Мир дрогнул.

Слова дошли с задержкой, словно им пришлось пробиваться сквозь толщу пустоты, окутывавшей разум, — и в груди что-то шевельнулось, ожило, пробилось сквозь онемение.

Бледное лицо. Широко распахнутые глаза. Губы приоткрылись беззвучно, пытаясь сформировать слово, вопрос.

— Что? — голос вышел хриплым, надломленным, едва слышным.

Дориан усмехнулся, увидев, что я наконец-то вернулась, вышла из оцепенения, обратила на него внимание.

— О, милая, — протянул он почти ласково, и в голосе слышалась насмешка, смешанная с чем-то похожим на нежность, — ты же ещё не почувствовала, конечно. Как могла бы? Срок слишком мал. Несколько дней, не больше.

Его рука на моём животе сжалась чуть сильнее, погладила — медленно, круговым движением, словно он уже чувствовал там что-то, что я не могла ощутить.

— Но в тебе зародилась искра. От него. — Пауза, и голос стал тише, задумчивее. — Совсем крохотная. Едва заметная. Как тлеющий уголёк в пепле.

Глаза прикрылись, и на лице отразилось что-то похожее на сосредоточенность, словно он прислушивался к чему-то, что я не могла слышать, к музыке, что играла только для него.

— Но я король весны. — Взгляд открылся, встретился с моим, и глаза светились уверенностью. — Я чувствую зарождение новой жизни. Первый трепет, что ещё не стал биением сердца, но уже готовится. Это моя природа, моя суть, я не могу ошибаться в таких вещах.

Он наклонился ближе, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга.

— Ты беременна, Верена. От Карателя.

Три слова упали как камни в стоячую воду, разошлись кругами, разрастались, заполняли всё.

Пустота треснула, рассыпалась на осколки, и на её месте хлынуло что-то живое, горячее, что обожгло изнутри, вернуло чувства, мысли, осознание.

Моя рука дрогнула, потянулась к животу инстинктивно — медленно, дрожаще, словно прикасаясь к чему-то священному, хрупкому, что могло разбиться от одного неосторожного движения.

Морикай.

Его ребёнок.

Последнее, что осталось от него на этом свете.

Дориан перехватил мою руку за запястье, сжал, не дав коснуться живота.

— Но, как я уже сказал, — голос стал жёстче, холоднее, потерял всю мягкость, превратился в лезвие, резавшее без жалости, — это досадное недоразумение. Ошибка, которую легко исправить.

Он отпустил мою руку и поднялся с кровати — плавно, неспешно, каждое движение было отточенным, элегантным. Натянул штаны, застегнул рубашку, поправил воротник.

— Нельзя такой прекрасный сосуд, — продолжил он, застёгивая манжеты, — марать семенем мёртвого изгнанника. Это было бы... неправильно. Расточительно.

В голове мучительно медленно начали поворачиваться шестерёнки, складывать картину из осколков, что он раскидал передо мной.

Беременна от Морикая. Крохотная искра, тлеющий уголёк. Последний кусочек его, что ещё жив.

И Дориан хочет...

Осознание хлынуло ледяной волной, захлестнуло с головой, не давая дышать.

Убить.

Он хочет убить ребёнка. Уничтожить последнее, что связывает меня с Морикаем.

Дориан поправил последнюю пуговицу на жилете, оглядел себя в зеркале с довольной усмешкой, словно готовился к обычному приёму, а не к убийству.

— Не волнуйся, дорогая. Будет быстро. Мои сыновья знают, что делают. Они... опытные в таких делах.

Дориан хлопнул в ладоши — звук резкий, отрывистый, заставивший меня вздрогнуть.

— Элсоран! Азриан!

Дверь мгновенно открылась, словно они ждали за ней всё это время, и два фейри вошли — беззвучно, плавно, как тени.

— Она в вашем распоряжении, — сказал Дориан равнодушно. — Уберите недостаток, аккуратно. Не хочу, чтобы она умерла, ещё пригодится.

Один из близнецов — невозможно было различить, кто именно — расстегнул пряжку своего ремня медленно, методично, и кожа со скрипом выскользнула из петель на штанах.

Он провёл ремнём между пальцев, проверяя вес и гибкость. Штаны сползли чуть ниже на бёдрах, но он не обратил внимания — только смотрел на меня, наслаждаясь страхом на моём лице.

Второй близнец шагнул ближе к кровати, схватил меня за горло резко — жёстко, безжалостно, — и я задохнулась, когда пальцы впились в кожу, перекрыли воздух на мучительную секунду.

— Тише, — сказал он спокойно, почти ласково, удерживая хватку. — Не вырывайся. Так будет только больнее.

В его другой руке материализовалась плеть — кожаная, с несколькими хвостами и металлическими наконечниками.

Меня накрыла новая волна ужаса: холодная, липкая, парализующая.

Я дёрнулась, попыталась отползти, но спина уже упиралась в изголовье, деваться было некуда, и руки схватили покрывало инстинктивно, потянули его к подбородку, бессмысленно, как будто тонкая ткань могла защитить от того, что идёт.

Нет, пожалуйста, нет. Только не это, только не снова.

Близнецы переглянулись, посмотрели на меня сверху вниз, и улыбки стали шире.

Один поднял ремень, медленно провёл пряжкой по ладони.

Второй взмахнул плетью, и хвосты свистнули в воздухе — тихо, но угрожающе.

— Начнём? — спросил один.

— Начнём, — согласился второй.

Дориан отошёл к двери, небрежно поправил воротник и обернулся через плечо.

— Когда закончите — приведите её в порядок. Вымойте, оденьте во что-нибудь приличное. — Усмехнулся. — Завтра хочу видеть её свежей. У нас впереди долгая и счастливая жизнь вместе.

***

Первым был тот, что с плетью.

Он сорвал покрывало одним резким движением, швырнул на пол, и я осталась голой, беззащитной под двумя парами чёрных пустых глаз.

— Красивая, — протянул он, проводя кончиками пальцев по моей ключице, шее, опускаясь ниже. — Отец всегда умел выбирать.

Рука сжалась на груди — грубо, болезненно, ногти впились в кожу, оставили полумесяцы крови.

Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но второй близнец схватил мои запястья, заломил их над головой, прижал к изголовью с такой силой, что заскрипели кости.

— Сопротивляйся, — прошептал он мне в ухо, и дыхание обожгло кожу. — Нам нравится, когда сопротивляются.

Плеть обвилась вокруг моей шеи — кожа грубая, холодная, она затянулась, перекрыла воздух почти полностью, оставив только тонкую щель, через которую я хрипло хватала воздух.

— Вот так, — довольно сказал первый, туже затягивая петлю. — Дыши для нас, шлюха. Покажи, как сильно хочешь жить.

Он дёрнул плеть резко, заставляя меня выгнуться, запрокинуть голову, и второй воспользовался моментом — опустился ниже, зубы впились в мою грудь, кусали, рвали кожу, метили.

Я закричала — или попыталась, но плеть на горле превратила крик в хрип, жалкий и беспомощный.

Они засмеялись — синхронно, словно один организм в двух телах.

— Нравится звук, — сказал один.

— Надо услышать больше, — добавил второй.

Первый отпустил плеть на мгновение, и я жадно глотнула воздух, но облегчение длилось секунду.

Ремень свистнул в воздухе и опустился на мои бёдра — кожа разорвалась под ударом, пряжка впилась в плоть, содрала кожу полосой.

Боль взорвалась белой вспышкой.

Я закричала — по-настоящему, во весь голос, и крик разорвал горло, эхом отразился от стен.

— Вот так лучше, — довольно кивнул он, поднимая ремень снова.

Второй удар пришёлся по животу — там, где теплилась крошечная искра жизни.

Нет. Нет, пожалуйста, только не туда.

Третий удар, четвёртый, пятый.

Ремень опускался методично, целенаправленно — каждый удар приходился по животу, по бёдрам, по рёбрам, разрывал кожу, оставлял кровавые полосы, синяки, что мгновенно темнели.

Брат, что всё ещё держал мои запястья одной рукой, опустил другую ниже — скользнул по животу, по бёдрам, грубо и насильно раздвинул ноги.

— Посмотрим, что там прячется, — прошептал он, и голос был полон предвкушения.

Пальцы вторглись — резко, жестоко, разрывая и растягивая.

Я завыла от боли, дёрнулась, попыталась сжать ноги, закрыться, но он был сильнее — колено вдавило моё бедро в матрас, развело ноги шире, держало намертво.

— Тесная, — сказал он брату, двигая пальцами глубже, игнорируя мои крики. — Каратель, видать, был аккуратным. Или она быстро заживает.

— Не важно, — откликнулся первый, опуская ремень снова. — Мы это исправим.

Боль была везде — снаружи, где ремень разрывал кожу до крови, внутри, где пальцы рвали, растягивали, искали то, что хотели уничтожить.

Он резко вытащил пальцы, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось между моих ног.

Нет. Боги, нет. Пожалуйста.

— Держи её крепче, — бросил один брату.

— Всегда держу, — откликнулся второй, заламывая мои руки выше, и что-то хрустнуло в плече, боль взорвалась новой волной.

Он вошёл — одним резким, безжалостным толчком, разрывая, заполняя, не давая времени, не оставляя выбора.

Я закричала так громко, что голос сорвался, превратился в хрип.

Боль, жжение, разрыв.

Он двигался — грубо, жестоко, каждый толчок сотрясал тело, заставлял биться головой об изголовье, царапать израненными запястьями дерево.

— Нравится? — прошептал он мне в лицо, и на губах играла улыбка. — Чувствуешь, как мы убиваем твоего ублюдка?

Нет. Нет. Пожалуйста.

Но с каждым толчком боль внизу живота росла — не та боль, что снаружи, а другая, глубже, страшнее.

Что-то внутри... рвалось.

Второй отпустил мои запястья наконец, но облегчения не было — он схватил плеть, что валялась рядом, обвил вокруг моей шеи снова, затянул так туго, что мир поплыл перед глазами.

— Дыши, сука, — прошипел он, дёргая петлю. — Дыши, пока можешь.

Не было воздуха. Мир темнел по краям, лёгкие горели.

Первый продолжал двигаться — быстрее, жёстче, руки впились в мои бёдра, ногти прорвали кожу, оставили кровавые борозды.

Потом резко остановился, содрогнулся, и я почувствовала, как что-то горячее, мерзкое разлилось внутри.

Вышел так же грубо, как вошёл, и я почувствовала, как кровь — моя кровь — хлынула вслед, смешалась с его семенем, залила бёдра.

— Моя очередь, — сказал второй, и они поменялись местами — синхронно, без слов, как будто репетировали это сотни раз.

Он вошёл, даже не дав мне перевести дух. Так же жестоко. Так же безжалостно. И всё повторилось.

Боль, толчки, плеть на шее, что душила, отпускала, душила снова. Руки, что хватали, царапали, щипали, оставляли синяки на каждом дюйме кожи. Зубы, что впивались в плечи, грудь, шею, рвали кожу, метили меня как животное.

Кровь текла между ног всё сильнее — тёплая, липкая, слишком много крови.

А потом тот, что теперь душил меня плетью, вдруг остановился и на мгновение ослабил хватку.

Я жадно вдохнула, закашлялась, но он уже потянулся к поясу, вытащил что-то, что блеснуло в свете свечей.

Кинжал.

Длинный, узкий, лезвие изогнутое и отполированное до зеркального блеска.

Он повернул его перед моим лицом — медленно, любуясь, как отражается пламя на стали.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, и голос был почти мечтательным, — я хочу попробовать твою кровь. Говорят, она... особенная, сладкая. Не то что у наших рабов.

Второй, что всё ещё был внутри меня, замер, посмотрел на брата и усмехнулся.

— С первого дня хотел её отведать, — добавил он.

— Да, — кивнул брат, проводя кончиком лезвия по моей ключице — лёгким, почти ласковым движением.

— Не двигайся, — прошептал он мне в лицо. — Иначе порежу что-нибудь важное.

И надавил.

Кожа разорвалась под лезвием — тонкая красная линия проступила на боку, от ребра вниз, к бедру. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила каплями, потекла тонкой струйкой.

Боль пришла мгновенно — острая, жгучая, другая, не похожая на боль от ударов или разрывов внутри. Это была чистая, холодная боль разреза.

Я дёрнулась инстинктивно, попыталась отстраниться, но второй схватил мои бёдра железной хваткой, прижал к матрасу, не давая двигаться.

— Держи её, — бросил первый. — Не хочу, чтобы дрожала.

Он наклонился ниже — так близко, что я чувствовала его дыхание на коже — и лизнул.

Медленно, тщательно. Провёл языком по всей длине разреза, с наслаждением слизывая кровь.

Закрыл глаза, словно смакуя вкус.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал от удовольствия. — Брат, ты должен попробовать. Она сладкая как мёд, как вино.

Второй, что всё ещё был внутри меня, усмехнулся.

— Потом. Сначала я хочу закончить здесь.

И начал двигаться снова — жёстче, быстрее, каждый толчок заставлял тело скользить по простыне, а разрез на боку — гореть сильнее.

Первый провёл лезвием ещё раз — параллельно первой линии, чуть ниже.

Снова разрез. Снова кровь. Снова язык, что слизывал, смаковал, наслаждался.

— Больше, — прошептал он, словно в трансе. — Хочу больше.

Третий разрез — поперёк первых двух, создавая кровавую решётку на моём боку.

Четвёртый — вниз, к бедру, где кожа тонкая и чувствительная.

Кровь текла свободнее теперь, пропитывала простыню, смешивалась с той, что текла между ног.

Он слизывал каждую каплю — методично, жадно, стонал от удовольствия, словно это был лучший пир в его жизни.

— Человеческая кровь, — бормотал он между вдохами, — такая живая, тёплая. Полная жизни.

Провёл лезвием выше — к груди, вокруг соска, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала холод стали.

Ещё один разрез — через живот, где под кожей билась искра.

Нет. Пожалуйста. Не туда. Не к нему.

Но он не слушал. Резал дальше — тонкие линии, что пересекались, создавали узор из крови и боли на моей коже.

И после каждого разреза — язык, горячий и мокрый, что слизывал кровь, оставлял липкие следы слюны.

— Я мог бы пить её вечно, — прошептал он, и в голосе была одержимость. — Резать и пить. Резать и пить. Пока не опустеет.

Второй, что всё ещё двигался внутри меня, вдруг остановился, замер.

Положил ладонь на мой живот — там, где кровь текла из свежих разрезов. Надавил слегка, словно прислушиваясь к чему-то.

Лицо исказилось — недовольство, раздражение.

— Но всё это недостаточно, ублюдок Карателя цепляется за жизнь. Надо помочь ему... отпустить.

Они переглянулись — быстро, понимающе, и улыбнулись зеркально.

Нет. Нет, пожалуйста, не надо.

Один из них ударил меня кулаком в живот — резко, целенаправленно, прямо туда, где...

Что-то внутри... лопнуло.

Боль была другой — глубокой, ледяной, окончательной. Потом ещё раз и ещё.

Мне не нужно было чувствовать, чтобы понять. Искра... погасла. Просто исчезла, словно её никогда и не было.

На её месте зияла пустота — холодная, абсолютная, непоправимая.

Ушёл.

Морикай ушёл окончательно.

Я больше не кричала, не сопротивлялась. Просто лежала, пока они продолжали — минуты, часы, вечность.

Меняясь снова и снова. Пока не насытились. Пока не осквернили моё тело окончательно.

Когда они наконец закончили, один из них вытер пот со лба, посмотрел на меня сверху вниз — на окровавленное, израненное тело, на пустые глаза, что больше не видели ничего.

Плюнул мне в лицо.

— Бесполезная шлюха, — сказал он равнодушно, застёгивая штаны. — Даже не интересно стало. Слишком быстро сломалась.

Второй засмеялся, поправляя ремень.

— Отцу понравится. Теперь она идеальна — пустая кукла, что не сопротивляется.

Один из них схватил меня за волосы, дёрнул, заставил посмотреть на себя.

— Слышишь меня, шлюха? — голос был насмешливым. — Ублюдка Карателя больше нет. Мы вырвали его из твоего нутра. Теперь ты только наша. Отца. Наша.

***

Боль вернула меня в сознание.

Не сразу — медленно, волнами, что накатывали и отступали, каждая сильнее предыдущей, пока не стало невозможно игнорировать, пока мир не сфокусировался обратно в нечто реальное.

Я открыла глаза с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Холодный камень под щекой — шершавый, неровный, впивался в кожу острыми краями. Запах крови заполнял нос и рот, густой, металлический. Моя кровь растекалась лужей вокруг, липла к коже и волосам.

Попыталась пошевелиться, и тело откликнулось взрывом боли: в рёбрах, где что-то треснуло; в спине, где кожа была разорвана плетью; между ног, где всё горело огнём; в запястьях, где ремень содрал кожу до мяса.

Живу. Почему-то всё ещё живу, хотя не должна.

Что-то внутри меня треснуло — тихо, почти беззвучно, как лёд на замёрзшем озере. Трещина пошла глубже, расползлась паутиной, и всё, что держало меня человеком, рассыпалось в прах.

Я постепенно, мучительно подняла голову. Посмотрела на свои руки — кровь, ссадины, синяки, что уже темнели. Следы зубов на запястье — их зубов, когда кусали, метили, заставляли кричать. И порезы, вся кожа напоминала карту боли.

Музыка доносилась откуда-то далеко. Арфы, флейты, смех, что звенел как хрусталь.

Они празднуют. Празднуют его смерть и мою боль.

Ярость поднималась неспешно, как лава из вулкана, что копилась тысячелетия и наконец вырвалась наружу. Белая, ослепляющая, абсолютная.

Я поползла к двери, к музыке. Руки скребли по камню, ногти ломались, оставляя кровавые полосы. Ноги не слушались и волочились, но я ползла, потому что боль больше не имела значения.

Они заплатят. Все. Каждый.

Я добралась до стены, уцепилась за неё, подтянулась. Встала на ноги и пошатнулась, но устояла. Кровь текла по ногам тёплой липкой струёй, капала на пол, оставляла за мной следы.

На теле не было живого места, всё было одной сплошной раной, но я шла по коридору вдоль стены, оставляя кровавые отпечатки ладоней на камне.

Дошла до массивных двойных дверей тронного зала, распахнутых настежь. Остановилась на пороге и увидела.

Зал заливал свет тысячи свечей, что горели в люстрах и на столах, отражались в зеркалах, превращая всё в золотую клетку. Фейри кружились в танце — яркие платья, смех, бокалы вина. Столы ломились от еды.

И в центре зала, на возвышении из белого мрамора, стояла серая каменная фигура — Морикай на коленях с клинком в груди. Руки протянуты вперёд. Лицо застыло в боли, а каменные глаза смотрели прямо на меня.

Он думал, это я убила.

Вокруг статуи фейри танцевали, смеялись, пировали. Как вокруг трофея.

Дориан сидел на троне из переплетённых ветвей и роз с бокалом вина в руке. Когда увидел меня, широко улыбнулся.

— А вот и наша героиня! — голос разнёсся над залом. Музыка мгновенно стихла. — Верена, дорогая, как вовремя! Мы как раз пили за твоё здоровье!

Фейри обернулись. Кто-то засмеялся, кто-то поморщился от отвращения.

Солдаты у стен дёрнулись, руки потянулись к оружию, но властный жест Дориана их остановил.

— Нет, — сказал он весело. — Пусть подойдёт. Хочу посмотреть на моё творение вблизи.

Он откинулся на троне, довольно улыбаясь.

— К тому же, что она может сделать? Одна, истекающая кровью, сломленная смертная шлюха.

Шагнула в зал, фейри расступались, шарахались в стороны, словно от прокажённой.

Я шла к центру, к возвышению.

Дошла до каменных ног Морикая и остановилась. Положила ладонь на холодный камень, почувствовала шершавость под пальцами.

— За тебя, — прошептала я так тихо, что никто, кроме мёртвых, не услышал. — Всё за тебя.

Что-то внутри меня взорвалось.

Не треснуло, не надломилось. Взорвалось — как стеклянный сосуд, переполненный до краёв, что наконец не выдержал давления и разлетелся на тысячу осколков, резавших изнутри, разрывавших то, что когда-то было человеком по имени Верена О'Киф.

И вместе с яростью, что горела белым пламенем в груди, нахлынуло другое.

Холодное, древнее, тёмное.

Власть поднималась из глубин моей крови — из той части, что спала веками, закованная страхом, сомнениями, отчаянными попытками матери разбудить то, что не хотело просыпаться.

Некромантия рода О'Киф.

Магия над мёртвыми, что передавалась из поколения в поколение, копилась, крепла, ждала того, кто будет достаточно сломлен, чтобы её принять.

И я была сломлена.

До основания. До пустоты. До той точки, где не осталось ничего человеческого, что могло бы сопротивляться тьме.

Боль разбудила её. Ярость направила. А кровь — моя кровь, что пролилась этой ночью, смешалась с семенем чудовищ и останками ребёнка, что никогда не родится, — запечатала сделку.

Мощь хлынула в меня, заполнила пустоту там, где должно было быть сердце, разлилась по венам ледяной волной, что заставила кожу светиться призрачным серебром.

И я почувствовала их.

Мёртвых.

Боги, их было так много.

Они ждали везде — под землёй, в склепах под дворцом, в могилах за стенами, в земле, что впитала кровь тысячелетий войн и предательств. Тысячи тел. Десятки тысяч. Солдаты, казнённые, убитые, забытые, погребённые в земле, что принадлежала весне, но помнила смерть.

Целая армия, что ждала призыва.

Я подняла руку — не торопясь, дрожа от усилия, потому что тело всё ещё пылало от боли, но боль теперь была просто фоном, чем-то далёким и неважным.

И увидела их.

Нити.

Чёрные, тонкие, невидимые для других, они протянулись от моей ладони вниз — сквозь воздух, сквозь камень пола, сквозь метры земли и праха — к каждому мёртвому телу, что лежало под дворцом.

Тысячи нитей. Как паутина, что я сплела одним движением. Как кукловодные струны, что ждали только одного.

Дёрнуть.

Я сжала кулак и позвала.

Не словами, не заклинанием. Просто... открылась, выпустила силу наружу одной тёмной волной, что пронеслась по нитям, достигла каждого мёртвого тела под землёй и прошептала:

Поднимайтесь.

Пол треснул.

Сначала тихо — едва слышный звук, как первый намёк на землетрясение, тонкая трещина пробежала по белому мрамору под моими босыми ногами.

Потом громче — оглушительный грохот, что заставил фейри в зале замереть, обернуться, посмотреть вниз в ужасе.

Камень раскололся.

Плиты вздыбились, поднялись, разошлись в стороны, обнажая тьму под ними — и из этой тьмы полезли руки.

Костлявые, гниющие, покрытые лохмотьями истлевшей плоти и остатками доспехов.

Руки мертвецов, что цеплялись за края трещин, подтягивались, выползали наружу — размеренно, неумолимо, как приливная волна, что нельзя остановить.

Они поднимались по всему залу.

Скелеты в ржавых доспехах, что громыхали при каждом движении. Трупы с провалившейся кожей, что обтягивала кости, с пустыми глазницами, светящимися призрачным серебром. Призраки, что материализовались из тумана, принимая смутные очертания людей, какими они были при жизни.

Десятки. Сотни. Тысячи.

Они вставали, выпрямлялись, поворачивались ко мне — все как один, синхронно, словно одно гигантское существо в тысяче тел.

И ждали.

Приказа. Направления. Цели для своей мёртвой ярости.

Высокие, пронзительные крики ужаса разнеслись эхом по стенам, бокалы вина разбились о пол, и началась паника.

Фейри бросились к выходам — толкались, давили друг друга, рвались к дверям, но двери захлопнулись сами, с грохотом, что прозвучал как приговор.

Запечатались невидимой магией — моей магией, что я не знала, как призвала, но она подчинялась, текла из меня, как дыхание, как сердцебиение. Естественно и неизбежно.

Дориан вскочил с трона — резко, яростно, и лицо, что всегда было таким совершенным, исказилось гневом.

— Убить их! — рявкнул он солдатам, и голос гремел над залом, перекрывая крики. — Немедленно! Уничтожить всех мертвецов! Рубите их на куски, пока они не перестанут двигаться!

Солдаты ринулись в бой — сотни воинов в сверкающих доспехах, мечи взметнулись вверх, опустились, рубили мертвецов, что двигались навстречу неторопливо, неуклюже.

Кости разлетались. Гнилая плоть разрывалась. Призраки рассеивались под клинками, превращались в туман.

Близнецы тоже вступили в сражение — Элсоран и Азриан двигались синхронно, смертоносно, как единое целое, лезвия пели в воздухе, рубили головы, конечности, оставляя за собой груды костей и разорванной плоти.

Я стояла у каменных ног того, кого любила, кого потеряла, — и просто наблюдала.

Дёрнула рукой — едва заметное движение, но нити откликнулись мгновенно. Мертвецы двинулись волной. Целенаправленно — окружали солдат, отсекали от остальных, тащили вниз, рвали доспехи мёртвыми руками, что не чувствовали боли.

Первый солдат упал — меч мертвеца пробил щель в доспехе, вошёл в грудь между рёбер, вышел с другой стороны, и солдат захрипел, упал на спину.

Кровь хлынула — яркая, красная, она залила мрамор, растеклась лужей вокруг тела.

Дориан даже не дрогнул, не посмотрел в сторону павшего. Потери в бою. Норма для войны. Солдат можно заменить. Но через секунду тело дёрнулось. Не конвульсия смерти. Не последний вздох. Что-то другое.

Солдат встал, развернулся к своим товарищам. Поднял меч, что всё ещё был зажат в руке, окрашенный собственной кровью и атаковал.

Лезвие вонзилось в спину ближайшего солдата, пробило доспех, и тот рухнул с криком.

— Что... — Дориан замер на троне, бокал вина выпал из руки, разбился о пол, красное вино растеклось, смешалось с кровью. — Нет. Это невозможно. Она не может...

Второй солдат пал под мечом мертвеца. Потом поднялся. Обернул меч против своих.

Третий, четвёртый, пятый.

С каждой смертью армия Дориана слабела, а моя росла. Неостановимо. Каждый павший солдат вставал через секунду, присоединялся к мертвецам, атаковал тех, с кем сражался плечом к плечу минуту назад.

— Боги, — прошептал Дориан, и голос — тот самый голос, что всегда звучал уверенно, властно, триумфально, — дрогнул. — Я был прав. Мёртвые не кончаются. Они никогда не кончаются.

Он понял.

Понял, что это не битва, которую можно выиграть мечами. Понял, что каждый удар, каждая смерть только усиливает меня. Понял, что создал нечто, что нельзя остановить.

Он вскочил с трона — резко, отчаянно, — руки вскинул вверх, и магия взорвалась.

Изумрудный свет залил зал, ослепил, яркий как солнце в зените, жгучий как кислота на коже.

Из пола вырвались чудовищные лозы, толстые как стволы деревьев, покрытые шипами длиной в ладонь.

Они рвались ко мне — через зал, через трупы, через мертвецов, оплетали их, пронзали, разрывали на куски, но не останавливались, потому что цель была одна.

Я.

Шипы блестели в свете свечей, обещая боль, смерть, конец.

Я подняла руку — размеренно, почти лениво. И тьма хлынула навстречу.

Чёрная волна некромантии взорвалась из моей ладони, разлилась по залу холодным туманом, что пожирал свет, высасывал тепло, превращал живое в мёртвое одним прикосновением.

Две силы столкнулись посреди зала. Зелёная весна и чёрная смерть. Жизнь и тьма.

Они схлестнулись с грохотом, что сотряс стены, заставил люстры звенеть, свечи — погаснуть десятками.

Боролись.

Ни одна не могла взять верх — лозы пробивались сквозь тьму, прорастали, тянулись ко мне, но тьма пожирала их, превращала в прах, в пепел, что оседал на пол серым снегом.

Воздух между нами искрил, потрескивал от напряжения, что не должно было существовать в одном пространстве.

Стены задрожали, посыпалась пыль с потолка, куски штукатурки падали вниз, разбивались о пол.

Зал разрушался вокруг нас, не выдерживая противостояния двух сил, что были слишком велики, слишком древни, чтобы поместиться в одних стенах.

Дориан улыбался.

Даже сейчас. Даже когда пот блестел на лбу, когда руки дрожали от усилия, когда власть жгла его изнутри, требуя слишком много.

Улыбался — уверенно, торжествующе, словно уже выиграл.

— Ты сильна, дорогая! — прокричал он над грохотом магии, и голос звенел безумной гордостью. — Но я король три тысячи лет! Ты думаешь, что какая-то жалкая...

Он не договорил, потому что почувствовал это.

Мертвецы — моя армия, моё проклятое воинство — при каждом прикосновении, случайном или намеренном, при каждом мимолётном контакте костлявых рук со смертной плотью высасывали нечто большее, чем кровь.

Жизнь.

Она текла из тел солдат тонкими серебряными нитями — такими яркими, что я видела их сквозь дым и хаос битвы. Видела, как они тянутся от умирающих к моим мертвецам, а оттуда — ко мне, прямо в грудь, где вместо сердца зияла пустота.

И боги, какой это был вкус.

Сладкий, как первый глоток вина после недель жажды. Пьянящий, как запах крови на морозном воздухе. Живой — настолько живой, что каждая капля чужой магии, что вливалась в меня, заставляла разум пылать ярче, тело пульсировать сильнее, а мощь расти.

Десятки источников, сотни. Каждый солдат, что падал под мечами моих мертвецов, каждый фейри, что истекал кровью на мраморе, становился топливом для чудовища, которым я стала.

А Слёзы Весны — та проклятая магия, что я выпила, когда всё ещё было целым, когда я всё ещё была собой, — откликнулись на чужую власть как на призыв.

Они множили её.

Разгоняли, усиливали. Превращали каждую каплю украденной жизни в реку, каждую искру — в пожар, что разрастался, пожирал всё на своём пути, грозил сжечь меня изнутри, но я не останавливалась.

Не могла остановиться.

Потому что чем больше я пила, тем сильнее становилась, а чем сильнее становилась — тем больше хотела.

Бездонный колодец. Пустота, что никогда не наполнится.

И на другом конце нашего магического противостояния — Дориан слабел.

Моя чёрная волна некромантии набухла, выросла вдвое, поглотила его изумрудную весну, раздавила, словно та была не силой трёхтысячелетнего короля, а жалким огоньком свечи под ураганом.

Дориан пошатнулся.

Ноги подогнулись — едва заметно, но я видела, потому что я видела теперь всё: каждую трещину в его силе, каждую секунду, что его магия утекала сквозь руки, как вода сквозь решето.

— Как... — выдохнул он, и лицо, что всегда было таким совершенным, таким уверенным, побледнело до синевы, — как ты... это невозможно...

Руки задрожали. Изумрудные искры, что вспыхивали вокруг него секунду назад, погасли.

А я росла.

Власть разрасталась внутри, заполняла каждую клетку, каждый нерв, пульсировала в такт сердцебиению — бум-бум, бум-бум — ритм войны, ритм смерти, ритм мести, что наконец-то пришла.

Боль, что терзала меня часами — пустота в животе, где должна была биться крошечная искра; память о руках близнецов, что резали, насиловали, разрушали; каменные глаза Морикая, что смотрели на меня сквозь зал, полные обвинения, — всё это пылало.

Превратилось в топливо. В чистое, безжалостное пламя, что питало мощь лучше любой украденной магии.

Я была разрушением.

Ментально, физически, абсолютно.

И Дориан наконец-то это понял.

— Нет, — прошептал он, и голос — тот самый голос, что приказывал, насмехался, владел всем и всеми, — надломился. — Это невозможно... я король... я правил тысячелетиями... я...

Колени подогнулись окончательно.

Он рухнул на четвереньки с глухим стуком, ладони ударились о мрамор, голова опустилась, волосы упали на лицо, скрывая выражение, но неважно, что там было.

Потому что я уже знала.

Страх.

Я дёрнула ладонью, и мертвецы развернулись к своему истинному врагу.

Первый схватил Дориана за лодыжку, потянул вниз. Второй — за вторую ногу.

Дориан покачнулся, попытался призвать магию, но третий и четвёртый мертвецы схватили руки, дёрнули в стороны — распинали.

Он рухнул на спину. Голова ударилась о мрамор с мокрым стуком.

— Нет! — закричал он впервые, и в голосе была настоящая паника.

Они набросились стаей — десятки рук цеплялись за конечности, плечи, горло, распинали на полу, растягивали, пока он дёргался и кричал.

Власть вспыхивала слабыми искрами — последняя попытка. Но мертвецов было слишком много.

Я подошла не спеша. Каждый шаг отдавался болью в израненном теле, в разорванной спине, в сломанных рёбрах, в кровоточащих разрезах, что покрывали кожу, но боль больше не имела значения.

Боль была просто фоном.

Остановилась над ним, посмотрела сверху вниз на короля, что три тысячелетия правил этим двором железной рукой, а теперь лежал распятый на полу, беспомощный, как жертва в собственной игре.

Дориан посмотрел на меня снизу вверх, и в серебристо-зелёных глазах, что когда-то смотрели на меня с насмешкой, с владением, я увидела нечто, чего совсем не ожидала увидеть.

Восхищение.

Даже сейчас. Даже распятый на полу, окружённый мертвецами, истекающий силой. Даже в последние секунды жизни — он восхищался.

Своим творением.

Я опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на острую боль в разбитых рёбрах. Приблизила лицо к его горлу, где быстро, отчаянно, как крылья пойманной птицы пульсировала артерия.

— Прощай, король, — прошептала я в его кожу и резко, жестоко, без колебаний вонзила зубы в его плоть.

Рвала, как зверь, как хищник. Кожа лопнула под давлением, мышцы сопротивлялись, но я пробиралась глубже, хрящи хрустели под зубами.

На языке вспыхнул вкус крови: горячий, сладкий, с сильным привкусом древней магии, что пульсировала в каждой капле.

Артерия разорвалась, и кровь хлынула потоком — залила рот, горло, подбородок, грудь, тёплая, живая, пульсирующая в такт затухающему сердцу.

Я пила.

И с первым глотком — мир изменился. Его власть, что я уже надкусила ранее, начала вливаться в меня не потоком — цунами, что смыло всё на своём пути.

Магия весны, сила над жизнью и ростом, что копилась тысячелетия в его роду, передавалась от короля к королю, росла и крепла с каждым поколением.

Она пылала.

Жгла изнутри невыносимым огнём, кипятила кровь в венах, заставляла кожу светиться изумрудным светом.

Но вместе с мощью хлынули и воспоминания.

Его воспоминания.

Они обрушились лавиной, разрозненные, яркие, живые, заполняли разум образами, что не были моими:

Коронация. Отец протягивает корону из шипов и роз. «Весна требует крови, сын мой. Помни это». Шипы впиваются в кожу лба, кровь стекает по вискам, но боли нет — только власть, пьянящая и абсолютная.

***

Первая казнь. Предатель на коленях. Лозы обвивают тело, прорастают изнутри. Крики. Такие сладкие крики. Возбуждение смешивается с властью, создаёт опьяняющий коктейль.

***

Женщина в его постели красивая, но скучная. Слёзы не возбуждают, мольбы не радуют. Отсылает прочь. «Приведите мне ту, что сопротивляется».

***

Близнецы — маленькие, ещё дети. Учит их держать плеть правильно. «Боль — это искусство, мальчики. Надо знать, где ударить, чтобы сломать дух, но не тело».

***

Тысячи лиц. Тысячи жертв. Боль, страх, унижение, что он причинял веками, складывались в мозаику чудовищности.

***

И под всем этим — пустота. Абсолютная, леденящая. Он не чувствовал ничего и никогда. Только во время чужих страданий что-то внутри оживало на короткие мгновения.

***

Воспоминания резали сознание, оставляли шрамы, что никогда не заживут.

Я видела, каким монстром он был. Чувствовала его удовольствие от чужих мук. Понимала, что сама стала продолжением его наследия.

Цена силы.

Магия весны смешивалась с некромантией в моих венах — два противоположных начала, что не должны были существовать вместе, сливались в нечто новое, чудовищное.

Жизнь и смерть.

Весна и тьма.

Рождение и конец.

Они боролись за господство, разрывали изнутри, и каждая клетка тела кричала от боли, но я продолжала пить.

Потому что сила — единственное, что может вернуть Морикая.

Даже если она превратит меня в монстра. Даже если я стану тем, что ненавижу. За него — я заплачу любую цену.

Зал вновь содрогнулся, словно от землетрясения. Стены трескались с оглушительным грохотом, новые трещины побежали по камню паутиной.

Потолок начал рушиться — куски старой кладки падали вниз, разбивались о пол с грохотом.

Земля под дворцом откликнулась на призыв новой силы — корни вырывались наружу, обвивали фундамент, взламывали камень.

Дориан дёрнулся подо мной слабо, в последний раз. Руки толкнули мои плечи без силы, попытка была жалкой, бесполезной. Захрипел, звук вышел булькающим, полным крови и агонии.

Я подняла голову, посмотрела ему в лицо.

В серебристо-зелёных глазах, что тускнели с каждой секундой, я увидела последнюю эмоцию.

Гордость.

Губы дрогнули, попытались сформировать слово.

«Ш-шедевр...»

Потом руки обмякли окончательно и упали безвольно на пол. Сердце остановилось — я почувствовала, как оборвался пульс под моими губами, как тело под моими руками стало просто мясом.

Я продолжала пить, пока не осталось ничего.

Пока вены не опустели. Пока тело не стало холодным, пустой оболочкой, что когда-то правила этим двором.

Наконец отстранилась, тяжело дыша.

Посмотрела на свои руки — они светились изумрудным светом, переплетённым с чёрными нитями некромантии. Под кожей двигались тени и лозы, боролись, сплетались, создавали новый узор власти.

***

Я поднялась медленно и с трудом. Мир качнулся перед глазами, но устояла.

Зал лежал в руинах. Тела везде — на полу, под обломками, в объятиях мертвецов. Кровь залила пол, текла между плитами реками. Запах смерти, крови и разложения заполнял воздух.

Но битва ещё не закончилась.

Близнецы.

Элсоран и Азриан стояли у дальней стены, окружённые грудой тел — мертвецов, что они успели порубить. Оба израненные, одежды разорваны, кровь текла из десятков ран. Один хромал, опирался на меч. У второго рука висела под неестественным углом.

Но они стояли. И смотрели на меня чёрными пустыми глазами, полными ненависти.

— За отца, — прошептал один.

— За короля, — добавил второй.

Они двинулись на меня — медленно, прихрамывая, но решительно. Мечи подняли, лезвия блестели в свете догорающих свечей.

Я посмотрела на них, и вторая сила — весна, магия Дориана, что теперь текла в моих венах, — откликнулась на призыв.

Подняла руку, и земля под ногами близнецов взорвалась.

Лозы вырвались наружу — толстые, колючие, они росли с невероятной скоростью, оплели лодыжки обоих, дёрнули вниз с такой силой, что кости хрустнули.

Близнецы упали, рухнули на колени с криками боли. Попытались вырваться, рубить лозы мечами, но растения росли быстрее — оплетали руки, ноги, шею, обвивали, сжимали, душили.

Я шагнула ближе, остановилась перед ними. Посмотрела в чёрные пустые глаза, что когда-то наблюдали за моей болью с наслаждением.

— За каждую боль, — прошептала я, и голос вышел чужим, полным силы двух энергий. — За каждый удар. За каждую слезу. За каждый крик, что вы вырвали из меня. За каждую каплю крови. За искру, что вы убили.

Сжала пальцы в кулак, и лозы откликнулись.

Вонзились в их тела — сквозь кожу, что разорвалась, сквозь мышцы, что сопротивлялись, сквозь кости, что трещали под давлением. Начали расти изнутри, пускать корни, превращая живую плоть в почву, в питательную среду для нового роста.

Близнецы закричали — долго, пронзительно, надрывно, голоса слились в один нечеловеческий вой агонии. Но крики оборвались внезапно, когда изо ртов полезли стебли роз.

Они прорастали сквозь язык, горло, пробивались между зубов. Толстые стебли, покрытые шипами, обвивали кости изнутри, укореняли их на месте, превращали скелет в опору для роста.

Кожа лопалась, и сквозь разрывы пробивались новые побеги — листья, бутоны, шипы. Кровь смешивалась с соком растений, окрашивала лепестки в кроваво-красный цвет.

Через несколько мучительных секунд вместо двух фейри стояли две живые статуи из переплетённых лоз, шипов и роз, что продолжали расти, цвести, превращая их тела в вечную тюрьму, в живой памятник их преступлениям.

Только глаза остались живыми — чёрные, широко распахнутые, полные невыносимого ужаса и боли. Они не могли двигаться, не могли кричать, не могли даже моргнуть. Только чувствовать, как розы растут изнутри, прорастают сквозь каждую частичку, каждый слой, медленно и мучительно.

Навечно.

— Вот ваша награда, — прошептала я им в лица. — За то, что вы сделали со мной. За то, что забрали у меня.

Развернулась и пошла прочь, оставив их стоять среди руин, вечными стражами мёртвого зала.

Из всех, кто был здесь живым, остался только один.

Талвинор.

Он стоял у дальней стены среди руин и трупов, одежда забрызгана кровью, но на бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Смотрел на меня спокойно, без страха, без осуждения.

Я остановилась, посмотрела на него, и ярость поднялась снова — тупая, тяжёлая. Он помог, он держал меня, пока Дориан...

Но Талвинор поднял руку медленно, ладонью вперёд, в древнем жесте мира.

— Я служил дому, — сказал он ровно, и голос был полон достоинства. — Не королю. Весеннему Двору, а не тому, кто сидит на троне. Такова традиция моего рода — дворецкие О'Дарли служат земле, корням, самой сути этого места. Короли приходят и уходят. Дом остаётся.

Пауза, и он посмотрел на меня долго, оценивающе, словно видел что-то, что я сама в себе не видела.

— Ты убила тирана. Освободила двор от гнёта, что длился три тысячи лет. От короля, что правил кровью, страхом и болью. Ты принесла смерть тому, кто смертью же и сеял.

Медленно, с величественным достоинством, опустился на одно колено среди крови и обломков. Склонил голову, и рука легла на сердце — древний ритуал признания нового правителя.

— Приветствую тебя, моя новая королева, — голос прозвучал торжественно, полным древнего обряда, что видел смену десятков правителей. — Верена О'Киф, Королева Шипов. Королева Весны и Возрождения. Повелительница Жизни и Смерти.

Ирония в титуле резала острее любого клинка. Весна и возрождение посреди моря крови, среди сотен трупов, в руинах рухнувшего дворца. Но в словах была правда, горькая и абсолютная.

Старое умерло. Что-то новое родилось из пепла и крови.

Я шагнула к трону медленно, каждый шаг оставлял кровавый след на разбитом мраморе. Поднялась по ступеням, скользким от крови Дориана, что ещё не успела высохнуть. Развернулась и села на трон — не спеша, с достоинством, что не соответствовало израненному телу, которое благодаря магии весны начало исцеляться.

Древесина впилась в разорванную спину, шипы на подлокотниках царапнули ладони, но я не чувствовала боли.

Тело Дориана лежало у подножия трона — бледное, опустошённое, с разорванным горлом.

Я лениво, почти равнодушно пнула его ногой, и оно скатилось вниз, рухнуло в лужу собственной крови с глухим мокрым всплеском.

Смех вырвался неожиданно. Сначала тихий, потом громче, истеричнее, граничащий с рыданиями.

Я сидела на троне голая, в крови — своей и чужой, — и смеялась, потому что смеяться было легче, чем осознавать.

Я королева. Королева руин и трупов.

Что-то тяжёлое легло на голову, царапнуло кожу шипами. Я слабо подняла руку, коснулась пальцами.

Ветви, розы, шипы. Они переплелись, выросли сами из магии весны, что бушевала внутри неконтролируемо, искала выход.

Корона.

Живая корона из шипов и кроваво-красных роз венчала мою голову.

Я была коронована собственной силой посреди моря крови.

Смех перешёл в рыдания, рыдания — обратно в смех, и я не могла остановиться, не могла...

Грохот распахнутых дверей ударил по ушам, оборвал истерику.

Смех застыл на губах. Тишина упала абсолютная, давящая.

Я медленно подняла взгляд.

И увидела их.

***

Процессия вошла в зал строем — чётким, военным, безупречным.

Двадцать воинов в чёрных доспехах, что поглощали свет свечей. Плащи развевались за спинами бесшумно. Шлемы закрывали лица полностью, оставляя видны только глаза — холодные, как зимняя ночь.

Они шли синхронно, сапоги стучали по разбитому мрамору в едином ритме, и звук разносился эхом по мёртвому залу.

Остановились у входа. Замерли, как статуи.

И тогда он вошёл.

Король Тьмы.

Высокий — на голову выше воинов. Широкоплечий. В доспехах из чёрного металла, что переливался тёмно-синим отливом в свете догорающих свечей. Плащ из тяжёлого бархата волочился по полу, собирал пыль, пепел и кровь. Корона из чёрного металла с острыми шипами венчала голову.

Лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в суровую линию. Глаза — серебряные, точь-в-точь как у Морикая, но холодные, пустые, в них не плескалось ничего живого.

Без крыльев. Спина ровная, прямая, закованная в чёрные пластины доспехов.

Он остановился на пороге. Посмотрел на зал.

Молчание.

Ни один воин не пошевелился. Никто не вздохнул.

Я не дышала, вцепившись в подлокотники трона так сильно, что шипы впились в ладони, оставили новые порезы.

Взгляд короля скользнул по руинам медленно, методично, оценивающе — профессионал, что читает поле боя.

По трещинам в стенах и потолке, откуда осыпалась штукатурка.

По телам, что усеивали пол — сотни трупов фейри, солдат, слуг.

По лужам крови, что залили мрамор, текли между плитами тёмными реками.

По близнецам-статуям из роз и шипов, что стояли у дальней стены с широко распахнутыми живыми глазами, полными вечного ужаса.

По телу Дориана у подножия трона — бледному, опустошённому, с разорванным горлом.

По мне — голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.

Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.

Взгляд короля двинулся дальше — к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.

К статуе.

Я видела, как что-то дрогнуло в серебряных глазах — что-то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.

Боль.

Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте — никто не последовал за королём.

Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.

Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность — тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.

Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.

Встал перед статуей и протянул руку — медленно, почти неуверенно, что было странно видеть у такого могущественного существа. Пальцы коснулись каменной щеки, скользнули вниз к застывшим губам.

Холодный камень. Мёртвый.

Рука дрогнула, пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались.

Он обошёл статую, изучая каждую деталь — протянутые руки, клинок в груди, лицо, застывшее в боли, — остановился сзади и посмотрел на каменные крылья.

На проклятие, что он сам наложил когда-то в гневе.

Рука поднялась, легла на мёртвый камень и замерла там в безмолвном признании вины.

Потом обошёл обратно, встал перед лицом сына и посмотрел в каменные глаза, что смотрели мимо него — на трон, на меня, на того, кого он любил в последние мгновения жизни.

Наклонился ближе, прижал лоб к холодному камню лба статуи и закрыл глаза. Губы шевельнулись беззвучно — слова, что никто не услышал, молитва или прощание, что пришло слишком поздно.

Постоял так долгую минуту, потом отстранился, выпрямился, и лицо снова стало каменной маской.

Сошёл с возвышения, развернулся и посмотрел на меня через зал — серебро в серебро, холод в пустоту.

Он изучал меня долго и молча: смертную девушку, сломленную и истекающую кровью, коронованную шипами, сидящую на троне среди моря трупов. Убийцу Дориана. Новую королеву. Или, может быть, просто ту, кого любил его сын.

Медленно кивнул — один раз, едва заметно, и жест был полон уважения, признания, понимания того, что здесь произошло.

Потом развернулся и размеренно пошёл к выходу держа спину неестественно прямо. У порога остановился, обернулся через плечо и посмотрел на статую в последний раз.

— Я не желал ему смерти, — голос прозвучал тихо, но разнёсся по залу гулким эхом. — Ехал вернуть. Не убить. Вернуть домой.

Пауза, и что-то в голосе надломилось — едва заметно, но я услышала.

— Опоздал.

Он шагнул за порог, и воины двинулись за ним синхронно — развернулись строем, и сапоги застучали по камню в едином ритме. Процессия покинула зал так же бесшумно, как вошла, и двери закрылись с глухим стуком.

Тишина вернулась, тяжёлая и абсолютная.

Я сидела на троне, смотрела на закрытые двери, и слёзы текли сами — беззвучные, горячие, за всех нас, кто опоздал спасти тех, кого любили.

Затем медленно протянула руку вперёд — через пространство зала, через реку крови, что разделяла нас. Зеркально его жесту. Словно наши пальцы могли соприкоснуться сквозь воздух и смерть.

— Прости, — прошептала я, и голос надломился впервые за всю эту ночь. — Я не смогла спасти тебя. Не смогла сказать правду, когда это было важно. Не смогла защитить то, что ты оставил во мне.

Слеза упала на мою руку и смыла каплю крови Дориана, оставив чистое пятнышко кожи у сгиба локтя.

И там, где она коснулась, вспыхнула серебряная искра — яркая, живая, пульсирующая.

Метка.

Я посмотрела на руку. Под слоем запёкшейся грязи и крови светились тонкие линии — кружева тьмы и серебра, узор, что он нарисовал своей магией в последнюю ночь, когда мир ещё был целым.

Защитная метка.

Она всё ещё жива, пульсирует в такт моему сердцу, светится мягким светом в темноте разрушенного зала.

Связь не умерла.

Даже когда он стал камнем. Даже когда его сердце остановилось. Даже когда он думал, что я предала.

Метка живёт.

А значит... где-то в этом камне... он тоже ещё жив.

Я подняла окровавленную руку выше — медленно, с усилием, — пальцы дрожали от усталости и боли, но я держала её твёрдо.

Голос вырвался из груди — хриплый, надломленный, но полный такой силы, что стены зала содрогнулись.

— Клянусь своей кровью, что пролилась этой ночью.

Кровь, что текла по руке, вспыхнула — изумрудным и чёрным, жизнь и смерть слились в одно пламя.

— Клянусь своей силой, что родилась из боли и ярости.

Земля под троном затряслась, лозы вырвались из трещин в полу, обвили подножие, словно закрепляя клятву в самой сути этого места.

— Клянусь своим троном, что взяла кровью и местью.

Мертвецы в зале опустились на колени — все, как один, в знак признания новой королевы и её слов.

— Я верну тебя, Морикай. Принц Тьмы. Каратель. Мой любимый.

Голос сорвался на последнем слове, но я продолжала, выплёвывая каждое слово как проклятие, как обещание, как молитву:

— Даже если придётся разорвать завесу между мирами. Даже если придётся поднять всех мёртвых этой земли. Даже если придётся отдать то, что от меня осталось.

Серебряная метка на запястье вспыхнула ярче — так ярко, что свет разлился по залу, отразился в каменных глазах статуи.

И на секунду — всего одно мгновение — мне показалось, что каменные пальцы дрогнули, потянулись ко мне навстречу.

Он слышит.

— Я найду способ, — прошептала я, и слёзы текли свободно теперь, смывали кровь с лица. — Клянусь тебе. Клянусь нам. Клянусь тому, что мы потеряли.

Ладонь сжалась в кулак, прижалась к груди — там, где должно было биться сердце, но теперь была только зияющая рана и ярость.

— Жди меня. Где бы ты ни был — в камне, за завесой, в царстве мёртвых — жди. Я приду за тобой.

Последние силы покинули меня разом. Ноги подкосились, руки обмякли, и мир поплыл перед глазами, потерял фокус, превратился в размытое пятно серых камней, красной крови и мёртвых лиц.

Темнота накрыла меня волной — мягкой, убаюкивающей, обещающей покой и забвение после бесконечной боли.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в небытие — серая статуя в центре разрушенного зала, окружённая морем крови и тел, с протянутой ко мне рукой.

И серебряная искра на моей коже, что продолжала светиться в темноте, пульсировать, жить.

Связь не разорвана.

Клятва дана.

Начинается охота за способом вернуть мёртвого.

Темнота поглотила всё.