Лужайка встретила меня светом заката — золотым, густым, окрашивающим всё в медовые и янтарные оттенки, превращая мир в чужой сон.

Морикай уже ждал.

Стоял у края поляны, спиной к лесу, в руках корзина, полная до краёв. Когда увидел меня, всё его тело дрогнуло — плечи распрямились, крылья непроизвольно расправились, и на лице отразилось такое облегчение, что сердце болезненно сжалось.

Он шагнул навстречу быстро, преодолел расстояние в несколько длинных шагов. Свободная рука потянулась, коснулась моего плеча, сжала крепко — убеждаясь, что я настоящая, живая и целая.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал. — Я весь день боялся... что если испытание...

Он не договорил, только притянул меня к себе одной рукой и прижался лбом к моему. Наше дыхание смешалось — его быстрое, шумное, моё застывшее где-то в груди.

— Ты цела? — спросил он встревоженно, и руки скользнули по моим плечам, по рукам, ощупывая в поисках ран.

— Я цела, — солгала я, и голос вышел ровнее, чем ожидала, почти убедительно. — Всё хорошо.

Морикай протяжно и с облегчением выдохнул. Плечи опустились, напряжение стекло, оставив только усталость.

— Хорошо, — прошептал он и поцеловал меня в лоб — лёгкое прикосновение, нежное, полное невероятной теплоты.

Дориан появился из ниоткуда в центре лужайки в облаке изумрудного дыма, на лице широкая улыбка, а руки приветственно раскинуты.

— А вот и наши герои! — голос разнёсся над поляной весело. — Оба целы, оба с полными корзинами! Прекрасно!

Он подошёл, заглянул в мою корзину, потом в корзину Морикая и одобрительно кивнул.

— Отличный выбор у обоих. Все съедобные. — Взгляд скользнул на меня. — Похоже кто-то, хорошо разбирается в дарах подгорья.

Морикай бросил быстрый взгляд на мою корзину, и на губах появилась лёгкая улыбка.

— Ты молодец, — сказал он тихо, с гордостью. — Хороший выбор. Я в тебе не сомневался.

Он замолчал, но я прочла всё в его взгляде.

Он доверяет мне. А Дориан ждёт, когда я сделаю выбор. Слова из леса эхом отдавались в голове: «Король Тьмы уже в пути.» Если это правда, времени не осталось.

Геас напомнил о себе лёгким покалыванием в горле.

Дориан хлопнул в ладоши, и слуги появились, взяли корзины, начали раскладывать ягоды на тарелки красиво, словно это был пир, а не испытание.

— Финальная часть четвёртого испытания! — объявил Дориан торжественно. — Накормите друг друга тем, что собрали!

Морикай взял горсть фиолетовых ягод и протянул мне с мягкой улыбкой.

Я взяла их словно во сне, положила в рот, разжевала.

Не почувствовала вкуса – всё было как сквозь туман: далёкое, размытое, словно происходило не со мной, а с кем-то другим, кого я наблюдала со стороны.

Звуки доходили приглушённо — смех фейри, музыка вдалеке, журчание фонтана. Всё смешалось в один гул, заполнявший голову ватой.

— Верена?

Голос вырвал меня из пелены, и я моргнула.

Морикай смотрел внимательно, нахмурившись. Рука на столе легла поверх моей.

— С тобой всё в порядке? — спросил он тихо, наклоняясь ближе. — Ты какая-то... отсутствующая. Что случилось в лесу?

Геас сжал горло предупреждающе — сильнее, больнее, напоминая.

— Ничего, — солгала я, и голос вышел ровным и мёртвым. — Просто устала. Целый день на жаре... это много.

Он не поверил — я видела по тому, как сузились серебряные глаза, как напряглась челюсть, — но не стал давить, только сжал мою руку крепче.

— Хорошо, — сказал тихо, но в голосе слышалось сомнение. — Потом поговорим. Наедине.

Я зачерпнула горсть своих ягод — золотистых, пахнущих мёдом, — и протянула ему.

Он взял без раздумий, не проверяя, не нюхая, бросил в рот и разжевал. На лице не было ни тени сомнения.

Тарелки опустели так быстро, что я не заметила — всё слилось в одно отстранённое движение.

Дориан захлопал в ладоши, и звук был резким, отрывистым.

— Прекрасно! Четвёртое испытание пройдено! Четыре дня позади!

Пауза, и взгляд скользнул между нами, остановился на мне.

— Одно испытание впереди. Последнее.

Морикай напрягся, и я почувствовала, как его рука сжала мою ещё сильнее.

— Но сегодня! — голос стал мягче, почти сочувственным. — Сегодня вы заслужили отдых. Знаю, вы оба устали. Четыре дня испытаний — это немало даже для фейри.

Он сделал шаг ближе, и руки раскинулись в приглашающем жесте.

— Поэтому прошу вас... — пауза, — ...посетите бал сегодня вечером. Последний перед финальным испытанием. Обещаю — никаких игр, никаких ловушек. Только танцы, вино, музыка. Просто... праздник.

Морикай резко поднялся, отодвинув стул.

— Она устала, — голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Нам нужно...

Дориан фыркнул, обрывая на полуслове:

— Через пару часов жду вас в большом зале.

Он развернулся, и изумрудный дым начал окутывать его фигуру.

— А, и ещё, — голос донёсся из дыма, уже растворяясь. — Наденьте что-нибудь... праздничное. Это особенный вечер.

***

Платье ждало меня на кровати — Дориан позаботился, конечно же.

Чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью. Тонкие линии складывались в узор, который я узнала не сразу: костяные ветви, терновник. Символы некромантии — чёрный и серебряный, смерть и магия. Он одевает меня в то, кто я есть — и в то, кем хочет меня видеть.

— Я помогу, — сказал Морикай тихо.

Я повернулась к нему спиной, собрала волосы, и его пальцы коснулись шнуровки — осторожно, медленно, словно у нас впереди была целая ночь, целая жизнь, вечность.

Каждое прикосновение обжигало нежностью.

Запомни это. Запомни его руки. После сегодняшней ночи он не захочет к тебе прикасаться.

— Верена.

— М-м?

— Ты дрожишь.

— Замёрзла, — солгала я, и ложь прошла легко, потому что была почти правдой: холод сидел внутри, под рёбрами, и не уходил с самого леса.

Он закончил со шнуровкой, но рук не убрал — опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала спиной его тепло, грозу и хвою, и что-то ещё.

Камень.

Он попытался скрыть это — выровнял дыхание, расправил плечи, — но я услышала: короткий, сдавленный выдох сквозь зубы, когда каменное крыло качнулось за его спиной.

Оно стало тяжелее. Ещё тяжелее, чем утром.

Дориан не лгал.

— Больно? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет.

Теперь солгал он. И мы оба это знали, и оба промолчали, потому что так было проще — стоять в тишине, его ладони на моих плечах, моё сердце где-то в горле, и притворяться, что впереди просто бал.

В зеркале напротив отражались двое.

Красивые и обречённые.

— Эй, — Морикай развернул меня к себе, взял лицо в ладони, и серебряные глаза искали мои. — Один вечер. Танцы, вино, музыка — его слова. А завтра последнее испытание, и всё закончится. Мы уйдём отсюда. Куда захочешь.

— Куда захочу, — эхом повторила я.

— Хоть на край мира.

На краю мира тебя ждёт камень, Морикай. Я видела, мне показали.

Геас лениво шевельнулся в горле — напоминание, ошейник, поводок.

Я встала на цыпочки и поцеловала его — отчаянно, жадно, так, как целуют в последний раз, и если он почувствовал в этом поцелуе прощание, то не понял. Только притянул меня ближе, и живое крыло укрыло нас обоих от всего мира.

От всего, кроме меня самой.

***

Бальный зал встретил нас светом тысячи свечей, горевших в хрустальных люстрах, отражавшихся в зеркалах, создававших иллюзию бесконечного пространства, где свет плясал и множился, превращая всё вокруг в золотую клетку.

Музыка лилась медленно, почти меланхолично — арфы переплетались с флейтами, и мелодия звучала как прощальная песня, как что-то заканчивающееся.

Фейри кружились в танце, яркие пятна шёлка и бархата сливались в калейдоскоп. Смех звенел, бокалы звякали. Весь этот гул заполнял пространство, давил на виски, не давал сосредоточиться.

Воздух был тяжёлым от запахов: вино, пряности, жареное мясо, сладкая выпечка, громоздившаяся на столах вдоль стен. Цветы, свисавшие гирляндами с потолка, источали удушливый аромат роз и жасмина.

Рука Морикая не отпускала мою — пальцы переплетены крепко, и тепло его ладони просачивалось сквозь тонкую перчатку, заземляло, не давало сорваться в панику, нараставшую с каждой секундой.

Он повёл меня вглубь зала, мимо танцующих пар, и я ощущала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, жадные до зрелища, — но не поднимала глаз, не хотела видеть, как они смотрят, что шепчут за спиной.

Платье, подаренное Дорианом, было простым по меркам фейри — чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью, без драгоценностей, только тонкие узоры, складывавшиеся в символы некромантии. Но ткань была мягкой, приятной к коже, и двигаться в нём было легко, словно я была одета в ночь.

Волосы я оставила распущенными, только убрала несколько прядей назад, закрепив их простой заколкой, и никакой короны, никаких украшений — сегодня я не пленница, не участница испытаний, просто девушка на балу.

Морикай был одет в чёрное — рубашка из тонкой ткани, облегавшая торс и подчёркивавшая широкие плечи, чёрные штаны, высокие сапоги, и плащ, свисавший с одного плеча и скрывавший каменное крыло. Волосы убраны назад небрежно, открывая лицо, и в свете свечей серебряные глаза казались ярче, пронзительнее.

Мы остановились у края танцпола, и он развернулся ко мне, посмотрел внимательно.

— Ты уверена, что хочешь остаться? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, чтобы только я слышала. — Мы можем уйти. Сейчас. Плевать на Дориана и его бал.

Нет. Мы не можем. Мне нужно узнать правду. Проверить.

— Останемся, — сказала я, и голос вышел тверже, чем ожидала. — Хотя бы ненадолго.

Он нахмурился, но кивнул, и его рука легла мне на талию — защитно, собственнически, давая всем понять: она со мной, не подходите.

Дориан стоял у дальней стены, бокал вина в руке, одетый в костюм из изумрудного бархата, расшитый золотом, и корона из живых веток и цветов венчала голову. Когда наши взгляды встретились через зал, он поднял бокал в приветствии — лёгкий жест, почти дружеский, — и улыбнулся.

Он ждал и наблюдал.

Желудок сжался холодным узлом.

Музыка сменилась — стала быстрее, ритмичнее, и несколько новых пар вышли на танцпол, закружились в вальсе.

Морикай посмотрел на меня, и на губах появилась мягкая улыбка.

— Потанцуешь со мной? — спросил он, и в голосе слышалась надежда, лёгкость, причинявшая больше боли, чем любая рана.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он повёл меня на середину зала, и рука легла мне на талию — крепко, уверенно, — вторая сжала мою ладонь, и мы начали двигаться в такт музыке.

Мир сузился до него — до тепла его руки на моей спине, до взгляда, не отрывавшегося от моего лица, до запаха, окутывавшего, успокаивавшего и разбивавшего одновременно.

Мы кружились, и я ощущала, как платье развевается вокруг ног, как пол под ногами был гладким, холодным сквозь тонкие туфли, как свет свечей скользил по его лицу, создавая игру света и тени.

— Знаешь, — начал он тихо, и голос был таким тёплым, что что-то внутри треснуло, — я давно потерял надежду. Смирился с тем, что проклятие заберёт меня медленно, что жизнь просто... утратила краски. Стала чёрно-белой. Пустой.

Он притянул меня ближе, так что я чувствовала каждое его слово вибрацией в груди.

— Но потом появилась ты. — Пауза. — И всё вернулось. Цвета, звуки, вкус. Желание жить по-настоящему, а не влачить существование в ожидании конца.

Дыхание оборвалось, застряло где-то в горле комом.

Не говори так. Пожалуйста, не говори.

— Морикай... — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Тише, — прошептал он, и губы коснулись моего виска — лёгкое прикосновение, нежное. — Знаю, ты устала. Знаю, что четыре ночи выжали всё. Но завтра... завтра мы пройдём последнее и уйдём отсюда.

Он развернул меня в танце — резко, изящно, — и я закружилась, подол платья взметнулся шёлковым облаком. Когда он поймал меня обратно, притянул к себе одним уверенным движением, мир сузился до его лица.

— Обещаю, — добавил он тихо, и голос стал серьёзнее, глубже, — сколько бы мне ни осталось — я буду защищать тебя. Всегда.

Его рука скользнула к моему локтю, осторожно отвернула край длинной перчатки у сгиба, обнажая бледную кожу, и пальцы невесомо коснулись — почти не ощутимо, как дыхание ветра.

Под его прикосновением вспыхнули серебряные искры, рассыпались по коже тысячей крошечных звёзд, и я почувствовала тепло — мягкое, пульсирующее, разливавшееся от точки касания.

На моих глазах начал проявляться узор. Тонкие линии из переплетённых кружев тьмы и серебра вырисовывались медленно, складывались в сложный орнамент: вьющиеся лозы, обвивавшие локоть, крылья, раскрывавшиеся от сгиба локтя вниз, и в центре — символ, которого я не знала, но чувствовала всем существом.

Защита, принадлежность, его.

— Я знаю, — начал он тихо, не отрывая взгляда от узора, рождавшегося под его пальцами, — у меня нет ничего. Нет короны, нет дома, к которому можно вернуться. Нет рода, что встанет за моей спиной, нет имени, внушающего страх или уважение. Я изгнанник. Проклятый.

Пауза, и пальцы сжали мою руку крепче.

— Но у меня есть это, — голос стал тверже. — Моя метка. Моя клятва, вплетённая в магию крови. Пока я жив, она будет защищать тебя — как талисман, как щит, как...

Он поднял взгляд, встретился с моим.

— Как обещание, что ты не одна. Никогда больше не будешь одна.

Узор завершился — последняя линия легла на место, на секунду засветилась ярче, потом потускнела, впиталась в кожу, оставив только тонкий серебристый след, переливавшийся в свете свечей.

Морикай осторожно опустил край перчатки обратно, скрывая метку, но я всё ещё чувствовала её — тёплую, живую, пульсирующую в такт моему сердцебиению.

Музыка замедлилась, стала тише, и танец подходил к концу.

Морикай остановился, не отпуская меня, и на лице играла мягкая улыбка.

Слёзы жгли глаза, но я отчаянно заморгала, не давая им пролиться.

Он дал мне защиту. Часть себя. Обещание.

А я собираюсь через час разбить ему сердце.

Что-то внутри разорвалось окончательно.

— Вина, — вырвалось хрипло, и голос прозвучал чужим. — Пить хочется.

Морикай нахмурился, посмотрел внимательно, словно пытаясь прочесть что-то в моём лице, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он мягко. — Сейчас принесу.

Он отпустил меня неохотно, пальцы скользнули по моей руке медленно, словно не хотели отпускать, и отошёл к столу, где слуги разливали напитки, оставив меня одну на краю танцпола. В этот момент я почувствовала присутствие за спиной.

— Решилась? — Дориан оказался рядом в мгновение ока, говорил почти не шевеля губами, глядя в зал поверх моей головы.

— Докажи, — сказала я. — Докажи, что его отец едет сюда. Иначе никакой сделки.

— Подозрительность. Растёшь на глазах, — в голосе скользнуло одобрение, и желудок сжался от отвращения. — Бокал.

— Что?

— Возьми мой бокал и посмотри, Верена.

Я опустила глаза.

Вино в бокале перестало быть вином — поверхность разгладилась в чёрное зеркало, и в нём проступило: дорога сквозь мёртвый лес, и по дороге — тьма. Не армия. Хуже. Тьма, двигавшаяся, как живая, и в сердце её — всадник на чём-то, что не было лошадью, и корона на его голове была из того же камня, пожиравшего крыло Морикая.

Всадник поднял голову. Посмотрел сквозь видение, сквозь бокал, сквозь меня, и я узнала эти глаза, потому что видела их каждый день.

Серебряные. Только мёртвые.

— Он пересёк границу Осени сегодня на закате, — сказал Дориан тихо. — К рассвету будет здесь. Двор гудит слухами, шпионы повсюду... — кажется, он вздохнул с искренним сожалением. — Я не успел этому помешать.

Видение растаяло. В бокале снова плескалось вино — красное, как кровь.

— Время, Верена, — Дориан забрал бокал из моих онемевших пальцев. — Морикай возвращается. У тебя время до полуночи. Потом я уже ничем не смогу помочь — ни ему, ни тебе.

Он растворился в толпе.

А я стояла посреди сияющего зала, и музыка играла, и фейри смеялись, и Морикай шёл ко мне через зал с бокалом вина и улыбкой — последней своей улыбкой, хотя ещё не знал об этом.

Прости меня.

Прости меня, любовь моя, и возненавидь — так тебе будет легче.

Часы над тронным возвышением показывали четверть двенадцатого.

***

Морикай остановился передо мной, протянул бокал с вином.

— Вот, — сказал он мягко. — Как просила. Лучшее вино из погребов Дориана. — Пауза, и взгляд стал внимательнее. — Ты бледная. Может, лучше выйдем? Подышишь свежим воздухом?

Я взяла бокал дрожащими пальцами, но не пригубила. Просто держала, чувствуя, как холодное стекло через перчатку обжигает ладонь.

— Нам нужно поговорить, — голос вышел тише, чем хотелось. — Сейчас, наедине.

Улыбка на его лице мгновенно померкла. Что-то в моём тоне, в том, как я смотрела на него — или не смотрела, — заставило тревогу вспыхнуть в серебряных глазах.

— Верена? — Он поставил свой бокал на ближайший стол, шагнул ближе. — Что случилось? Что тебе сказал Дориан?

Геас предупреждающе сжал горло.

— Не здесь, — выдавила я. — Пожалуйста.

Морикай посмотрел на меня долго, изучающе, словно пытаясь прочесть правду в моих глазах, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Идём.

Он взял мою руку — осторожно, бережно, как что-то хрупкое, что может разбиться от неосторожного прикосновения, — и повёл к выходу, прочь от музыки, смеха, света.

В сад, где было тихо и безлюдно, и только в центре мирно журчал фонтан.

Одна из лун висела над головой — яркая, полная, заливала всё серебристым светом, и тени от деревьев ложились на дорожки причудливыми узорами.

Морикай остановился у края фонтана, развернулся ко мне, и руки легли мне на плечи.

— Верена, — начал он серьёзно, — что бы ни случилось, что бы ни сказал Дориан — знай, что я с тобой. Всегда.

Сердце разрывалось на части.

Прости. Прости за то, что сделаю.

Я отстранилась, вырвалась из его рук, отступила на шаг.

— Морикай, — голос вышел тихим, надломленным. — Нам... нам нужно поговорить. О нас.

— О чём именно? — спросил он, и голос стал жёстче.

Я обхватила себя руками, не в силах смотреть ему в глаза.

— О том, что между нами. О том, что это... это было ошибкой.

Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только журчанием фонтана.

— Что ты имеешь в виду? — голос был осторожным, напряжённым, полным чего-то, что пугало сильнее любого крика.

Слова застряли в горле, сердце колотиться быстрее, отчаяннее.

Скажи. Разбей ему сердце. Спаси ему жизнь.

Последний шанс.

Я подняла взгляд, встретила серебряные глаза, полные боли и надежды одновременно. И сказала то, что убило всё между нами.

***

— Я не могу больше этого делать, — слова вырвались надломленно, и каждое резало горло, как осколок стекла. — Нас. Я не могу... быть с тобой. Это было ошибкой. Всё это.

Пауза, и я заставила себя продолжить, вложить в голос холод, которого не чувствовала:

— Нам нужно расстаться. Каждому идти своей дорогой. Ты — к своей жизни, я — к своей. Без... без этого.

Рука дрогнула, обвела пространство между нами — жалкий жест, что должен был обозначить «нас», но получился просто пустота.

— Мы слишком разные. Ты — фейри, воин, Каратель. А я... я просто смертная. Это не могло закончиться ничем, кроме боли.

Он замер, словно я ударила его, и я видела, как что-то в его глазах погасло, сменилось непониманием, потом подозрением.

— Ты лжёшь, — сказал он ровно, но под спокойствием скользила сталь. — Я тебя знаю, Верена. Что он тебе сказал? Дориан? Что он предложил?

Геас сжал горло предупреждающе — сильнее, больнее, напоминая о цене правды.

— Никто мне ничего не говорил! — вырвалось громче, чем хотелось, и эхо отразилось от стен сада, разлетелось между деревьев. — Это моё решение! Моё!

Морикай шагнул ближе, протянул руку, но я отшатнулась.

— Не трогай меня.

Рука замерла в воздухе, и на лице отразилась боль — живая, острая, от которой в груди что-то треснуло.

— Верена... — прошептал он, и голос надломился. — Что бы ни случилось, мы можем...

— Нет, — перебила я, и голос был мёртвым, холодным, чужим. — Не можем. Потому что между нами ничего нет. Никогда не было.

Тишина упала как топор, тяжёлая и окончательная.

Он смотрел на меня, и я видела, как медленно, мучительно медленно он ломается на моих глазах, как трескается лёд на озере под первым теплом.

— Что ты сказала? — голос вышел хриплым, едва слышным.

— Я тебя использовала, — эти слова резали, как бритва, вырывались из горла с кровью, оставляя незаживающие раны. — Чтобы выжить. Чтобы пройти испытания. Ничего личного, Морикай. Просто... выживание. Ты же понимаешь? Каждая смертная сделала бы то же самое.

Он побледнел, словно вся кровь отхлынула от лица, и губы раскрылись, но звука не вышло.

— Нет, — выдавил он наконец. — Ты не... ты не можешь так думать. Я видел... Видел, как ты на меня смотришь. Как целуешь. Как...

— Ты видел то, что хотел видеть, — оборвала я, и голос был как лёд. — Я хорошая актриса, Морикай. Пришлось быть. Иначе бы не выжила ни здесь, ни в мире людей.

Он шагнул ближе, схватил меня за плечи — не больно, но отчаянно, пальцы впились в ткань платья, сжали так, что я чувствовала, как дрожат его руки.

— Смотри на меня, — скомандовал он, и голос хрипел от сдерживаемых эмоций. — Смотри мне в глаза и повтори. Если это правда — повтори, глядя мне в глаза.

Я подняла голову, встретила серебряные глаза, полные боли, надежды, любви, и душа разорвалась на части, кровоточила, не останавливаясь.

Прости. Боги, прости меня.

— Я. Не. Люблю. Тебя, — выдавила каждое слово отдельно, медленно, чётко, вкладывая в них всю ложь, на какую была способна. — Никогда не любила. Ты был... средством. Способом выжить и ничем больше.

Метка на сгибе локтя вспыхнула болью — жгучей, острой, словно раскалённое железо прижали к коже, — и я едва сдержала вскрик. Она чувствовала ложь, билась под кожей отчаянно, пыталась сопротивляться, потому что защитная метка не может существовать там, где нет доверия.

Морикай тоже почувствовал — я увидела, как он дёрнулся, как взгляд метнулся к моему локтю, скрытому перчаткой, и в глазах вспыхнуло понимание.

Она реагирует. Она говорит ему, что я вру.

Его руки разжались и безвольно упали.

Он отступил на шаг, потом ещё, словно от удара в грудь, и лицо его было таким... потерянным, опустошённым, что захотелось закричать, упасть на колени, сказать правду.

Но геас держал крепче любых цепей.

— Ты... — начал он, и голос дрожал. — Метка... она реагирует. Она чувствует ложь, Верена. Значит, ты...

— Нет! — оборвала я резко, отчаянно. — Она реагирует, потому что я не хочу её! Не хочу твою метку! Не хочу твоей защиты!

Ещё одна ложь. Ещё один удар в то, что осталось между нами.

Морикай замер, и последняя искра надежды в его глазах, что держалась вопреки всему, на миг затрепетала — и угасла.

— Понятно, — прошептал он, и голос был мёртвым, пустым, как эхо в заброшенном доме.

Я не выдержала.

Не выдержала смотреть на него, на то, как рушится всё, что между нами было, как любовь превращается в пепел у меня на глазах.

Развернулась и побежала — прочь из сада, мимо каменных статуй, смотревших слепыми глазами, по узким дорожкам между подстриженных живых изгородей, в коридоры дворца, куда угодно, только не видеть, как умирает свет в его серебряных глазах.

— Верена! — крик разнёсся за спиной — громкий, отчаянный, полный такой боли, что сердце разбилось окончательно, кровоточило. — Вернись!

Шаги — тяжёлые, быстрые, звук сапог по камню эхом отдавался в пустых коридорах. Он бежит за мной, но не догоняет, держится на расстоянии, словно боится подойти ближе, боится услышать ещё раз те слова, что убили всё.

Я свернула за угол, прижалась к холодной каменной стене, задыхаясь, и слёзы текли свободно, размывали мир, превращали свечи в расплывчатые пятна света.

— Верена, пожалуйста, — голос стал ближе, но всё ещё на расстоянии, и в нём слышалась мольба, что терзала душу. — Скажи мне правду. Что бы ни сказал тебе Дориан, что бы ни пообещал — мы справимся. Вместе. Как всегда. Слышишь?

Пауза, и я слышала его дыхание — рваное, тяжёлое, как у раненого зверя.

— Я знаю, что метка не лжёт. Знаю, что ты... что ты чувствуешь что-то. Просто поговори со мной. Пожалуйста.

Тишина протянулась — долгая, звенящая, нарушаемая только далёким журчанием фонтана в саду.

Потом тише, почти шёпотом, полным такого отчаяния и нежности одновременно, что дыхание остановилось:

— Верена...

Просто имя.

Но в том, как он его произнёс — с придыханием на последнем слоге, с надломом на первом, — было всё: мольба, боль, любовь, что не могла умереть даже после всех слов, что я швырнула ему в лицо.

Последнее, что держало меня, рухнуло.

Что я делаю?

Это безумие. Дориан — безумец. Может, он солгал про отца. Может, времени больше, чем он сказал.

Может, есть другой путь — всегда есть другой путь, если искать достаточно долго.

Не важно — отец, лабиринт, проклятие, всё к чертям.

Мы справимся. Вместе. Как справлялись с охотой, с масками, с тремя ночами ада.

Я не могу его потерять.

Не так. Не с этой ложью между нами.

Я оттолкнулась от стены, развернулась, сделала шаг обратно, открыла рот и тут рука схватила меня сзади — жёсткая, холодная, пальцы впились в плечо с такой силой, что кости заныли, — и вторая ладонь накрыла рот, перекрывая воздух, не давая издать ни звука.

Меня рывком затащили в нишу за тяжёлым гобеленом, спина ударилась о каменную стену так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

Талвинор.

Главный дворецкий смотрел на меня бесстрастно, и в чёрных глазах не отражалось ничего — ни сочувствия, ни злорадства, только холодное исполнение приказа.

Я отчаянно дёрнулась, попыталась вырваться, укусить руку, зажимавшую рот, закричать сквозь пальцы, но он держал крепко, как железные тиски.

Попыталась ударить, оттолкнуть, но тело металось в его хватке, как птица в силках, бесполезно, безнадёжно.

— Тише, миледи, — прошептал он без эмоций. — Приказ короля. Не усложняйте.

Я дёрнулась ещё сильнее, отчаяннее, и он вздохнул почти с сожалением.

— Прошу прощения.

Магия хлестнула волной — холодной, липкой, она обвилась вокруг тела невидимыми путами, и я мгновенно застыла, не в силах пошевелить даже пальцем.

Путы неподвижности.

Руки намертво прижаты вдоль тела, ноги не сгибаются, даже грудь почти не движется при дыхании, только поверхностные вдохи, не дающие задохнуться.

Талвинор развернул меня осторожно — магией, не касаясь больше, — так что я оказалась лицом к узкой щели между стеной и краем гобелена, откуда открывался вид на коридор.

И не могла отвести взгляд.

Не могла закрыть глаза.

Не могла даже моргнуть.

Могла только смотреть, скованная леденящим ужасом, заполнявшим всё — лёгкие, сердце, разум.

Морикай выбежал на звук борьбы — быстро, настороженно, рука инстинктивно потянулась к клинку, который висел на поясе.

— Верена? — позвал он, и голос был полон тревоги.

И из-за противоположного поворота, навстречу ему, выбежала... я.

Вторая Верена.

В том же чёрном платье с серебряной вышивкой, что развевалось за спиной. Волосы растрепаны так же, несколько прядей выбились из заколки, падали на лицо. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат, и вся она была воплощением отчаяния.

Морикай не заметил подмены. Он видел только меня — ту, что бежала к нему с протянутыми руками, плакала, и в каждом движении читалось раскаяние.

— Прости! — голос двойника был моим — надломленным, полным слёз и отчаяния. — Я солгала! Прости меня, прости! Я не хотела... не могла...

Лицо Морикая мгновенно преобразилось — боль смыло волной облегчения, такого яркого, что он буквально засветился изнутри.

— Я знал, — прошептал он хрипло, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Знал, что ты вернёшься. Ты не можешь не любить. Я видел это. Всегда видел.

Руки раскрылись, готовые подхватить, обнять, принять и простить.

Двойник бросился к нему — спотыкаясь, всхлипывая, — и Морикай подхватил, обнял крепко, отчаянно, одна рука обвилась вокруг талии, вторая легла на затылок, зарылась в волосы.

Лицо его уткнулось в волосы двойника, и я видела, как закрылись глаза, как всё тело расслабилось, отпустило напряжение, державшее последние минуты.

— Всё хорошо, — прошептал он в мои волосы, в волосы той, что была не я. — Всё хорошо теперь. Что бы ни заставлял тебя сказать Дориан — не важно. Я знаю правду. Знаю, что в твоём сердце.

Но через мгновение что-то изменилось.

Тело в его руках было правильным — знакомый вес, знакомые изгибы, — но что-то... не то. Запах. Слишком сладкий, цветочный, не её запах лаванды и книжной пыли. Дыхание. Слишком ровное, контролируемое, без того надрыва, что должен был быть после слёз.

Морикай замер.

Глаза распахнулись — резко, настороженно, — и я увидела, как что-то дрогнуло в его взгляде. Сомнение, тень недоверия, понимание, что что-то не так.

Он начал отстраняться — медленно, неуверенно, руки ослабили хватку, — и губы раскрылись, чтобы произнести вопрос:

— Верена?

Но было уже поздно.

Рука двойника скользнула за спину, вытащила нож — тонкий, длинный, лезвие блеснуло в лунном свете, льющемся из окна.

Морикай увидел движение краем глаза, попытался отпрыгнуть, оттолкнуть двойника, но тот вцепился мертвой хваткой, не дал отстраниться.

И нож вошёл в грудь — между рёбер, с тихим звуком разрываемой ткани и плоти, что отдался в тишине коридора громче любого крика.

Желудок скрутило болезненным узлом. Холод разлился по телу волной, заморозил всё изнутри — сердце, лёгкие, мысли. Мир поплыл перед глазами, превратился в размытое пятно боли и ужаса.

Время остановилось, растянулось в бесконечный момент кошмара, где каждая секунда длилась вечность.

Морикай замер в объятьях двойника, и каждая деталь впечаталась в память с ужасающей чёткостью: серебряные глаза расширились от шока, губы дрогнули и приоткрылись. Пальцы, что секунду назад держали двойника так бережно, сжались в кулаки, вцепились в ткань платья.

Медленно, мучительно медленно он опустил взгляд вниз — на рукоять, торчавшую из груди, на пальцы двойника, всё ещё сжимавшие её, на кровь, расползавшуюся тёмным пятном по чёрной рубашке, пропитывавшую ткань, просачивавшуюся между волокон, капавшую на каменный пол — одна за другой, методично, как отсчёт времени.

Запах крови ударил в нос — металлический, сладковатый, удушливый, — и меня затошнило, желчь поднялась к горлу, но я не могла даже согнуться, не могла отвести взгляд, только смотрела, скованная магией и собственным ужасом.

Он медленно поднял взгляд на двойника — на моё лицо, мои глаза, мои губы, улыбавшиеся так знакомо, — и в серебряных глазах плескалось непонимание, чистое, детское, как у того, кто не может поверить, что самый близкий человек вонзил нож.

— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. — Верена... зачем ты...

— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. — Верена... зачем ты...

Двойник отступил на шаг назад — плавно, неспешно, словно исполнял танец, отрепетированный до мелочей, — и руки разжались, отпустили его, дали покачнуться, как подрубленному дереву, и рухнуть на колени с глухим стуком, отозвавшимся болью в моей собственной груди.

На лице двойника расползлась улыбка — медленно, как трещина на льду, триумфально, полная наслаждения и торжества, что заставило желудок скрутиться ещё сильнее.

Это была не моя улыбка.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не была моей.

— Потому что я ненавижу тебя, — прошептал мой голос, и каждое слово капало ядом, растекалось в воздухе, отравляло всё вокруг. — Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую ночь, что я терпела рядом с тобой.

Двойник склонил голову набок, разглядывая его сверху вниз, как интересный экспонат, как сломанную игрушку.

— Ты правда думал, что я могу полюбить такое чудовище, как ты? — голос стал тише, интимнее, что делало эти слова ещё жесточе. — Монстра. Карателя, чьи руки по локоть в крови невинных.

Пауза, и улыбка стала шире, обнажила зубы.

— Я считала дни, Морикай. До твоей смерти. И вот он — мой последний день с тобой. Наконец-то.

Нет. Нет, это не я. Не мои слова. Не моя улыбка. Не мои руки держали нож.

Скажи ему! Закричи! Пусть знает правду!

Я рвалась из пут отчаянно, безумно, дёргалась всем телом, пыталась вырваться, и магия врезалась в кожу огнём, жгла, резала, но мне было всё равно — я дёргалась снова и снова, пытаясь хоть пошевелить пальцем, хоть издать звук, любой, чтобы он услышал, обернулся, увидел меня, настоящую.

Пусть хоть метка скажет! Пусть почувствует, что это ложь!

Но метка молчала — она не могла дотянуться до него сквозь камень, уже начинавший забирать его.

Он смотрел на двойника — на меня, как думал до последнего вдоха, — и я видела, как гаснет всё, секунда за секундой: надежда умерла первой, любовь боролась дольше, но и она затрепетала, задрожала, начала меркнуть.

Остался только ужас. И боль — такая боль, что я чувствовала её всем телом, каждой клеткой, словно нож вонзили не в его грудь, а в мою.

— За... что... — выдавил он, и кровь хлынула из горла, залила губы, подбородок, капала на пол, смешивалась с той, что текла из раны. — Я... я любил тебя... всем, что было... всем, что осталось...

Двойник рассмеялся — мой смех, лёгкий, мелодичный, но искажённый чем-то чужим, жестоким, что превращало его в издёвку.

— Я знаю, — сказал он равнодушно, словно обсуждал погоду. — Жаль, что это не взаимно. Ты был ошибкой, Морикай. Слабостью. Глупым, отчаянным выбором, который я сделала, чтобы выжить.

Пауза, и голос стал холоднее льда.

— И я рада, что это заканчивается. Наконец-то свободна от тебя.

Проклятие запустилось.

Я увидела, как камень начал ползти от сердца — серая кора расползалась по груди медленно, неумолимо, и я слышала звук — тихий, скрежещущий, как будто тысячи крошечных кристаллов врастали в плоть, превращая её в мёртвый камень, дюйм за дюймом.

Морикай попытался вдохнуть, но грудь не поднялась — лёгкие каменели изнутри, сжимались, твердели, и только хриплый, булькающий звук вырвался из горла, и кровь брызнула, окрасила губы ещё больше красным.

Его руки дрогнули, поднялись — слабо, дрожаще, — потянулись к двойнику умоляюще, как последняя попытка дотянуться до той, кого любил.

Но двойник смотрел на протянутые руки, и на лице читалось холодное и абсолютное отвращение.

— Не нужно мне твоё «всё», — сказал мой голос презрительно. — Не нужен ты.

Камень пополз выше — рёбра, плечи, шея, — с тем же скрежещущим звуком, царапавшим по нервам, заставлявшим хотеть закричать, только чтобы не слышать его больше.

Он пытался говорить, но губы уже не слушались, каменели, застывали, и только один звук вырвался — надломленный, полный невыносимой боли:

— Ве...ре...на...

Моё имя. Последнее слово, что он произнёс в жизни.

С любовью. Вопреки всему. Вопреки ножу, этим словам, предательству.

Камень дошёл до челюсти, и губы застыли, замерли навсегда.

Последнее, что осталось живым — глаза.

Серебряные, широко распахнутые, они смотрели на двойника — на меня, как он думал до последней секунды, — и в них я увидела всё, что он чувствовал перед тем, как тьма забрала его навсегда:

Боль. Не от ножа, не от камня — от слов, пронзивших сердце изнутри.

Непонимание. Как та, что шептала «люблю» час назад, могла говорить «ненавижу» сейчас?

Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.

Что-то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.

Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.

***

Двойник отряхнул платье от пыли — мой жест, моё движение, украденное и извращённое, — и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.

На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.

Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.

Серебристо-зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что-то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.

Форма начала таять.

Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной — перед статуей Морикая — стоял Дориан в своём настоящем обличье.

В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.

Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.

— Как давно я хотел это сделать, — произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. — Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.

Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.

— Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, — продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. — Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда он выходил на поле боя.

Усмехнулся, и звук вышел довольным.

— Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.

Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.

— И слабым. Потому что полюбил. — Голос стал мягче, почти нежным. — Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.

Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.

— Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.

Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти — жёстко, без церемоний, — вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.

Перед Морикаем.

Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него — на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, — и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.

Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.

Что всё — каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь — было ложью.

И я не могу ему сказать правду. Никогда.

Крик вырвался из груди — долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.

Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.

— Кричи, дорогая, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Это ничего не изменит.

Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.

Серебристо-зелёные глаза горели довольством, с чем-то похожим на нежность.

— Теперь ты моя, Верена, — голос был почти ласковым. — Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.

Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.

Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.

Морикай мёртв.

Он думает, я убила.

Ничего больше не важно.

Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.

Пустота.

Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.

Ушёл из жизни, думая...

И тогда что-то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что-то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.

Он убил его.

Дориан убил Морикая.

Обманом. Подло. Моими руками.

И теперь тащит меня, как добычу.

Ярость взорвалась — белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:

Убить.

Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.

И я набросилась на него.

Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.

Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.

— Ты убил его! — крик вырвался хриплым, надломленным. — Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!

Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.

Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе — он назад, я на него, — покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.

Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.

Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.

На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.

— Вот она, — прошептал он, и в голосе звучало восхищение. — Вот моя яростная богиня. Наконец-то проснулась.

Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался — лёгкий, почти радостный.

— Да, — выдохнул он. — Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.

Рука поднялась, и я не успела увернуться.

Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке — моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.

— Но непокорных, — добавил он холодно, — нужно учить.

Второй удар — сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что-то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.

Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.

— Встань, — скомандовал он.

Я плюнула ему в лицо — кровью, заполнившей рот.

Удар пришёлся в живот — жёсткий, выбивающий воздух, — и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.

— Нет! — крик вырвался хриплым. — Отпусти! Отпусти, ублюдок!

Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.

Он пошёл дальше по коридору — быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, — и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.

— Кричи, дорогая, — сказал он весело. — Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — крик разорвал горло. — НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!

— Знаю, — ответил он мягко. — И это прекрасно.

Дверь распахнулась — я услышала скрип петель, — и нас окутал тёплый воздух, тяжёлый от запаха роз и чего-то сладкого, дурманящего.

Комната.

Его комната.

Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.

Нет. Не здесь. Не с ним.

— НЕТ! — крик стал отчаяннее. — ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!

Дориан бросил меня на кровать — я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, — и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.

Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам — одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.

— Тише, — прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. — Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — крик сорвался на рыдание. — УБЬЮ! КОГДА-НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!

— Слышу, — усмехнулся он. — И жду не дождусь, когда ты попытаешься.

Свободная рука скользнула вниз, к шнуровке платья, начала развязывать — медленно, методично, и каждое прикосновение обжигало отвращением.

— Знаешь, — начал он задумчиво, — я ждал этого момента с того самого дня, как привёл тебя в свой Двор.

Шнуровка ослабла, платье сползло с плеч.

— Я хотел тебя тогда. Сразу. — Голос стал тише. — Но Морикай встал между нами. Забрал то, что должно было быть моим.

Я попыталась укусить его, дотянуться зубами до шеи, но он отстранился, и смех вырвался довольный.

— Но теперь его нет. — Пауза. — Теперь ничто не мешает мне закончить то, что мы начали в день твоего прихода.

— НЕТ! — я дёрнулась отчаянно, всем телом, пыталась скинуть его, оттолкнуть, но он был тяжелее, сильнее. — НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Дориан наклонился ближе, губы коснулись моего уха.

— Ты моя, Верена, — прошептал он. — И я возьму то, что принадлежит мне.

И началось то, от чего не было спасения.

Я кричала, билась, царапалась, кусалась — делала всё, на что хватало сил. Но его руки были везде: крепкие, неумолимые, они рвали ткань, прижимали, держали.

Нет. Нет. Боги, нет.

Морикай. Морикай, помоги.

Но он не мог помочь.

Он был мёртв.

Мёртв, уверенный в моём предательстве.

И это осознание сломало последнее, что держало меня.

Крик оборвался, превратился в беззвучные рыдания, и тело обмякло, перестало сопротивляться.

Нет смысла. Больше нет смысла.

Дориан почувствовал, как я сдалась, и голос его стал мягче, почти нежным:

— Вот так, дорогая. Не борись. Так будет легче.

И я закрыла глаза, отстранилась от того, что происходило с телом, ушла глубоко внутрь, туда, где была только тьма и пустота.

Я перестала бороться.

— Вот так, — прошептал он, и руки скользнули по моим рёбрам вниз, к бёдрам, сжали, оставляя следы пальцев на коже. — Намного проще, когда не сопротивляешься.

Остатки платья он сорвал резко, ткань треснула, разошлась по шву, и холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставил непроизвольно вздрогнуть.

Я зажмурилась сильнее, попыталась уйти, но тело предавало — дрожало под его руками, реагировало на холод, на прикосновения, бывшие везде, навязчивые, владеющие.

Не здесь, уйди. Морикай, вспомни его.

Бал. Момент, когда он дарил метку.

— Я хочу провести это время с тобой, — шептал он, и пальцы касались руки нежно, благоговейно.

Серебряные искры, тепло, любовь в его глазах...

Боль пришла резкая — Дориан не был нежным, не собирался быть, — и я прикусила губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему удовлетворения.

Вкус металла разлился по рту.

Вернись к нему.

Морикай улыбался, держал мою руку, целовал метку сквозь перчатку.

Но реальность врывалась снова и снова: руки Дориана на моих бёдрах, разводившие, удерживавшие. Вес его тела давил, не позволял двигаться. Горячее дыхание на шее, губы, оставлявшие влажные следы, кусавшие и метившие.

— Моя, — шептал он между укусами. — Теперь полностью моя.

Я попыталась уйти глубже в воспоминания, но боль не давала — острая, разрывающая, она тянулась изнутри наружу, жгла, и слёзы текли из-под закрытых век, хотя я не хотела плакать, не хотела показывать слабость.

Дориан продолжал двигаться, и каждое движение отдавалось болью, и я чувствовала, как тело разрывается, как что-то внутри ломается, не только физически.

Время перестало существовать — была только боль, холод, отвращение, от которого во рту стояла горечь.

— Смотри на меня, — скомандовал он вдруг, и рука схватила моё лицо, сжала щёки, заставляя повернуться. — Открой глаза, Верена. Хочу видеть.

Я не открыла.

Удар пришёлся по щеке вновь, не сильный, скорее предупреждение.

— Сказал, открой.

Я открыла — медленно, через силу, и мир был размытым от слёз.

Дориан навис надо мной, смотрел в лицо, и в серебристо-зелёных глазах плескалось торжество, удовлетворение, что-то тёмное и плотоядное.

— Вот так, — прошептал он. — Хочу видеть, как ломаешься.

И продолжил, не отрывая взгляда, заставляя смотреть, не давая уйти в себя, и это было хуже всего — видеть его лицо, его довольную улыбку, знать, что он наслаждается моей болью.

Я закрыла глаза снова — не в силах больше смотреть, — и на этот раз он не заставлял открывать, только тихо рассмеялся.

— Беги в свои воспоминания, дорогая. Всё равно не поможет. Ты здесь, со мной. Теперь это твоя реальность.

***

Когда всё закончилось, я поняла не сразу.

Только почувствовала, как вес с тела исчез, как холод его кожи сменился холодом воздуха на обнажённых плечах, как дыхание стало свободнее.

Открыла глаза медленно, с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Тени от свечей плясали, превращая узоры в живых существ.

Тело не было моим — оно лежало где-то далеко, отдельно от меня, и я смотрела на него со стороны, как на чужую вещь, сломанную и выброшенную.

Не чувствовала боли. Не чувствовала холода. Не чувствовала ничего.

Оцепенение вернулось, заполнило всё пространство внутри, вытеснило последние осколки того, кем я была раньше.

Дориан лежал рядом на спине, дыхание его было ровным и размеренным, и одна рука небрежно лежала на покрывале между нами.

Он повернулся на бок, оперся на локоть, посмотрел на меня долго, изучающе, и на губах играла довольная улыбка.

Рука поднялась, коснулась моего лица — нежно, почти ласково, — отвела белую прядь волос, прилипшую к влажной щеке, убрала за ухо.

— Знаешь, о чём я думал, — начал он задумчиво, и голос был мягким, почти интимным, — пока был в тебе?

Пауза, и пальцы скользнули вниз, провели по моей шее медленно.

— О том, что с тобой можно создать нечто идеальное. Не наследника — у меня уже есть Элсоран и Азриан, они унаследуют двор. Но они фейри. А значит, связаны договорами, традициями, старыми законами.

Рука скользнула ещё ниже, к ключице.

— А бастард от смертной некромантки, — голос потеплел, словно он смаковал мысль, — не будет связан ничем. Ни клятвами. Ни правилами дворов. Он станет чистым инструментом. Идеальным оружием.

Я смотрела в потолок, не слыша, не понимая, слова доходили приглушённо.

— Командир твоей армии мёртвых, — продолжал он мечтательно. — Обученный с рождения, послушный и безжалостный. Он не будет знать любви — только долг. Не будет знать жалости — только приказы.

Рука легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью.

— Но для этого нам сначала нужно избавиться от ублюдка, что уже занимает место в твоём прекрасном чреве.