глаза сами закрылись, и я позволила себе на мгновение представить — что он здесь, рядом, что его руки обнимают меня так же, как этот мех, что его губы целуют мою шею, шепчут обещания, которые заставляют кожу гореть.

Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.

Низ живота свело знакомой судорогой, и я прикусила губу, заставляя себя не думать об этом, не представлять, что именно он собирается сделать.

Жди меня там.

Я легла на спину, утонув в мехах и мягкости, которая обволакивала со всех сторон. Взгляд скользнул по потолку, по сводам, где тени от свечей плясали медленно и гипнотически.

Время тянулось медленно, липко, невыносимо.

Где он сейчас? Проверяет границы? Или что-то случилось?

Усталость накатывала волнами — тяжёлая, убаюкивающая. День был долгим. Слишком долгим. Слишком многое произошло.

Веки отяжелели, начали смыкаться сами, и я не сопротивлялась, позволяя дремоте затягивать в безопасное место, где не было мыслей, страхов, только покой.

Взгляд лениво скользнул по комнате — по окнам, где сумерки окончательно сменились ночью, по стеллажам с книгами, по оружию на стенах.

И остановился на гобелене в дальнем углу.

Меньше, чем тот, что изображал Крылатые Пики. Потускневший, покрытый пылью. Висел странно — едва неровно, будто его недавно трогали, отодвигали, а потом вернули на место, но не идеально.

Что-то в этом было... не так.

Дремота отступила мгновенно, сменившись любопытством, которое вспыхнуло ярче усталости.

Почему он висит неровно, что за ним?

Я встала, подошла к гобелену медленно, будто боялась спугнуть что-то невидимое.

Приподняла край, заглянула за него и увидела стену. Серую, каменную, ничем не примечательную на первый взгляд.

Но швы между камнями были слишком ровными, слишком аккуратными, не такими, как в остальной кладке. И один камень, в центре чуть выше пола, был другого оттенка, темнее, подогнан плотнее.

Тайный проход.

Сердце забилось быстрее, и я провела рукой по швам. На одном из камней пальцы нащупали выемку — маленькую, почти незаметную, скрытую под слоем пыли.

Надавила.

Тихий, но звонкий щелчок эхом отразился в тишине комнаты.

Камни дрогнули, и небольшая часть стены начала медленно отъезжать в сторону со скрипом, который заставил меня поёжиться, открывая узкий проход — низкий, тёмный, из которого пахнуло затхлым воздухом и сыростью.

Я должна была остановиться. Вернуться к кровати. Ждать Морикая, как он велел. Но любопытство было сильнее.

Что там внизу, куда ведёт этот проход?

Я вернулась к столу, взяла одну из свечей из подсвечника, зажгла её от пламени люстры, и вернулась к проходу.

Наклонилась и вошла, пригибаясь, чтобы не удариться головой о низкий свод, темнота сомкнулась мгновенно, и только свеча прорезала её слабым, дрожащим светом.

Я пошла вниз по узкой каменной лестнице, крутой и влажной, держась за стену, чтобы не упасть.

С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее, пах землёй и чем-то едким.

Куда я иду? Что я делаю?

Но ноги несли меня дальше, вниз, в темноту, туда, куда тянуло любопытство, сильнее страха и здравого смысла.

И с каждым шагом одна мысль крутилась в голове:

Морикай не должен узнать, что я здесь была.

***

Проход был коротким, несколько шагов не больше, но казался бесконечным в темноте, которую едва прорезал свет свечи.

Я вышла в комнату и замерла, поднимая свечу выше, чтобы осветить пространство.

Лаборатория — небольшая, круглая, с низким сводчатым потолком, откуда свисали остатки кованых крюков для светильников, наверное, или для сушки трав.

Не мёртвая, не совсем заброшенная.

Длинный стол тянулся вдоль изогнутой стены. Пыль покрывала его, да, но не толстым вековым слоем, а тонким, как будто кто-то заходил сюда время от времени, работал, потом уходил, оставляя комнату до следующего раза.

На столе лежали книги — края выровнены, корешки аккуратно сложены. Колбы и реторты стояли рядами, некоторые чистые, другие с остатками каких-то жидкостей, высохших на стенках. Ступки с порошками — серыми, коричневыми, чёрными. Связки трав, подвешенные к потолку, едва заметно раскачивались на сквозняке, который просачивался откуда-то сверху.

Кто-то работал здесь. Морикай, конечно. Кто же ещё.

Стеллажи занимали всю стену напротив, от пола до потолка, разделённые на секции, каждая будто рассказывала свою историю.

Я подошла ближе, подняла свечу, осматривая.

Первая секция: свитки. Сотни, аккуратно свёрнутые, уложенные рядами. Пергамент пожелтел, края истлели, некоторые перевязаны выцветшими лентами. На одном из стеллажей прибита табличка — выцветшая, но читаемая: «Архивы монастыря св. Лилит…»

Монашеские записи. Рецепты. Исследования столетий.

Вторая секция: склянки. Керамические, простые, с восковыми печатями, на которых едва различимы оттиски креста. Этикетки написаны по-латыни старательным почерком:

«Radix mandragorae»

«Flos belladonnae»

«Sanguis hirundinis»

Наследие монахов, которые лечили, спасали, экспериментировали, пока чума не пришла и не стёрла их всех.

Третья секция была... другой.

Флаконы здесь изящнее — из стекла, которое переливалось странно, ловило свет свечи и преломляло его неправильно, радужными бликами. Слишком совершенное для человеческой работы.

Кристаллы лежали россыпью — чёрные, гранёные, один размером с кулак мерцал изнутри тускло-синим светом, едва заметно пульсируя. Металлические диски, покрытые рунами, которые я не могла прочитать. Что-то похожее на высохший цветок, но лепестки были серебряными, как будто выкованными из металла.

Артефакты фейри.

Морикай собирал их годами, столетиями может быть, искал среди них лекарство от проклятия, пробовал, экспериментировал, терпел неудачи снова и снова.

Любопытство вспыхнуло ярче осторожности.

Я подошла к стеллажу со свитками, провела рукой по краям, выбирая наугад из тех, что лежали на дальней полке, куда свет почти не доставал.

Первый свиток оказался списком трав с описанием свойств. Скучно.

Второй — молитвами на отпевание. Бесполезно.

Я потянулась выше, встала на цыпочки, нащупывая свиток, который торчал из общего ряда, будто кто-то вытаскивал его, читал, но засунул обратно небрежно.

Руки сомкнулись вокруг края, я потянула медленно, и пергамент выскользнул из ряда, осыпая пылью.

Развернула, поднесла к пламени свечи.

Латынь — старая, искажённая временем, но я могла разобрать отдельные слова:

« vitae... herbae ex Subterrae... sanguis ex fae...»

Эликсир жизни. Травы из Подгорья. Кровь фейри.

«Antidotum maledictionis... radix mandragorae... lacrimae...»

Противоядие от проклятия. Корень мандрагоры. Слёзы…

Слово зацепило взгляд, заставило остановиться, перечитать.

Слёзы.

Я развернула свиток полностью, поднесла ближе к пламени свечи, прищурилась, пытаясь разобрать текст, который местами размылся, будто на него пролили воду.

«Lacrimae Veris» — Слёзы Весны — эликсир пробуждения, дар Весеннего Двора монастырю святой Лилит девятьсот лет назад, в обмен на укрытие и защиту младшего сына короля.

Свойства: пробуждает магию, спящую в крови смертных и полукровок. Любую магию — ведьмовскую, некромантическую, друидическую, какой бы она ни была. Тот, кто вкусит Слёзы, разбудит силы, дремлющие в жилах, унаследованные от предков.

Применение: одна капля на язык под светом полной луны. Произнести своё истинное имя трижды. Магия проснётся незамедлительно, сильная и неконтролируемая.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ: магия фейри опасна для смертных. Дары королей коварны. Никогда не принимайте без...

Дальше размыто.

Без чего? Без наставника? Без разрешения Двора?

Почему текст сожжён именно здесь? Кто-то хотел скрыть правду?

Тревога кольнула, но я оттолкнула.

Может, монахи просто не знали. Может, случайность.

Или... нет. Не думай об этом.

Проклятие.

Опустила свиток, и руки дрожали — не от холода, от волнения, которое поднималось горячей волной. Неважно, всё теперь не важно!

Слёзы Весны. Пробуждение магии.

Если я выпью... моя некромантия проснётся. Магия, которая спала всю жизнь, которую я не могла разбудить, сколько ни пыталась.

И если смогу призвать мёртвых, их знания, использовать некромантию... может, найду способ помочь Морикаю. Работать с мёртвой плотью, с камнем, который поглощает его тело.

Это шанс. Может быть, единственный.

Нет.

Я отрицательно покачала головой, и горькая усмешка скользнула по губам.

Такой удачи не бывает. Не у меня.

Наверняка флакон пуст. Или эликсир испортился за столетия. Или это вообще не то, что я думаю. Наверняка Морикай знает о нём, и если бы эликсир работал, то дал бы мне незамедлительно, ведь так?! Или он просто забыл? Конечно, помнить обо всём невозможно.

Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. Я должна найти этот флакон. Должна.

Взгляд метнулся к полкам — сотни флаконов, склянок, ампул, и где-то среди них... он. Но где?

Я вернулась к стеллажам, начала перебирать методично — слева направо, сверху вниз.

Первая полка — монашеские склянки, керамика, простые формы. Нет.

Вторая — пустые флаконы, треснувшие, содержимое испарилось или высохло. Тоже нет.

Третья — артефакты. Кристаллы. Металл с рунами.

И там, в самом углу, почти скрытый тенью, стоящий между двумя чёрными кристаллами...

Флакон.

Маленький флакон из прозрачного хрусталя, грани которого ловили свет и расщепляли на сотни радужных искр. Запечатан воском — белым, пожелтевшим от времени, потрескавшимся, но державшим крепко.

Внутри — жидкость.

Серебристо-зелёная, переливающаяся, светящаяся изнутри мягким, почти живым светом, как будто в ней плавали крошечные звёзды или капли лунного сияния.

И бирка, прикреплённая тонкой шёлковой лентой, которая истлела, едва держалась.

Руки дрожали, когда я вытаскивала оба предмета — бережно, будто боялась, что они рассыплются от единого неловкого движения.

Флакон был лёгким, почти невесомым, но нагретым в ладони, как будто внутри жила своя жизнь, билось крохотное сердце. Жидкость переливалась при движении, светилась ярче, отбрасывая зелёные блики на кожу.

Красиво. Завораживающе.

Слишком красиво.

Что-то в глубине души тревожно шепнуло — предостережение, инстинкт, голос разума: «Дары фейри никогда не бывают тем, чем кажутся.»

Но я оттолкнула мысль. Не сейчас. Не когда это единственный шанс.

Опасно.

Я положила его на стол бережно, развернула бирку трясущимися пальцами.

Текст был написан аккуратно, чётким каллиграфическим почерком, чернила потемнели, но всё ещё читались:

«СЛЁЗЫ ВЕСНЫ» (Lacrimae Veris)

Флакон лежал на моей ладони — такой лёгкий, почти невесомый, — но мир вокруг него свернулся в точку.

Я нашла.

Сердце билось как крылья птицы, бьющейся о прутья клетки. Каждый удар отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Слёзы Весны.

Жидкость внутри переливалась, словно захваченный рассвет. Пробуждение. Шанс. Единственный, драгоценный, невозможный.

Морикай. Мне нужен Морикай.

Я сунула флакон в карман платья так резко, что ткань зашуршала протестом, схватила свечу — воск обжёг кожу — и сорвалась с места.

Вверх по лестнице. Через комнату. Пламя свечи дрожит, тени танцуют по стенам. В коридор.

И тогда я почувствовала это.

Запах.

Едкий. Горький. Знакомый до костей, до крови, до кошмаров, что преследовали меня каждую ночь.

Дым.

Я замерла. Воздух застрял в лёгких.

Нет. Нет-нет-нет.

Втянула носом. Смола. Факелы. Много — слишком много. Как на костре.

Прошлое накрыло волной. Площадь. Пламя лижет дерево. Толпа ревёт. Я кричу, кричу, но никто не слышит…

— Остановись, — прошипела я сквозь зубы. — Ты не там. Ты здесь.

Но запах не уходил. Сгущался. Заполнял коридор, пропитывал камни, проникал под кожу.

Внизу что-то грохнуло — звук глухой, раскатистый, словно гром, пойманный в ловушку.

Что это?

А потом донёсся крик — далёкий, искажённый стенами, но до ужаса ясный:

— ВЫХОДИ, ДЕМОН! СДАВАЙСЯ!

Время остановилось.

Инквизиция.

Флакон в кармане вдруг стал тяжёлым, как камень. Как приговор.

Ноги понесли меня раньше, чем мозг успел осознать. К окну. Узкому проёму, где холодный ветер хлестал внутрь, нёс с собой дым и крики.

Я прижалась к камню — ледяному, шершавому — и выглянула.

Мир взорвался.

О боги.

Внизу, у подножия утёса, простиралась армия — тысячи солдат в алых плащах, как пятна крови на снегу. Факелы — море колышущееся, дышащее огня. Тараны, осадные орудия, знамёна с инквизиторскими печатями.

А в центре — на белом коне, словно бледный всадник из детских кошмаров — Маркус.

Рука поднята. Голос гремит, разносится по ущелью:

— ПО УКАЗУ КОРОЛЯ АЭДАНА ТРЕТЬЕГО! ТЫ ОБЪЯВЛЕН ВРАГОМ КОРОЛЕВСТВА!

Толпа взревела в ответ — звук первобытный и голодный:

— СЖЕЧЬ! УБИТЬ ДЕМОНА!

Воздух застрял в лёгких. Я не могла вдохнуть, только смотрела на море огня внизу, на тысячи фигур, что ревели, требуя крови.

Флакон в кармане — надежда, которую я только что обрела, — мгновенно превратился в ничто.

Они нашли нас.

Колени подкосились. Я вцепилась в камень, пытаясь удержаться, но мир качался, расплывался перед глазами. Тысячи солдат. Маркус во главе. Огонь, который поглотит всё.

Мы здесь умрём.