Неделя.

Целую проклятую неделю я провела, зарывшись в книги, читая до тех пор, пока буквы не начинали плясать перед глазами, сливаясь в бессмысленные символы.

Морикай и я почти не пересекались за эти дни.

Я просыпалась на рассвете — он уже оставлял еду у двери кельи, тёплую, свежую, но сам не входил, не ждал, не говорил ни слова. Просто исчезал, будто призрак, что заботится издалека, не желая быть замеченным.

Я спускалась в библиотеку, погружалась в чтение, и часами не поднимала головы.

И только потом он появлялся.

Не всегда. Не каждый день. Но когда появлялся — садился напротив, за тот же стол, где я работала, открывал свою книгу и просто... сидел.

Молча, не глядя на меня. Устремившись в пространство между страниц, в мысли, которыми не делился.

Мы почти не разговаривали.

Иногда я поднимала взгляд — украдкой, быстро, надеясь, что он не заметит, — и смотрела.

На профиль, резкий, освещённый тусклым светом свечей. На руки, что держали книгу, покрытые шрамами, способные убивать, но сейчас такие... спокойные. На крылья, сложенные за спиной, живое крыло подрагивало иногда, перья шевелились, будто отзываясь на невидимый ветер.

И что-то странное шевелилось в груди — тёплое, непрошенное, непонятное.

Я не чувствовала себя одинокой, когда он был рядом.

Не чувствовала страха, что он набросится, использует, причинит вред.

Просто... защищённость.

Будто его присутствие (молчаливое, отстранённое) было щитом между мной и пустотой этого места, между отчаянием, что грызло, и надеждой, которую я пыталась не терять.

Странно, тревожно, неправильно.

Он фейри. Проклятый. Тот, кто использует тебя.

Не привыкай. Не привязывайся.

Но когда он вставал, собирал книги и уходил, не сказав ни слова, в душе... тосковало.

По его присутствию. По тишине, что была не пустой, а наполненной чем-то общим.

Я каждый раз отгоняла эту мысль, уходила обратно с головой в тома, но она возвращалась, упрямая и настойчивая.

***

А ещё я видела, как он летал.

Тайно. Украдкой. По ночам, когда думал, что я сплю.

Но я не спала.

Первый раз я проснулась от звука — тихого, ритмичного, похожего на взмахи огромных крыльев, что резали воздух. Поднялась, подошла к узкому окну кельи, выглянула.

И увидела его.

Морикай парил над утёсом — высоко, силуэт чёткий на фоне ночного неба, где луна светила холодным серебром. Крылья распахнуты широко, взмахивали неспешно, мощно, и на секунду он выглядел... свободным.

Величественным. Таким, каким был когда-то, до проклятия, до камня.

Но потом я присмотрелась внимательнее.

Полёт был неровным. Живое крыло взмахивало сильно, уверенно, ловило ветер, поднимало вверх. Мёртвое... едва двигалось. Оно провисало, волочилось, каждый взмах давался с напряжением, со скрежетом, что доносился даже сюда, заставлял меня вздрагивать.

Он набирал высоту, но с трудом, мучительно, будто каменное крыло весило непомерно тяжело, тянуло вниз, боролось с каждой попыткой подняться.

И магия.

Я различала её даже с расстояния — серебристые искры, что вспыхивали вокруг мёртвого крыла, обволакивали его, пытались поднять, компенсировать вес.

Но искры были тусклыми. Слабыми. Почти сразу гасли.

Магия истончалась. Или камень становился тяжелее. Или и то, и другое.

Морикай поднялся на высоту башни, завис там, и я наблюдала, как тело напряглось, как крылья дрожали от усилия пытаясь удержать его в воздухе.

Удар сердца. Второй. Пять.

Потом он начал спускаться.

Плавно, планируя, используя живое крыло, чтобы тормозить, замедлять спуск, но я различала — это была не посадка, это было падение, едва контролируемое и опасное.

Он приземлился тяжело. Колени согнулись, руки упёрлись в камень, крылья распластались, и несколько секунд просто дышал, тяжело, хрипло, будто полёт забрал последние силы.

Потом встал — с трудом, болезненно, — сложил крылья и исчез в тени собора.

Я стояла у окна, сжимая холодный камень подоконника, и что-то тяжёлое легло на грудь.

Он больше не может летать. Не по-настоящему.

И каждую ночь я видела его на утёсе. Как он пытался взлететь, набрать высоту, удержаться в небе хотя бы минуту.

Я не сказала ему, что наблюдала. Не спросила, зачем он это делает, зачем мучает себя попытками, когда знает, что крыло мертво, что магия истощается, что каждый полёт — это боль, что разрывает плечо, спину, душу.

Просто молча смотрела. И чувствовала, как внутри что-то ломается каждый раз, когда он падал.

***

А сегодня опять ничего.

Ни единой зацепки. Ни намёка на то, как снять проклятие короля фейри.

Я откинулась на спинку стула, потёрла глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжёлым грузом.

Вокруг меня — хаос. Книги громоздились башнями на столе, на полу, на соседних стульях. Открытые, закрытые, заложенные лоскутками ткани на страницах, которые казались важными, но оказывались бесполезными.

«Древние проклятия и способы их разрыва» — о проклятиях смертных, ни слова о фейри.

«Магия Дворов: теория и практика» — слишком общая, поверхностная.

«Ритуалы крови» — половина страниц сгнила, текст нечитаем.

«Исцеление проклятой плоти» — о болезнях, не о превращении в камень.

Том за томом. Стопка за стопкой. Обещания на обложках, пустота внутри.

Я швырнула очередную книгу на стол, и она упал с глухим стуком.

Бесполезно. Всё это бесполезно.

Морикай искал столетиями. Читал эти книги сотни раз. Что я могу найти, чего не нашёл он?

Голос Кориана эхом всплыл в памяти:

«Некоторые проклятия королей фейри необратимы. Сотни пытались — все потерпели неудачу.»

Может, он прав. Может, я зря обещала. Зря дала надежду, которая только сделает больнее, когда я провалюсь.

Нет.

Я резко встала, стул скрипнул.

Не сдамся. Не после того, что он рассказал. Не после того, как он спас меня.

Прошлась вдоль стеллажей, просматривая корешки, ища что-то — что угодно, — что могло бы помочь.

Остановилась у дальней секции, где книги были старше, покрыты толстым слоем пыли, будто никто не касался их десятилетиями.

Коснулась корешков, читая выцветшие названия:

«История Великой Войны»

«Кровь Подгорья: легенды Дворов»

«Туата: воины неба»

Последнее.

Что-то внутри отозвалось — тихо, инстинктивно.

Я осторожно вытащила книгу. Тяжёлая, обложка из тёмно-синей кожи, потрескавшейся от времени.

Отнесла к столу, положила, открыла.

Первая страница:

«Туата: крылатые фейри».

Заголовок был написан крупными чёткими буквами, чернила потемнели от времени, но всё ещё читаемы. Под ним — иллюстрация, детальная, прорисованная с тщательностью, которая говорила, что художник видел их вживую.

Крылатый воин в полёте, крылья распахнуты широко, размах огромный, перья длинные, чёрные. Лицо резкое, жёсткое, без мягкости. В руках длинный изогнутый клинок, который ловил свет и отбрасывал его обратно. Тело мускулистое, покрытое рунами, идентичными тем, что я видела на теле Морикая.

Он. Это мог быть он, столетия назад, до проклятия, до камня, до всего.

Провела рукой по иллюстрации, и что-то в груди сжалось. Странное, нежелательное чувство, которое я не хотела называть.

Начала читать, жадно, впитывая каждое слово.

***

«Туата — одни из древнейших племён Подгорья. Крылатые воины, рождённые для неба и битвы. Их племя не принадлежит ни одному Двору, никому не служит. Свободные, как ветер, который несёт их крылья.»

«Они живут обособленно, на дальних границах Подгорья, в горных цитаделях, построенных на вершинах, куда другие фейри не могут добраться. Их земли называют Крылатыми Пиками — острые скалы, уходящие в облака, окутанные вечными туманами и грозами. Место, где небо правит, а земля лишь далёкое воспоминание.»

Я замерла, представляя: горы, облака, цитадели, вырезанные из камня, где крылатые фейри летают свободно, не зная границ.

Морикай оттуда. Из этих гор. Из неба.

А теперь он заперт в соборе, на земле, с крылом, которое больше не может его нести.

Продолжила читать, и каждое слово отзывалось болью, которую я пыталась не чувствовать.

«Туата — воины по природе. Их обучают с детства: владению клинком, копьём, луком, любым оружием, которое может убить. Но истинная сила — в небе.»

«Их скорость не имеет равных. Они пикируют, маневрируют, атакуют с высоты, где враг не может дотянуться. Крылья делают их непобедимыми в воздухе. Наземные войска беспомощны против туата — стрелы не догоняют, магия рассеивается на ветру.»

«Многие Дворы пытались подчинить туата, заставить служить одному королю. Все потерпели неудачу. Крылатые не подчиняются никому, кроме собственных вождей, избранных среди сильнейших воинов племени.»

Я перевернула страницу, сердце билось быстрее.

«Магия туата связана с бурями. Они могут призывать ветер, направлять молнии, создавать грозы. В бою это делает их ещё опаснее — враг не только сражается с клинком, но и с силами природы, подчинёнными воле крылатого.»

Магия бурь. Вот откуда запах озона, который я чувствовала на нём. Вот почему воздух дрожал, когда он касался меня, когда его пальцы скользили по моему бедру, завязывая подвязку.

Это не просто жар тела. Это магия.

Я опёрлась на спинку стула, закрыла глаза, позволяя информации улечься.

Морикай — воин. Древний, могущественный, один из тех, кто сражался в войнах, о которых я знаю только из легенд. Он убивал, пытал, выживал столетиями, когда другие пали.

А теперь он здесь. Заперт. Проклят. Один, кроме умирающего друга в склепе.

Я закрыла книгу медленно, положила руки на обложку, чувствуя текстуру потрескавшейся кожи под ладонями.

Посмотрела вокруг на тысячи книг, громоздящихся стопками, заполняющих каждый угол, каждую нишу.

Где-то здесь ответ. Где-то в этих пыльных страницах, в забытых трактатах, в запретных ритуалах, которые церковь сжигала, есть способ обратить проклятие.

Должен быть.

***

— Верена.

Тихий, осторожный голос прорезал дрёму.

Я дёрнулась и резко подняла голову.

Где? Что?

Мир был размытым, нефокусированным. Свечи горели ярче — ночь пришла полностью.

— Ты всё ещё здесь.

Морикай стоял у колонны, руки сложены на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

Удивление? Раздражение? Что-то ещё?

— Сколько времени? — спросила я хрипло.

Тон сел от долгого молчания.

— Полночь. Может, позже.

Полночь?

Я читала... двадцать часов?

— Ты должна отдыхать, — сказал он, подходя ближе. — Не можешь искать, если упадёшь от истощения.

— Я не мешал тебе, — продолжил он, и тон стал резче, в нём прорезался упрёк, который он больше не скрывал. — Целую неделю. Ты сидишь здесь с рассвета до полуночи, не поднимая головы от книг. Я приносил еду — ты едва касалась. Говорил отдохнуть — игнорировала. Думал, ты знаешь свои пределы, умеешь заботиться о себе.

Пауза. Серебряные глаза потемнели.

— Но вижу, что ошибался. Ты слишком упряма, чтобы остановиться. Даже когда тело кричит «хватит».

— Я в порядке, — соврала я и потянулась за следующей книгой.

— Ты дрожишь, — парировал он суровее. — Огонь погас. Холодно. И ты не ела толком уже три дня.

Три дня. Боги, я забыла о еде.

Только сейчас почувствовала: голод, острый, скручивающий желудок; холод, пробирающий до костей; усталость, давящую на плечи.

— Ещё немного, я хочу начать ещё одну книгу.

Он уставился на меня, серебряные глаза сузились.

— Нет.

Одно слово. Холодное. Окончательное.

Я моргнула.

— Что «нет»? Ты же сам сказал, что я должна...

— Завтра. — Он сцепил руки перед собой, крылья распахнулись минимально — угрожающе. — Ты слишком слаба. Устала. Не можешь искать в таком состоянии.

Гнев вспыхнул — горячий, яркий, заглушающий усталость.

— Я знаю, что мне нужно и как делать! — Я поднялась, пошатнулась, но шагнула ближе, не отступая. — Ты не решаешь за меня. У нас сделка, помнишь? Партнёры!

— Партнёры, которые не умирают от истощения в первую же неделю. — Интонация стала холоднее. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё тело на пределе.

— Моё тело — моя проблема!

— Не в том случае, когда моя жизнь зависит от того, насколько ты здорова.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, напряжение между нами звенело, как натянутая струна.

Я не собиралась отступать. Не сейчас. У Кориана нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!

— Чем быстрее я найду лекарство, — процедила я сквозь зубы, — тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?

Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что-то дрогнуло в его лице — боль, вина, что-то тёмное.

Но он не сдался.

— Завтра, — повторил он твёрдо. — Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...

— Нет!

Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.

Его рука метнулась вперёд — быстро, я не успела среагировать, — и схватила мой локоть.

Крепко. Не больно, но неумолимо.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

Хватка не ослабла.

— Нет.

Он потянул меня за собой — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.

— Куда ты... Отпусти меня немедленно!

— На кухню!

Он тащил меня по коридорам — я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.

Высокомерный, властный, невыносимый фейри!

— Я могу идти сама! — Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.

— Конечно можешь. — Он не оборачивался. — Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.

Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.

Но я не собиралась признавать это вслух.

Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку — не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.

Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.

— Я не пятилетняя.

— Тогда перестань вести себя как она, — парировал он, направляясь к кладовой.

— Ты...

Слова застряли в горле от возмущения.

Он вернулся с подносом — хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.

— Ешь.

— Не хочу, — соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.

Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.

Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:

— Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.

Мы глядели друг другу в глаза — моё упрямство против его воли.

Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.

Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.

Ненавижу его.

Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.

Жутко, контролирующе, раздражающе.

Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.

Когда закончила, он забрал тарелку.

Потом его взгляд переместился вниз — оценивающе, почти обеспокоенно, — задержался на моём платье.

Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.

Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным — покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.

Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.

Что-то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.

— Нужна другая одежда, — сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. — И полноценная ванна.

Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.

— Я была занята...

— Слишком занята, чтобы заботиться о себе, — перебил он, не оборачиваясь. — Это заканчивается. Сейчас. Идём.

— Куда?

— Найдём что-то чистое. — Тон был ровным, не терпящим возражений. — И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.

Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.

Конечно.

Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.

Потому что альтернатива — остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, — была невыносима.

***

Морикай вёл меня по коридорам — мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.

Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице — его шаги гулкие, мои — неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.

Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда-то изображала что-то — ангелов? птиц? — но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.

Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.

Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами — десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.

Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.

Боги и демоны.

Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.

И посреди всего — бассейн.

Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно-бирюзового цвета, которая светилась изнутри — тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.

Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.

— Что это? — выдохнула я, подходя ближе к краю.

— Термальный источник, — ответил он, остановившись рядом. — Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.

Он посмотрел на меня.

— Она и правда лечит. Раны заживут быстрее, если окунёшься.

Я смотрела на воду — манящую, дымящуюся, обещающую тепло и покой после недели, которая казалась вечностью.

— Почему раньше не показал? — спросила я, не отрывая взгляда от бирюзовой глади. — Если она целебная...

— Ожоги нельзя было мочить, — перебил он, и в голосе была твёрдая уверенность. — Какой бы лечебной вода ни была, свежие ожоги — это открытая рана. Вода могла занести инфекцию, ухудшить состояние. Нужно было подождать, пока кожа затянется. Сейчас безопасно.

Пауза. Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты думала, я скрывал это от тебя специально?

Я пожала плечами, не зная, что ответить.

Может, и думала. Немного.

Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти грустной усмешке.

— Я много чего скрываю, Верена. Но не то, что может помочь тебе выжить.

— Как глубоко? — спросила я, не отрывая взгляда.

— У края неглубоко. Держись у берега. — Тон был серьёзным, предупреждающим. — Дно неровное. Уступы. Можешь поскользнуться.

Я кивнула.

Он развернулся к двери, но я остановила его:

— Морикай.

Он обернулся через плечо.

— Спасибо. За... это. — Я кивнула на воду, которая медленно парила.

— Ты не должен был тратить время.

Что-то в его лице смягчилось — едва заметно, но я поймала.

— Это не трата времени, — сказал он тихо. — Ты не будешь полезна, если свалишься от истощения. А я... — Он замолчал, будто подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты свалилась.

Мгновение тишины.

Потом он резко отвернулся, словно сказал слишком много.

— Мыло и холстина там. — Он указал на полку у стены. — Одежду найду, пока ты моешься. Оставлю за дверью.

— Хорошо.

Он уже почти вышел, когда я окликнула снова:

— Морикай?

— Что?

— Ты... не будешь подглядывать? — Вопрос вырвался прежде, чем я подумала, и щёки вспыхнули от собственной дерзости.

Он замер на пороге, и я увидела, как его плечи напряглись.

Потом обернулся неспешно, и в серебряных глазах плескалось что-то похожее на... удивление? Возмущение?

— Я не подглядываю, Верена. — Интонация была холодной, оскорблённой. — Какого бы низкого мнения ты обо мне ни была.

Пауза.

— Ты в безопасности здесь. От всего. Включая меня.

И ушёл, дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Я осталась одна в огромной комнате, освещённой сотнями свечей, и в груди шевельнулось чувство вины.

Зря сказала. Он не заслужил этого.

Но было поздно извиняться.

Я подошла к краю, опустила пальцы в воду — тёплая, почти горячая.

Пар поднимался мягкими облаками, заполняя грот влажным теплом, и я ощутила, как напряжение начинает отступать, мышцы расслабляются от одного предвкушения.

Неделя без нормального сна. Без еды. Без... этого.

Я начала стягивать грязное платье, скидывая его на пол, и ступила в воду.

Горячая. Обжигающая, но приятная.

Я опустилась плавно, позволяя воде обхватить тело, подняться до плеч, до подбородка, и выдохнула — долго, устало.

Святые. Это... рай.

Закрыла глаза, откинула голову назад, позволяя теплу проникать в кости, растворять напряжение недели.

Я нашла мыло на выступе камня — грубое, самодельное, пахнущее травами и чем-то смолистым — и начала мыться.

Смывала грязь, пыль от книг, пот от страха. Вода темнела вокруг меня, становясь мутной, но источник был проточным, и чистая вода приходила снова, омывая и очищая.

Волосы были спутанными, обгоревшими на концах, но я расчесала пальцами, как могла, смыла остатки сажи.

Время терялось. Жар воды, пар, тишина — всё сливалось в одно.

Мышцы расслаблялись. Голова слегка кружилась. Глаза слипались.

Так хорошо. Так тепло. Так...

Я закрыла глаза, позволяя теплу проникать в кости, растворять усталость недели, и впервые за дни ощутила, что могу дышать полной грудью. А потом сделала ещё шаг и нога соскользнула.

Нет!

Я не успела схватиться. Камень ушёл из-под ног, и я провалилась вниз — резко, неожиданно — в воду.

Горячая толща сомкнулась над головой, и паника взорвалась мгновенно.

Глубоко! Слишком глубоко!

Я не умела плавать. Никогда не училась. В деревне не было озёр, только мелкий ручей.

Руки молотили воду, ноги пытались найти дно, но его не было — только пустота, тёмная, бездонная.

Вода заливалась в рот, в нос, обжигала горло. Я попыталась вскрикнуть, но вместо звука — булькающий хрип, и вода хлынула в лёгкие.

Помогите! Морикай!

Мир размывался. Свет свечей превращался в пятна. Паника сжимала грудь, не давала думать.

Я умру. Здесь. Сейчас. Утону в грёбаном гроте после того, как выжила на костре.

И вдруг — всплеск. Громкий, мощный.

Сильные, раскалённые руки схватили меня под мышками, рванули вверх.

Я вынырнула, вдохнула — резко, судорожно, кашляя и выплёвывая воду.

— Дыши! — Тон его был сиплым, почти паникующим. — Дыши, проклятие!

Морикай держал меня крепко — одна рука обхватывала под грудью, другая под коленями, прижимая к себе.

Я кашляла, вода жгла в горле, лёгкие горели, мир кружился.

Мы добрались до мелкого места, где вода была по грудь, и он поставил меня на ноги — не торопясь, бережно, но не отпустил.

Ладони остались на моей талии — крепкие, жгучие, не дающие упасть.

И только сейчас, когда кашель начал стихать, дыхание выравниваться, я осознала.

Я голая. Полностью. И он держит меня.

— Ты в порядке? — спросил он надрывно, и я ощутила, как его дыхание касается моего лба.

Открыла глаза.

Он был так близко.

Слишком близко.

Морикай нависал надо мной — огромный, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу. Торс оголён, покрыт чёрными рунами, которые мерцали серебром. Капли воды скатывались по мускулам груди, по рёбрам.

Он смотрел на меня сверху вниз — обеспокоенно, яростно….

— Я... да... — выдавила я, и голос дрожал.

— Ты уверена? — Пальцы на моей талии стиснулись крепче. — Ты чуть не...

Он не закончил, просто притянул меня ближе — резко, инстинктивно, будто проверяя, что я здесь, живая, дышащая.

И я ощутила.

Святые и демоны.

Моя грудь прижалась к его груди — кожа к коже.

Шок ударил как молния.

Я соприкасаюсь с мужчиной. Обнажённая. Впервые.

Жар вспыхнул — не от воды, от чего-то другого, непонятного, пугающего. Кожа загорелась там, где мы касались — грудью, животом, бёдрами.

Глаза распахнулись широко. Сердце забилось безумно, отчаянно. Дыхание сбилось так, что я не могла вдохнуть.

Что это? Что со мной?

Я ощутила каждый дюйм его тела — жёсткого, мускулистого, раскалённого, как плавильная печь. Ощутила, как его грудь вздымается и опадает быстрее обычного. Ощутила жар, который исходил от него волнами.

И ощутила что-то ещё.

Твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот — низко, там, где его бёдра прижимались к моим. Через тонкую, мокрую ткань штанов.

Нет. Это не...

Небеса. Это...

Осознание ударило, оглушило.

Он возбуждён. Из-за меня.

Щёки вспыхнули так, что стало больно. Паника поднялась горячей волной, смешалась с чем-то ещё — любопытством? страхом? не понимала.

Я не была наивной деревенской девчонкой. Знала, что бывает между мужчиной и женщиной — соседка объясняла сухо, коротко, как неприятную необходимость. Кристиан пытался ухаживать, целовал руку, один раз попытался поцеловать в губы, но я отстранилась.

И я видела однажды — случайно, в лесу, когда собирала травы. Пара — молодые, из соседней деревни — предавалась любви на поляне, не заметив меня за деревьями. Я убежала тогда, красная, смущённая, но... любопытная.

Но я никогда — никогда — не думала, что первым, кто увидит меня обнажённой, кто прикоснётся так, будет...

Фейри. Проклятый фейри с крыльями и магией.

Не Кристиан. Не человек. Он.

— Верена... — Голос Морикая был сиплым, странным, и я подняла взгляд.

Он смотрел на меня, и в серебре плескалось что-то тёмное, дикое, едва сдерживаемое.

Его взгляд переместился вниз — непроизвольно, быстро — туда, где наши тела соприкасались.

Вода была прозрачной. Ничто не было скрыто.

Я видела, как он замер. Как перестал дышать. Как выражение его лица сломалось.

Глаза потемнели до черноты. Ноздри раздулись. Руны на коже вспыхнули ярче — серебристым огнём, который осветил воду вокруг.

Ладони на моей талии дрогнули, напряглись крепче, пальцы впились в кожу — не больно, но отчаянно, будто он держался за меня, чтобы не сорваться.

— Мне нужно... — начал он с хрипотцой, — отпустить тебя. Сейчас. Но я...

Голос сорвался.

— Я не могу.

Я видела борьбу в его глазах — видела, как он пытался заставить руки разжаться, отступить, дать мне пространство.

Но не мог.

Его дыхание стало рваным, быстрым. Грудь вздымалась и опадала, касаясь моей с каждым вдохом, и от этих касаний внутри свело спазмом, посылая волны ощущений, которых я не понимала.

Что происходит? Почему я не отталкиваю его? Почему часть меня хочет...

Не знаю. Не понимаю.

— Морикай... — прошептала я, и не узнала свой голос — сиплый, содрогающийся.

Его взгляд метнулся к моим губам. Задержался там. Ладонь на талии напряглась крепче, не больно, но отчаянно, будто я была его якорем, единственным, что не давало ему потерять себя.

Вторая поднялась плавно — так плавно, что я видела каждое движение, как в трансе, — и коснулась моего лица.

Ладонь на щеке — большая, палящая, шершавая от мозолей, которые царапали нежную кожу, но не неприятно, а... иначе. Будили что-то.

Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.

Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.

— Ты не понимаешь, — произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, — что сейчас делаешь со мной...

Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...

— Я не должен, — вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. — Ты не... это неправильно... но боги, Верена...

Он наклонился ближе — не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.

Я не остановила.

Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.

— Скажи мне остановиться, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...

Он не закончил, но я поняла.

Если не остановлю — он поцелует меня.

Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.

Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».

Но слова не шли.

Я просто смотрела на него — на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.

Почему я не говорю «нет»?

— Верена, — произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.

И поцеловал меня.

Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.

Губы коснулись моих — тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.

Мир замер.

Поцелуй. Мой первый поцелуй.

Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.

Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.

Жар разлился по телу — тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.

Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе — осторожно, но настойчиво.

И поцелуй изменился.

Стал глубже. Резче. Голоднее.

Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот — инстинктивно, не думая.

Он проник внутрь — влажный, обжигающий, чужой, — и нечто внутри взорвалось.

Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать — не понимала.

Что это? Что он делает со мной?

Его ладонь на моей талии переместилась ниже — мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где-то глубоко внизу живота, — обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.

Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.

Боги и демоны.

Его губы оторвались от моих на секунду — только чтобы вдохнуть, — а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.

Низкий звук вырвался из его горла — что-то среднее между стоном и рычанием, — вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.

Губы спустились ещё ниже — к шее, — и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже — влажный, жгучий, — и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.

— Верена, — вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.

А потом его пальцы поползли ещё ниже — дюйм за дюймом, посылая искры по коже, — двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто — никто — никогда не касался меня.

Его дыхание стало рваным, тяжёлым, палящим против моей шеи. Он издал ещё один звук — низкий, гортанный, полный сдерживаемого желания, — и губы снова нашли мою ключицу, спустились к изгибу плеча.

Нет. Нет, нет, нет. Слишком близко. Он слишком близко к тому месту, куда не должен...

Паника взорвалась внезапно, ослепляющей волной, которая заглушила всё остальное: жар, который пылал между нами, желание, которое я не постигала и боялась постичь, непонимание того, что моё тело хотело одного, а разум кричал совсем другое.

Слишком быстро. Слишком много. Я не готова к этому — ни к нему, ни к тому, что он заставляет меня чувствовать.

Руки метнулись вверх — инстинктивно, защитно, отчаянно.

Я оттолкнула его резко, вложив всю силу, которая осталась в ослабевших руках, и ударила его — так сильно, что рука взорвалась болью.

Пощёчина.

Звук разнёсся по гроту, эхом отразился от каменных стен и вернулся ко мне, обвиняющий и окончательный.

Морикай замер — полностью, абсолютно, — будто я не ударила его, а вонзила нож прямо в сердце.

Мгновение тишины, тяжёлой и звенящей.

Потом он отшатнулся резко, выпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва удержавшись на ногах в скользкой воде.

Рука медленно поднялась к щеке — коснулась места, где уже проступало красное пятно от моей ладони, — и застыла там, будто он не верил, что это произошло.

На лице был чистый, неприкрытый шок. Глаза распахнуты широко, серебро потускнело, стало почти серым. Губы приоткрыты, дыхание рваное.

А потом я увидела, как шок сменяется чем-то другим.

Виной.

Глубокой, тяжёлой, разъедающей.

— Верена... — Тон был надрывным, разбитым, еле слышным. — Боги... что я...

Он сделал шаг назад, потом ещё, поднял руки, показывая, что больше не тронет, не посмеет приблизиться.

— Прости. — Слово вырвалось с трудом, будто каждый слог причинял боль. — Прости. Я не... не хотел... потерял контроль...

Руки стиснулись в кулаки.

— Это не должно было случиться. Никогда. Не так.

Я стояла, содрогаясь от гнева, страха, смущения, чего-то ещё, что я не могла назвать и не хотела.

Рука всё ещё горела там, где встретила его щёку. Губы всё ещё жгли от его поцелуев. Кожа на шее, на ключице пульсировала, помня прикосновение его губ, языка, зубов.

Что только что произошло?

— Я... — начала я, но голос сорвался, и я не знала, что хотела сказать.

Его взгляд метнулся ко мне — быстро, отчаянно, — и в серебре плескалась такая боль, такая вина, что сердце дрогнуло.

— Ты имела право, — сказал он тихо и твёрдо. — Ударить меня. Я переступил. Я... — Он закрыл глаза, напряг челюсть. — Ты чуть не умерла, и я использовал это как оправдание, чтобы...

Не закончил, но не нужно было.

Чтобы коснуться меня. Поцеловать меня. Потерять контроль.

Он развернулся резко, широкими шагами направился к выходу из воды.

— Морикай, подожди...

Он остановился на краю бассейна, спиной ко мне, но не обернулся.

— Одежда у входа, — бросил он глухо, и голос был мёртвым, пустым. — Оденься и жди здесь. Я вернусь... позже. Когда ты будешь готова.

— Я не... — начала я, но не знала, как закончить.

Не сержусь? Ложь. Я в ярости!

Не... не чувствую того же? Ложь. Боги, самая большая ложь!

Он не дождался ответа. Вышел из воды быстро, почти бегом и исчез за аркой, не оглянувшись ни разу.

Дверь хлопнула и я осталась одна.

***

Тишина грота была оглушающей.

Я неспешно опустилась на край бассейна, ноги всё ещё в воде, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая не уходила.

Что я сделала?

Он поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. Так. И я...

Пальцы поднялись к губам — сами, без команды, — коснулись, и я почувствовала, как они всё ещё распухшие, чувствительные от его поцелуев.

Мой первый поцелуй.

С проклятым фейри.

С ним.

Рука переместилась к шее, где он целовал, кусал, и кожа там была пылающей, пульсировала.

Я должна злиться — должна ненавидеть его за то, что он сделал, за то, как легко сломал границы, которые я выстроила, за то, как мое тело предало меня, откликнулось на его прикосновения, когда разум кричал «нет».

Но когда закрыла глаза, всё, что я видела, — это серебро его глаз, полное вины и боли. Всё, что слышала, — его голос, надломленный: «Прости.»

Всё, что чувствовала, — его губы на моих, его руки на моей коже, жар, который всё ещё пылал внутри.

Почему я не остановила его раньше?

Почему часть меня хотела, чтобы он не останавливался?

Что со мной не так?

Слёзы жгли за веками — от гнева, от страха, от смущения, от чего-то ещё, чего не хотела признавать.

Я не дала им упасть.

Глубокий вдох. Выдох.

У входа лежал свёрток — тёмно-зелёное платье, которое он обещал найти.

Я встала на трясущихся ногах, вышла из воды неспешно, держась за камень, и взяла платье.

Ткань была мягкой и тёплой под пальцами. Я смотрела на неё, и в груди свело так сильно, что стало больно дышать.

Он принёс это. Для меня. Позаботился.

А я ударила его. Прогнала. Заставила уйти, когда он... когда он просто потерял контроль, потому что чувствовал то же, что и я.

Небеса.

Что я делаю?

Мысли метались, как птицы в клетке, разбиваясь о прутья страха и неуверенности.

Завтра его сердце может превратиться в камень.

Завтра я могу не проснуться, если инквизиция настигнет.

Завтра может не быть.

А я...

Я прогнала единственного, кто заставил меня почувствовать себя живой.

Единственного, кто смотрел на меня так, будто я была не проклятой ведьмой, а чем-то... драгоценным.

Платье выскользнуло из пальцев, упало на камень мягким шелестом.

Я обернулась к двери — массивной, закрытой, за которой он исчез, унося с собой жар, вину и боль.

Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное.

Что я теряю?

Жизнь? Она уже не моя — я продала её в обмен на шанс выжить.

Невинность? Глупое понятие, которым пугают, говоря, что без неё женщина ничего не стоит.

Но я уже ничего не стою. Меня сожгли. Прокляли. Бросили.

Что мне терять?

Ничего.

Ничего, кроме шанса почувствовать то, что он разбудил во мне — жар, желание, жизнь, которая пульсировала в венах так ярко, что я думала, сгорю.

Я хочу это.

Хочу его.

Не потому что должна. Не потому что он заставляет.

Потому что я выбираю.

Впервые в жизни — я выбираю.

Ноги двигались сами — быстро, решительно, пока разум не успел передумать, пока страх не вернулся и не заставил меня остановиться.

Я схватила холстину, что лежала на камне рядом с одеждой, и наспех обернула вокруг тела — небрежно, кое-как, заправив край между грудей, чтобы держалась.

Я рванула к двери, толкнула её — тяжёлую, скрипучую, — и она распахнулась с глухим стуком, эхом отразившимся в коридоре.

— Морикай!

Голос сорвался — хриплый, отчаянный, слишком громкий в тишине собора.

Он замер.

В нескольких шагах от двери, спиной ко мне, огромный силуэт на фоне факелов, которые горели тусклым оранжевым светом.

Крылья сложены, плечи напряжены, голова опущена, будто каждый шаг давался с болью.

Удар сердца. Второй.

Потом он плавно обернулся, и я увидела его лицо.

Святые и демоны.

Он выглядел... разбитым.

На щеке всё ещё краснело пятно от моей ладони.

Губы сжаты в тонкую линию. Руки стиснуты в кулаки. Он смотрел на меня, и во взгляде была мольба, отчаяние, что-то ещё — слишком сырое, слишком обнажённое, чтобы я могла выдержать.

— Верена. — Голос был сиплым, еле слышным. — Прости. Я...

— Не уходи.

Слова вырвались прежде, чем я подумала — тихие, но чёткие, разрезавшие его речь, как нож.

Он замер, будто я ударила его снова.

Глаза распахнулись широко, дыхание застряло в горле.

— Что?

— Не уходи, — повторила я, и тон дрожал, но я заставила себя не отводить взгляда. — Пожалуйста.

Мгновение тишины, тяжёлой, звенящей.

Потом он сделал шаг ко мне — неуверенный, осторожный, будто боялся, что я снова оттолкну.

— Верена, ты не... ты не знаешь, что говоришь. — Голос был низким, срывающимся. — Ты в шоке. То, что случилось... я переступил. Использовал твою слабость. Ты имеешь право ненавидеть меня, но не...

— Я не ненавижу тебя.

Слова упали между нами, тяжёлые и окончательные. Его взгляд метнулся к моему лицу, задержался там, ища ложь, но не нашёл.

— Тогда почему... — Он замолчал, рука медленно поднялась к щеке, коснулась места, где я ударила его. — Почему ты...

— Потому что испугалась, — призналась я, и слова давались с трудом, будто я вырывала их из глубины души. — Не тебя. Себя. Того, что я чувствовала. Того, как сильно я... — Голос сорвался, но я заставила себя продолжить. — Как сильно я хотела, чтобы ты не останавливался.

Шок. Чистый, неприкрытый шок на его лице.

Он не двигался, не дышал, просто смотрел на меня, будто не верил, что услышал правильно.

— Верена... — Голос был ломким. — Ты не... боги, ты не можешь говорить такое. Ты не понимаешь...

— Я понимаю, — перебила я, и сделала шаг вперёд, потом ещё, пока не оказалась в дюйме от него. — Я понимаю, что завтра может не быть. И я не хочу... — Тон дрогнул, но я подняла взгляд, встретилась с серебром его глаз. — Я не хочу умереть, не зная, каково это. Не зная, каково быть с тобой.

Его дыхание сорвалось — резко и болезненно.

Руки дрогнули, потянулись ко мне, но остановились на полпути, будто он боролся с собой, запрещал коснуться.

— Ты не знаешь, что просишь, — прохрипел он, и в голосе была мука. — Это твой первый раз. Ты заслуживаешь... не меня. Не проклятого монстра, который...

— Ты не монстр.

Я подняла руку — плавно, неуверенно, — и коснулась его лица. Он вздрогнул, будто прикосновение обожгло, но не отстранился. Закрыл глаза, и что-то в его лице сломалось — защита, которую он держал так крепко, рухнула, оставив только сырую, обнажённую боль.

— Ты спас меня, — проговорила я тихо, и большой палец проскользил по его скуле, вытирая невидимый след моего удара. — Заботился обо мне. Показал мне, что я не одна. И я... — Голос сорвался, но я заставила себя сказать. — Я хочу быть с тобой. Сейчас. Пока мы ещё живы.

Глаза распахнулись — серебро потемнело до черноты, полное чего-то дикого, голодного, едва сдерживаемого.

— Верена, — выдохнул он, и имя прозвучало как молитва, как проклятие. — Если я начну... если ты позволишь мне коснуться тебя снова... я не смогу остановиться. Не на этот раз.

— Тогда не останавливайся.

Удар сердца. Второй.

Мир замер.

А потом он сорвался.

Руки метнулись вперёд — быстро, отчаянно, — обхватили моё лицо с двух сторон, и он притянул меня к себе, губы нашли мои — жёстко, голодно, без той осторожности, что была в гроте.

Поцелуй был яростным, требовательным, полным сдерживаемого желания, которое больше не пряталось.

Я ахнула, и он воспользовался этим — язык проник в мой рот, исследовал, завоёвывал, не давал опомниться.

Вкус. Небеса, я чувствовала его вкус — что-то тёмное, дикое, с привкусом озона и чего-то сладковатого, как горный мёд.

Жар вновь взорвался внутри меня — мгновенно, ослепляюще, заставляя колени подкосится.

Руки метнулись к его груди — не оттолкнуть, удержаться, — и пальцы впились в твёрдые мускулы.

Раскалённый. Он был невероятно раскалённым, как будто внутри него был вулкан.

Из его горла вырвался низкий, гортанный стон и этот звук вибрировал сквозь меня, отдавался где-то глубоко внизу живота, посылал волны ощущений туда, где пульсировало что-то жгучее и мокрое.

Запах. Я вдыхала его — кожу, пот, что-то дикое и лесное, как дождь на хвое, смешанное с озоном, который всегда окутывал его, когда магия просыпалась.

Его руки спустились вниз по моей шее, где кожа покрылась мурашками от прикосновения, по плечам, обхватили талию, притянули меня ближе, так близко, что я почувствовала каждый дюйм его тела, прижатого к моему.

Жёсткое. Пылающее. Возбуждённое.

Боги.

Он оторвался от моих губ на секунду — только чтобы вдохнуть, — посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что-то тёмное, дикое, почти животное.

— Последний шанс, — прорычал он, и голос был надрывным. — Скажи «нет», и я уйду. Но если не скажешь...

— Да, — выдохнула я, не дав ему закончить. — Да, Морикай. Пожалуйста.

Что-то в нём сломалось окончательно.

Он подхватил меня — одним движением, легко, будто я ничего не весила, — руки под коленями и спиной, прижал к груди, и понёс обратно в грот.

Шаги были быстрыми, решительными, крылья распахнулись инстинктивно — огромные, чёрные, размах которых заполнил весь коридор, задевая стены, сбивая факелы, но ему было всё равно.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и почувствовала, как перья на краю крыла проскользнули по моей руке — мягкие, шелковистые, тёплые.

Любопытство вспыхнуло ярче страха.

Я хотела коснуться. Исследовать. Понять.

Мы вернулись в тёплый, влажный грот, залитый мягким золотистым светом свечей, которые всё ещё горели, отбрасывая танцующие тени на каменные стены.

Он опустил меня на ноги — плавно, бережно, — но не отпустил, руки остались на моей талии, держали крепко, как будто боялся, что я исчезну.

Посмотрел на меня сверху вниз, и во взгляде была мука, нежность, что-то ещё — слишком глубокое, чтобы я могла понять.

— Ты уверена? — спросил он тихо, и голос содрогался. — Если передумаешь... в любой момент... скажи, и я остановлюсь. Обещаю.

Я подняла руку, коснулась его лица — провела пальцами по резкой линии челюсти, ощущая лёгкую щетину под подушечками, по губам, которые были распухшими от наших поцелуев.

— Я уверена.

Он выдохнул — долго, судорожно, — закрыл глаза, и на секунду просто стоял, будто собирался с силами.

Потом открыл глаза, и в них плескалось столько нежности, что что-то внутри меня растаяло.

— Тогда позволь мне... — Голос сорвался, он сглотнул, начал снова. — Позволь мне сделать это правильно.

Его рука поднялась и потянула за край холстины, которой я обернулась после выхода из воды.

Влажная ткань ослабла, начала спадать с груди, и я на мгновение замерла, глядя на него.

Последний шанс остановиться. Последний миг, когда я могла передумать.

Но я не хотела.

Я позволила ему сбросить холстину — одним решительным движением, — и ткань упала к моим ногам мягким шелестом, оставив меня обнажённой перед ним — полностью, без ничего, что могло бы скрыть меня.

Должна была смутиться. Прикрыться. Спрятаться.

Но когда он посмотрел на меня — когда его взгляд проскользил по моему телу не торопясь, жадно, останавливаясь на груди, на изгибе бёдер, полный такого благоговения, которое заставило кожу гореть, — я не почувствовала стыда.

Только желание.

— Святые, Верена, — произнёс он на выдохе, и в голосе была мука. — Ты... ты прекрасна. Так прекрасна, что больно смотреть.

Его рука медленно поднялась и коснулась моего плеча. Кожа к коже. Обжигающая. Шершавая от мозолей, которые царапали, и будили во мне что-то первобытное.

Пальцы спустились по руке, огибая изгиб локтя, и везде, где он касался, кожа вспыхивала, будто он оставлял за собой невидимый огонь.

Я вздрогнула, дрожаще выдохнула.

— Холодно? — спросил он, и взгляд метнулся к моему лицу, полный беспокойства.

— Нет. — Голос был сиплым, едва слышным. — Просто... много…. Ощущений….

Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке — нежной, почти грустной.

— Тогда привыкай. Потому что я собираюсь дать тебе намного больше.

И он сдержал обещание.

Руки начали исследовать — не торопясь, методично, как будто он изучал карту, которую хотел запомнить навсегда.

Плечи. Ключицы. Впадинку между ними, где бился пульс.

Губы следовали за руками — мягкие поцелуи, которые обжигали ярче огня, оставляли мокрые следы, которые остывали на воздухе и заставляли меня дрожать.

Я запрокинула голову, закрыла глаза, пытаясь удержать стон, который рвался наружу.

— Не сдерживайся, — пробормотал он в мою кожу, и губы переместились к шее, нашли место под ухом, где кожа была самой чувствительной. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что я делаю тебе хорошо.

Его зубы сомкнулись на коже — осторожно, но требовательно, — и я ахнула, пальцы впились в его плечи.

Мои руки, которые до этого висели безвольно, ожили. Я хотела коснуться его. Исследовать так, как он исследовал меня.

Пальцы проскользнули к его груди — осторожно, любопытно, — и я провела ими по налитым мускулам.

Он вздрогнул под моим прикосновением.

— Верена... — голос был предупреждающим.

Но я не остановилась.

Шрамы. Их было множество — белые линии, которые пересекали кожу в хаотичном узоре, рассказывая истории битв, которые он пережил. Длинный, уродливый шрам тянулся от правого плеча к левому боку. Другой пересекал живот. Ещё один огибал рёбра.

И руны.

Чёрные, детальные, покрывающие руки от плеч до запястий, поднимающиеся на грудь, обвивающие шею. Древние символы, которые я не могла прочитать, но чувствовала их силу — магию, которая пульсировала в них, подобно второму сердцу.

И они светились.

Слабо, еле заметно, серебристым светом, который усиливался и тускнел в такт его дыханию.

Рука коснулась его груди — там, где руна в форме переплетённых линий лежала прямо над сердцем.

Палящая. Руна была палящей под пальцами, вибрировала, словно живая, и я почувствовала, как магия отозвалась на прикосновение — искра пробежала по коже, заставила меня вздрогнуть.

Он застыл, перестал дышать, и я подняла взгляд.

Глаза закрыты, челюсть напряжена, мускулы натянуты, будто он из последних сил сдерживал себя.

— Морикай? — проговорила я неуверенно. — Я... сделала больно?

— Нет. — Голос был сломленным. — Не больно. Просто... чувствительно. Руны связаны с магией. Когда ты касаешься... я чувствую это... везде.

Любопытство вспыхнуло ярче.

Я провела пальцами по следующей руне — на плече, затем по третьей — на предплечье, наблюдая, как его дыхание учащается, как мускулы напрягаются под моими руками.

— А эта? — спросила я, прикасаясь к символу на груди, который напоминал крылья. — Что она значит?

— Свобода, — произнёс он на выдохе, и глаза наконец открылись, потемневшие почти до черноты. — Или... значила когда-то.

Рука проскользила по боку, нашла длинный шрам, который тянулся от рёбер к животу.

— А это?

— Война с Осенним Двором. Тысячу лет назад. Клинок из холодного железа.

Я наклонилась, прижалась губами к шраму — мягко, нежно, — и почувствовала, как он вздрогнул подо мной.

— Верена, — вырвалось сипло, и в голосе была мука. — Ты... ты убиваешь меня.

— Хорошо, — еле слышно произнесла я в его кожу, и губы поползли выше, к другому шраму. — Тогда умирай медленно.

Его контроль треснул. И он перехватил инициативу. Его рот накрыл сосок — влажный, горячий, — и я вскрикнула, выгнулась, пальцы впились в его волосы.

Святые. Святые и демоны. Что он делает со мной?

Язык кружил, дразнил, зубы слегка прикусили, и что-то внизу живота свело так сильно, что я едва удержалась на ногах.

Его рука спустилась ниже — по животу, по бедру, — плавно, давая время остановить, но я не остановила.

Хотела больше. Больше его. Больше этого безумия, которое заставляло мир исчезать.

Пальцы коснулись внутренней стороны бедра — так близко к тому месту, где я пульсировала, горела, умоляла, — и замерли.

Он оторвался от моей груди, посмотрел мне в глаза, и во взгляде была немой вопрос.

Можно?

Я кивнула, не в силах говорить, и ноги сами раздвинулись шире, приглашая.

Его дыхание сорвалось, глаза потемнели до черноты.

— Такая смелая, — выдохнул он тихо, и в голосе было что-то похожее на восхищение. — Моя смелая девочка.

Пальцы двинулись выше, коснулись там, где я была мокрой, обжигающей, и я задохнулась, колени подкосились.

Он подхватил меня мгновенно, прижал к себе, и вторая рука обхватила талию, удерживая.

— Я держу тебя, — пробормотал он в моё ухо, и голос был низким, гипнотическим. — Не бойся. Я не дам тебе упасть.

Пальцы начали двигаться — неспешно, осторожно, исследуя, находя место, которое заставило меня вскрикнуть и вцепиться в него ещё крепче.

— Вот так, — еле слышно произнёс он, и губы коснулись моей шеи. — Вот именно так. Не сдерживайся. Позволь мне услышать тебя.

Он гладил, кружил, надавливал, и с каждым движением что-то внутри меня закручивалось туже, выше, до предела, за которым был только обрыв.

Я не знала, что это. Не понимала, что происходит с моим телом.

Но я доверяла ему.

Доверяла его рукам, его голосу, его обещанию, что он не даст мне упасть.

— Морикай, я... я не... — Слова не шли, всё, что я могла, — цепляться за него и содрогаться.

— Отпусти, — выдохнул он, и палец спустился ниже, проник внутрь — медленно, осторожно, растягивая. — Отпусти, Верена. Я ловлю тебя.

Второй палец присоединился к первому. Он двигался внутри, нащупывая ритм, а большой палец кружил снаружи — медленно, требовательно.

Я сломалась.

Мир взорвался белым светом, удовольствие накрыло волной, которая захлестнула с головой, лишила дыхания, мыслей, всего, кроме ощущения, что я лечу, падаю, умираю и рождаюсь заново.

Я кричала — не знала, что именно, может, его имя, может, просто бессвязные звуки, — и он держал меня, прижимал к себе, шептал что-то в мои волосы, пока волны медленно стихали, оставляя только дрожь и слабость.

Колени не держали. Я обмякла в его руках, и он подхватил меня мгновенно, опустил на камень у края бассейна — мягко, с осторожностью, как будто я была сделана из стекла.

Опустился рядом на колени, и руки легли на моё лицо, убрали влажные пряди волос.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, и в голосе была тревога.

Я не могла говорить. Просто смотрела на него, дыша часто, пытаясь понять, что только что произошло.

Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке.

— Первый оргазм всегда такой, — пробормотал он, и в голосе было что-то нежное. — Ошеломляющий.

Оргазм. Вот как это называется.

Творец.

Я хочу ещё.

Рука потянулась к нему — неуверенно, содрогаясь, — коснулась груди, спустилась вниз по каменным мускулам, к краю штанов, где я видела выпуклость, которая давила на ткань.

Он вздрогнул, поймал мою руку, остановил.

— Не надо, — произнёс он на выдохе. — Ты уже... этого достаточно.

— Нет, — еле слышно проговорила я, и встретилась с его взглядом. — Я хочу... всё. С тобой.

Мгновение тишины.

Потом он закрыл глаза, напряг челюсть, и я видела, как он боролся с собой.

— Верена, ты не... будет больно. Первый раз всегда больно для девушки, и я... — Голос сорвался. — Я не хочу причинять тебе боль.

— Ты не причинишь, — сказала я твёрдо, и пальцы сжали его руку. — Я доверяю тебе.

Глаза распахнулись, и в серебре плескалось столько эмоций, что я не могла разобрать — благодарность, вина, нежность, что-то ещё.

— Ты погубишь меня, — едва слышно произнёс он, и наклонился, поцеловал меня — неспешно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Потом отстранился, встал, и руки потянулись к краю штанов.

Стянул их одним движением, и я увидела.

Небеса.

Он был... большим. Налитым. Пугающим.

Инстинкт заставил меня сжаться, отодвинуться, но его взгляд поймал мой и удержал.

— Не бойся, — сказал он тихо, и опустился обратно на колени между моих ног. — Я буду медленным. Обещаю.

Руки проскользнули под мои колени, подняли, раздвинули шире, открывая меня полностью.

Я должна была смутиться. Закрыться.

Но его взгляд был полон такого благоговения, такой нежности, что стыд не приходил.

Он наклонился ниже, одна рука оперлась о камень рядом с моей головой, вторая направила себя туда, где я всё ещё пульсировала, чувствительная после оргазма.

Головка коснулась входа — жгучая, стальная, — и я вздрогнула.

— Дыши, — еле слышно произнёс он, и губы коснулись моего лба. — Просто дыши, милая.

Он начал входить — медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя.

Дискомфорт пришёл сразу — давление, распирание, ощущение, что я слишком мала, а он слишком велик.

Я напряглась, и он мгновенно замер.

— Больно?

— Немного, — призналась я, и пальцы впились в его плечи.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет. — Я покачала головой, встретилась с его взглядом. — Продолжай.

Он судорожно выдохнул, кивнул, и бёдра подались вперёд ещё чуть-чуть.

Давление усилилось, и потом — острая вспышка боли, которая заставила меня вскрикнуть и выгнуться.

Он полностью замер глубоко внутри, заполняя каждый дюйм, — дышал рвано, тяжело, и я чувствовала, как всё его тело трепетало от усилия не двигаться.

— Прости, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мука. — Прости, милая. Худшее позади. Обещаю.

Губы нашли мои — мягко, нежно, отвлекая от боли, — и я цеплялась за поцелуй, за него, за якорь, который не давал утонуть в ощущениях.

Боль медленно стихала, уступая место тупому распиранию, странному ощущению полноты, которое было почти... хорошим?

Я пошевелила бёдрами, и низкий стон сорвался с его губ, он оторвался от поцелуя.

— Не двигайся, — произнёс он на выдохе. — Или я кончу прямо сейчас, и это будет... боги, это будет слишком быстро.

— Можешь двигаться, — еле слышно проговорила я, и встретилась с его взглядом. — Я... мне уже не больно. Можешь.

Низкий звук вырвался из его горла — голодный, животный.

— Уверена?

— Да.

Он выдохнул дрожаще, и бёдра подались назад — плавно, с осторожностью, — почти выходя, а потом толкнул вперёд, заполняя снова.

Я ахнула, выгнулась, и он повторил — медленнее, глубже, нащупывая ритм.

С каждым толчком дискомфорт отступал, и на его место приходило что-то другое — теплота, давление, трение, которое будило тёмную потребность.

Руки спустились по его спине, нашли основание крыльев, и я погладила там — осторожно, любопытно.

Из его горла вырвался стон — громкий, отчаянный, — бёдра дёрнулись резче, и ритм сбился.

— Верена... боги... не могу... — Голос сорвался, и он зарылся лицом в моё плечо, дышал рвано, пытаясь удержать контроль, который ускользал с каждой секундой.

Я почувствовала это — магию, которая просыпалась вокруг нас.

Руны на его коже вспыхнули ярче — серебристым огнём, который осветил грот, заставил тени плясать. Искры пробегали по его телу, перескакивали на моё, покалывали кожу.

Запах озона усилился — тяжёлый, густой, как перед грозой, — смешался с запахом пота, секса, нас.

Воздух дрожал, гудел, насыщенный магией, которая рвалась наружу.

— Не могу... сдержаться, — вырвалось с надрывом в моё плечо, и бёдра двигались быстрее, жёстче, теряя осторожность. — Слишком долго... слишком долго не было...

Рука двинулась между нами, нашла то место, и пальцы начали кружить — быстро, требовательно, синхронно с толчками.

Удовольствие взметнулось вверх — резко, неожиданно, — и я поняла, что снова на краю.

— Морикай... я...

— Да, — прорычал он, и голос был низким, животным. — Кончай. Кончай на моём члене, милая. Хочу чувствовать.

Пальцы надавили сильнее, бёдра толкнули глубже, задели то место внутри, и мир взорвался.

Второй оргазм был сильнее первого — разрушительным, всепоглощающим, — мышцы стянулись вокруг него в судорогах, и я кричала, цеплялась за него, теряя себя в волнах удовольствия, которые накатывали одна за другой.

Горло сдавило стоном — долгим, отчаянным, — бёдра дёрнулись беспорядочно, теряя ритм.

— Верена... я... сейчас...

Он рванул наружу в последний момент, выскользнул, и излился на мой живот — жгучими толчками, содрогаясь, выдыхая моё имя снова и снова, как мантру.

Крылья распахнулись полностью, живое взмахнуло мощно, посылая порыв ветра, который потушил половину свечей. А потом тишина.

Только тяжёлое дыхание, стук сердец, треск догорающих свечей.

Он опустился рядом, едва удерживая вес, чтобы не раздавить меня, и лицо зарылось в моё плечо, волосы.

Дышал рвано, всё тело дрожало от остатков оргазма.

Я лежала, бессильная, глядя в темноту сводов, которую прорезали последние отблески серебристой магии на его коже.

Реальность ли это?

Рука слабо поднялась, легла на его спину, погладила между крыльев, и он вздрогнул, издал тихий звук — что-то между стоном и вздохом.

— Верена, — еле слышно произнёс он в мою кожу, и голос был сломленным, обнажённым. — Ты... ты невероятная.

А у меня не нашлось слов.

Просто лежала, держала его, чувствовала, как что-то внутри меня изменилось безвозвратно.

Секунды тянулись, превращались в минуты, и жар между нами плавно стихал, уступая место осознанию — липкости на животе, тупой боли внизу, усталости, которая наваливалась тяжёлым грузом.

Он почувствовал.

Приподнялся на локтях, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось беспокойство.

— Как ты? Больно? Я... боги, я был слишком груб?

— Нет, — произнесла я на выдохе, и слабо улыбнулась. — Ты был... идеален.

Что-то в его лице смягчилось, и он наклонился, поцеловал меня — мягко, нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Потом отстранился, встал — неспешно, с осторожностью, — и протянул руку.

— Пойдём. Тебя нужно омыть.

Я взяла его руку, и он подтянул меня вверх — легко, будто я ничего не весила.

Ноги подкосились мгновенно, и я бы упала, если бы он не подхватил.

— Я сам, — пробормотал он, и понёс к бассейну.

Вода встретила нас тёплом — обволакивающим, успокаивающим, — и он опустил меня плавно, удерживая, пока ноги не коснулись дна.

Уровень воды был по грудь, и я благодарно опёрлась на него, не уверенная, что смогу стоять самостоятельно.

Он не отпускал.

Руки проскользнули по моим плечам, спине, смывая пот, липкость, остатки нас.

Движения были неспешными, заботливыми, почти ритуальными, как будто он не просто мыл меня, а стирал следы греха, который мы совершили.

Но я не чувствовала греха.

Только тепло. Покой. Что-то правильное.

Его рука спустилась ниже, между бёдер, и я вздрогнула, но он был осторожен, нежен, смывал следы крови, которую я почувствовала только сейчас.

— Прости, — прошептал он снова. — Я знал, что будет больно, но всё равно...

— Перестань извиняться, — перебила я тихо, и подняла взгляд. — Я выбрала это. Выбрала тебя.

Глаза потемнели, и он притянул меня ближе, прижал лбом к моему.

— Я не заслуживаю тебя.

— Может. Но я всё равно здесь.

Он выдохнул судорожно, и губы коснулись моих — легко, почти невесомо.

Поцелуй был ленивым, неспешным, без того отчаянного голода, что был раньше.

Просто... близость. Тепло. Мы.

Руки двинулись по его груди, ощущая руны, которые всё ещё светились тускло, как угасающие угли.

— Они всегда так? — спросила я тихо. — Светятся?

— Только когда магия активна. Когда эмоции сильны. — Голос был низким, задумчивым. — Ты... ты разбудила во мне больше, чем я чувствовал столетиями.

Не знала, что ответить.

Просто прижалась ближе, и мы стояли так — в тёплой воде, окутанные паром и остатками магии, — не говоря ни слова, просто существуя.

Но жар, который я думала угас, начал возвращаться.

Медленно и коварно.

Я чувствовала его тело, прижатое к моему — каменные мускулы, палящую кожу, и что-то ещё... что-то, что снова твердело у меня на бедре.

Глаза распахнулись, и я посмотрела на него удивлённо.

— Ты... снова?

Уголок его рта дёрнулся в слабой усмешке — виноватой, но не извиняющейся.

— Я же говорил, — пробормотал он. — Слишком долго. И ты... ты делаешь со мной невозможное.

Рука спустилась вниз, обхватила моё бедро, притянула ближе, и я почувствовала, как твёрдость прижалась плотнее.

Низ живота свело судорогой — отголосок желания, которое, казалось, должно было угаснуть, но вместо этого разгоралось снова.

— Хочешь остановиться? — спросил он тихо, и во взгляде был вопрос. — Ты устала. Тебе больно. Я пойму...

— Нет, — прервала я, и голос был тверже, чем ожидала. — Не хочу, чтобы ты останавливался.

Глаза вспыхнули, потемнели, и что-то в нём изменилось.

Осторожность, с которой он держал меня, начала уступать место чему-то другому — голоду, который больше не прятался, не сдерживался.

— Тогда позволь мне сделать это по-другому, — прорычал он низко, и руки обхватили мою талию, развернули меня спиной к себе.

Я ахнула от неожиданности, вцепилась в край бассейна, чувствуя, как его тело прижалось к моему сзади — палящее, стальное, возбуждённое.

Губы коснулись моего плеча, зубы слегка прикусили.

— В этот раз я не буду осторожным, — выдохнул он в ухо, и голос был тёмным, полным обещания. — В этот раз я покажу тебе, кто я на самом деле. И если тебе станет слишком много — скажи. Одно слово, и я остановлюсь. Понимаешь?

Я кивнула, дыхание застряло в горле, сердце билось безумно.

— Скажи это, — приказал он, и рука двинулась к моему горлу, обхватила — не сдавливая, просто удерживая. — Хочу услышать.

— Понимаю, — произнесла я на выдохе, и голос содрогался.

— Хорошая девочка.

Рука отпустила горло, спустилась вниз по животу, между бёдер, и пальцы нашли меня — чувствительную, но... готовую принять его снова.

Он провёл по складкам, собрал влагу, и я услышала, как низкий стон сорвался с его губ.

— Всё ещё влажная, — пробормотал он с удовлетворением. — Всё ещё хочешь меня.

Палец проник внутрь — быстрее, чем в первый раз, — и я ахнула, выгнулась.

Второй присоединился почти сразу, растягивая, готовя, и ритм был жёстче, требовательнее.

— Морикай... — еле слышно произнесла я, и не узнала свой голос — надломленный, полный мольбы.

Третий палец присоединился, и давление усилилось, граничило с дискомфортом, но я не остановила его.

Доверяла.

Он знал, что делает.

Пальцы двигались быстрее, глубже, искали то место внутри, и когда нашли, я вскрикнула, вцепилась в камень.

— Вот так, — пробормотал он, и губы поползли по моей спине, оставляя жгучий след. — Сожмись вокруг моих пальцев. Покажи мне, как сильно ты хочешь мой член.

Слова были грязными, запретными, но они разжигали огонь, который пылал ярче с каждой секундой.

Пальцы вынырнули, и стон вырвался от потери. А потом я почувствовала, как он прижался ко мне, обжигающий и налитый.

— Готова? — спросил он сипло.

— Да.

Толкнул вперёд — одним движением, глубоко, заполняя до предела.

Я вскрикнула, выгнулась, и руки метнулись назад, вцепились в его бёдра.

Полнота была... невероятной. Ещё больше, чем в первый раз, потому что угол другой, и он достигал мест, которых не касался раньше.

Руки обхватили мою талию, удерживая на месте, и он начал двигаться.

Быстрее. Жёстче. Без той осторожности, что была раньше.

Толчки были глубокими, мощными, и с каждым я чувствовала, как теряю себя — растворяюсь в ощущениях, звуках, запахе.

Вода плескалась вокруг нас, волны бились о край бассейна, камни.

Звук его дыхания — рваного, отчаянного, — смешивался с моим.

Звук плоти о плоть — мокрый, непристойный, — эхом отражался от стен грота.

— Боги, — прорычал он, и одна рука поднялась выше, обхватила мою грудь, сжала. — Ты такая узкая. Так идеально сжимаешься вокруг меня.

Большой палец провёл по соску, сдавил, и я задохнулась, бёдра дёрнулись навстречу.

— Нравится? — прорычал он в ухо, и зубы прикусили мочку. — Нравится, когда я беру тебя так?

— Да... — произнесла я на выдохе, и голос сорвался. — Да, Морикай...

— Хорошая девочка. Моя хорошая, смелая девочка.

Рука двинулась между бёдер, нашла то место, и пальцы начали кружить — быстро, требовательно, синхронно с толчками.

Удовольствие закручивалось туже, выше, стремительнее, чем раньше.

Я была близко. Так близко.

— Морикай... я... снова...

— Знаю, — прорычал он. — Чувствую. Ты сжимаешься вокруг меня. Кончай, Верена. Кончай на моём члене, пока я трахаю тебя.

Слова были последней каплей.

Оргазм разорвал меня на части — ослепительный, разрушительный, — мышцы стянулись в судорогах, и я кричала, теряя себя в волнах, которые накатывали снова и снова.

Он толкнул ещё раз — глубоко, до предела, — и застыл, тело напряглось, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, изливаясь глубоко, на этот раз не выходя.

Из его горла вырвалось низкое, животное рычание, и крылья распахнулись, взмахнули мощно, посылая во все стороны брызги воды.

Магия взорвалась снова — ослепительной вспышкой, которая залила грот серебристым светом, заставила воду вокруг нас светиться.

Руны на его коже горели, как солнце, и я закрыла глаза, не в силах выдержать яркость.

А потом темнота.

Тишина.

Только звук воды, что медленно успокаивалась, и наше рваное дыхание.

Он обнял меня сзади — крепко, отчаянно, — лицо зарылось в моё плечо, и я чувствовала, как он содрогается.

— Верена, — прошептал он надломленно. — Что ты делаешь со мной...

Я не ответила.

Не могла.

Просто откинулась на него, позволяя воде и его рукам держать меня, пока мир медленно возвращался в фокус.

***

Он осторожно и нежно вынес меня из воды и положил на тёплый камень у края бассейна.

Я лежала, бессильная, глядя в своды, где тени плясали в свете свечей, которые он зажёг снова взмахом руки.

Тело было тяжёлым, размякшим, каждая мышца пульсировала усталостью и остатками удовольствия.

Между ног было больно. Тупая, ноющая боль, которая напоминала о том, что я больше не девственница.

Но я не жалела.

Ни на секунду.

Он опустился рядом, притянул меня к себе, и я свернулась на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Быстро, неровно, как и моё.

Рука легла на мои волосы — неспешно, успокаивающе, — и губы коснулись макушки.

— Спи, — прошептал он. — Я здесь. Никуда не уйду.

Мои глаза сами сомкнулись, и меня поглотила темнота — мягкая, тёплая и безопасная.

Последнее, что я почувствовала, это его губы на моём лбу и шёпот, который едва дотянулся сквозь сон:

— Моя. Навсегда моя.