Я проснулась от тепла — от ощущения, что кто-то держит меня бережно, будто я могла разбиться от одного неосторожного движения.

Морикай.

Его рука лежала на моей талии, тяжёлая и защитная. Пальцы сжимали даже во сне, не желая отпускать. Живое крыло окутывало нас обоих — тёплое, с мягкими, как шёлк, перьями, что шелестели при каждом моём вдохе.

Его лицо было так близко, что я чувствовала каждый выдох на своих волосах — размеренный, пахнущий грозой и хвоей. Черты казались мягче, моложе. Сон стирал с них обычную настороженность и боль.

Я повернулась, боясь его разбудить.

Рука сама потянулась и коснулась его щеки — осторожно, словно прикосновение к чему-то священному. Пальцы провели по линии скулы, ощущая под подушечками лёгкую щетину и тепло кожи, по шраму, что тянулся от виска к подбородку — неровному, давнему.

Морикай вздрогнул. Выдох сорвался чуть громче, и серебряные глаза открылись медленно и сонно. Ресницы дрогнули, но когда взгляд встретился с моим, что-то в нём вспыхнуло — мягкое, яркое, от чего сердце пропустило удар.

— Доброе утро, — прошептала я.

Его губы изогнулись в полуулыбке — редкой, драгоценной, что он дарил только мне. Рука, что лежала на моей талии, сжалась крепче, притягивая ближе.

— Доброе, — голос вышел хриплым от сна, вибрируя где-то глубоко в груди. — Ты... как ты?

Я знала, о чём он спрашивал. О вчерашнем. О маске. О том, что я чуть не сделала с Лилиандрой.

— Лучше, — ответила я честно и положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью биение сердца. — Рядом с тобой — лучше.

Его рука поднялась, накрыла мою и наши пальцы переплелись.

— Это была маска, — сказал он тихо, но твёрдо. Большой палец провёл по моим костяшкам — медленно, успокаивающе. — Не ты. Слышишь? Маска взяла твой гнев и исказила его. Ты не та, кем она хотела тебя сделать.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, только прижалась лбом к его груди.

— Но я хотела, — прошептала я надломленно. — Хотела ударить. Хотела увидеть кровь. Это... это пугает, Морикай. Что во мне есть что-то такое тёмное.

Он притянул меня ещё ближе, так что я оказалась почти на нём. Одна рука обвила мою спину, вторая легла на затылок, пальцы зарылись в волосы.

— У всех есть тьма, — произнёс он в макушку, и я чувствовала вибрацию его голоса всем телом. — У меня, у тебя, у каждого, кто когда-либо страдал. Разница в том, что мы с ней делаем. — Пауза, и губы коснулись моих волос. — Ты остановилась, не ударила и это важнее, чем желание.

Я подняла голову и встретила его взгляд — серебряный, глубокий, полный чего-то, от чего дыхание сбилось.

— Откуда ты всегда знаешь, что сказать?

Усмешка коснулась его губ.

— Сотни лет практики жить с собственными демонами.

Между нами протянулась тишина, наполненная чем-то невысказанным, тяжёлым, что висело в воздухе, как гроза перед дождём.

Его взгляд скользнул к моим губам — на секунду, не больше, — но я заметила. И внутри вспыхнула, и разлилась тёплая волна.

— Морикай... — начала я, но не знала, что хотела сказать.

Он медленно наклонился, давая время отстраниться, но я не отстранилась. Только затаила дыхание. Его губы коснулись моих — мягко, осторожно, словно он боялся, что я сломаюсь.

Поцелуй был нежным, почти целомудренным, но от него мир качнулся. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, громче, заглушая всё остальное.

Мои руки сами потянулись к нему. Одна легла на затылок и зарылась в чёрные волосы — мягкие и прохладные. Вторая скользнула по его плечу, ощущая под ладонью твёрдые мышцы и жар кожи.

Морикай издал низкий протяжный звук — почти стон. Поцелуй углубился, стал требовательнее. Его рука на моей спине скользнула ниже, к изгибу талии, прижимая меня к себе крепче.

Я почувствовала его через ткань — твёрдость, жар. Дыхание сорвалось, вырвалось тихим всхлипом, что он поймал губами.

Он перевернул меня одним движением — резко, но осторожно — так что я оказалась под ним. Вес его тела прижал к мягкому матрасу, но не давил, а укрывал, защищал. Я чувствовала каждую точку соприкосновения — его грудь на моей, бёдра между моих ног, руки по обе стороны от головы, что удерживали вес, чтобы не раздавить.

Губы оторвались от моих и скользнули по щеке, к уху, вниз, к шее. Я выгнулась, когда зубы легко прикусили чувствительную кожу у основания горла.

— Морикай, — выдохнула я надломленным. — Не останавливайся.

Он застонал — низко и гортанно. Губы вернулись к моим, поцелуй стал жёстче, голоднее. Его пальцы скользнули вниз, к бедру, сжали, притянули ближе. Я почувствовала его полностью — твёрдость, жар, желание, что он больше не мог скрывать.

Моя нога обвилось вокруг его талии сама, прижимая его ближе. Он застонал в мой рот, и этот звук прошёлся по позвоночнику огнём.

Его рука скользнула под край моей ночной рубашки, пальцы провели по коже живота — медленно, мучительно медленно — поднимаясь выше. Я задохнулась, когда ладонь накрыла грудь, сжала осторожно, большой палец провёл по соску.

— Боги, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. Лоб прижался к моему, дыхание смешалось. — Ты... ты сведёшь меня с ума, Верена.

Я усмехнулась — дрожащей, полной желания улыбкой.

— Тогда мы квиты.

Его губы снова нашли мои, и мир сузился до него — до вкуса, запаха, прикосновений, до жара, что разливался между нами, до стука сердца, что бился в унисон.

Его рука скользнула ещё выше, стягивая рубашку. Я помогла, приподнялась, позволяя ему стянуть ткань через голову. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, заставил вздрогнуть.

Морикай замер, глядя на меня. Взгляд тёмный, полный голода, восхищения, чего-то ещё, от чего я покраснела.

— Прекрасна, — произнёс он, и голос был полон благоговения. — Ты...

Стук в дверь.

Ритмичный, настойчивый, громкий.

Мы оба замерли, дыхание сорвалось.

Стук повторился.

— Боги, — выдохнул Морикай. Голос был полон разочарования и ярости одновременно.

Дверь распахнулась и на пороге появился Талвинор, главный дворецкий, одетый в безукоризненный чёрный костюм, лицо бесстрастное, как у статуи.

Морикай взревел:

— УБИРАЙСЯ!

Талвинор не дрогнул, только склонил голову в формальном поклоне.

— Прошу прощения за вторжение, милорд, — голос был ровным, безэмоциональным, словно он не видел ничего неподобающего. — Его Величество ждёт вас на лужайке. Четвёртое испытание начинается через час.

Сердце ухнуло вниз, словно в колодец сбросили камень. Весь жар, что разливался по телу секунду назад, мгновенно погас, оставив только холод.

Уже. Так скоро.

Морикай не двинулся, только голос стал холоднее льда:

— Передай Дориану, что мы придём, когда будем готовы.

Талвинор поклонился снова. На бесстрастном лице мелькнуло что-то — насмешка? удовлетворение? — но исчезло так быстро, что я не успела разобрать.

— Как пожелаете, милорд.

Он вышел, закрыв за собой дверь — тихо, почти беззвучно.

Морикай медленно развернулся. На лице читалось то же, что чувствовала я.

Усталость и ярость. Но потом выражение изменилось. Губы изогнулись в тёмной, решительной усмешке. В серебряных глазах вспыхнуло что-то хищное.

— К чёрту Дориана, — прорычал он низко.

И притянул меня к себе резко — одним движением, без предупреждения — так что я ахнула от неожиданности. Его губы накрыли мои, жадно, требовательно, не оставляя времени на мысли.

Руки обвили мою талию снова, и прижали к себе крепко.

— Морикай, — выдохнула я, хихикая, когда губы его переместились на шею. — У нас... у нас час...

— Плевать, — пробормотал он в мою кожу. Зубы царапали чувствительное место, заставив вздрогнуть. — Пусть ждёт.

Я выгнулась от его прикосновения, смеясь и задыхаясь одновременно.

— Ты... ты безумец.

— Возможно, — усмехнулся он. Взгляд был полон тёмного веселья. — Больше не намерен лишать себя удовольствия быть с тобой.

Губы снова нашли мои, и на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, полным чего-то большего, чем просто желание.

Обещания, надежды, страха потерять.

Он вошёл в меня одним движением. И мир сузился до него — до прикосновений, до вкуса, до тепла, что разливалось, между нами.

До тихих стонов, смеха, шёпота имён.

До момента, когда время перестало существовать, и была только я и он.

***

Мы лежали, переплетённые. Дыхание постепенно выравнивалось, и его рука лениво рисовала узоры на моей спине — медленные круги, что успокаивали и убаюкивали.

Солнце поднималось выше за окном, свет становился ярче. Где-то вдалеке раздался звон колокола.

Час прошёл, испытание ждёт.

Морикай тяжело выдохнул. Я почувствовала, как напряглись мышцы под моей щекой.

— Надо идти, — сказал он тихо, но не двинулся, продолжая держать меня.

— Знаю, — прошептала я, прижимаясь крепче. — Ещё минуту.

Его губы коснулись моей макушки.

— Ещё минуту, — согласился он.

И мы лежали так, цепляясь за последние мгновения покоя, прежде чем мир снова потребует своё.

***

Лужайка была залита утренним светом. На фоне зелени трава казалась изумрудной, словно драгоценный камень, отполированный до блеска, роса переливалась на травинках тысячами крошечных бриллиантов. Цветы росли везде — дикие розы, лилии, что источали сладкий аромат, смешивавшийся с запахом росы и чего-то ещё, пряного, дурманящего, что щекотало ноздри и кружило голову.

Птицы пели где-то высоко в кронах — мелодичные трели, что звучали почти насмешливо весело в контрасте с тяжестью, давившей на грудь.

Дориан стоял в центре. Улыбка на его лице была широкой, радостной, словно он приветствовал дорогих гостей на празднике, а не готовил очередное безумие.

Вокруг него толпились придворные — десятки фейри в ярких одеждах, с масками и без. Они смеялись — звонко, заразительно, — пили вино из хрустальных бокалов, что звякали тихо при каждом тосте. Атмосфера была почти... беззаботной.

Словно это был пикник, а не испытание на жизнь и смерть.

Мы подошли — Морикай рядом, его рука почти касалась моей, защитно, готовая схватить, если что-то пойдёт не так. Остановились перед Дорианом, и я чувствовала, как под ногами мягко пружинит трава, успокаивающе.

Дориан повернулся, и глаза блеснули весельем.

— А вот и наши герои! — объявил он громко, и голос разнёсся над лужайкой. — Доброе утро, дорогие! Как спалось?

Морикай не ответил, только холодно смотрел. Серебряные глаза были пусты, как лёд на замёрзшем озере, и молчание его говорило громче любых слов.

Дориан звонко и весело рассмеялся.

— Вижу, настроение с утра боевое! Прекрасно! Вам это понадобится.

Он хлопнул в ладоши и слуги выступили вперёд, неся подносы, на которых лежали две плетёные корзины. Они выглядели безобидно, почти насмешливо просто.

— Четвёртое испытание, — объявил Дориан торжественно, и голос зазвенел, как колокол, — сбор даров леса! Вы отправитесь в лес подгорья и соберёте ягоды. Не меньше пяти разных видов в каждую корзину. Количество не важно — важно разнообразие.

Морикай нахмурился, и я увидела, как на его скулах напряглись мышцы.

— Это всё? — голос был полон подозрения. — Собрать ягоды?

Дориан широко улыбнулся.

— О, дорогой Морикай, ты теряешь хватку! Раньше ты был проницательнее.

— Теряю хватку? — Морикай холодно усмехнулся. — Или ты просто стал предсказуем, Дориан?

— Неа, — Дориан покачал головой, и в глазах плеснуло что-то хищное, опасное. — Просто вы пойдёте разными тропами.

— Что?! — вырвалось у меня.

Дориан повернулся ко мне, и улыбка стала мягче, почти сочувственной, но в глазах плескалась насмешка.

— Ты, дорогая, пойдёшь восточной тропой. Морикай — западной. Встретитесь здесь к закату.

Он сделал паузу, и голос стал тише, доверительнее, будто делился секретом:

— А потом... вы накормите друг друга тем, что соберёте.

Я моргнула.

Не поняла. Секунду просто смотрела на него, не вникая в слова, мозг отказывался обрабатывать информацию. А потом понимание хлынуло ледяной волной, что накрыла с головой, выбила воздух из лёгких, сдавила горло невидимой рукой.

Накормить друг друга ягодами, которые я соберу. Которые я не знаю. Которые могут быть ядовитыми?

Дыхание оборвалось, и мир поплыл перед глазами.

Я могу убить его. Случайно и по незнанию.

Морикай резко ко мне обернулся.

— Нет, — голос вырвался хрипло. — Это... это невозможно. Она не знает ягод подгорья!

Дориан небрежно пожал плечами, будто обсуждал погоду.

— Тогда пусть быстро учится. — Пауза, и усмешка. — Или выбирает осторожно.

Он хлопнул в ладоши снова.

— Время пошло! Удачи, дорогие!

Слуги протянули нам корзины. Свою я взяла дрожащими руками, чувствуя, как плетёная ручка впивается в ладонь и царапает кожу.

Морикай схватил меня за плечо и резко развернул к себе.

— Слушай меня, — голос был твёрдым и уверенным. — Не рискуй пробовать ягоды сама. Ни одну. Обещай мне.

Я кивнула, не в силах говорить. Горло сжалось так сильно, что слова не шли.

Он притянул меня к себе и обнял одной рукой — крепко и успокаивающе.

— Доверяй себе, — сказал он в мои волосы, и голос был с лёгкой усмешкой. — Своей интуиции. Она не подведёт. В лесу всего пару видов тех, что могут причинить вред фейри, но ты их сразу узнаешь. Природа всегда предупреждает.

Он отстранился и посмотрел мне в глаза тепло и ободряюще.

— Не бойся, что отравишь меня. Такой исход минимальный. Ты разбираешься в травах — ты знаешь больше, чем думаешь. К тому же, — усмешка стала шире, почти озорной, — я видел, как ты выживала все эти дни. Пара ягод меня точно не убьёт после всего, через что мы прошли.

Губы коснулись моей макушки — нежно и уверенно. Потом рука скользнула к моей щеке и медленно погладила, большой палец провёл по скуле.

— Хорошей прогулки, моя травница. — И не слишком увлекайся беседами с деревьями. Возвращайся ко мне до заката.

Потом отпустил — медленно, будто каждый палец сопротивлялся, не хотел отпускать. Развернулся и пошёл к западной тропе, шаги быстрые, решительные.

Но у края леса, перед тем как скрыться между деревьев, он остановился. Обернулся через плечо. Взгляд встретился с моим — один долгий момент, секунда, что растянулась в вечность. В серебряных глазах я прочла всё, что он не мог сказать вслух при толпе:

Вернись ко мне, пожалуйста.

Потом исчез между стволами, и тишина леса его поглотила.

Я смотрела на пустое место, где он стоял секунду назад. Корзина в руках казалась тяжелее свинца.

Пять видов ягод. Не меньше.

И потом я накормлю его тем, что соберу.

Если ошибусь...

Мысль оборвалась, но конец её висел в воздухе, холодный и неумолимый.

Если ошибусь, он умрёт от моих рук.

***

Лес подгорья встретил меня тишиной.

Не было шелеста листвы, не было пения птиц, не было шороха мелких зверей в подлеске, будто сама жизнь замерла, затаилась, наблюдая за мной из теней. И сердце забилось громче, пытаясь заполнить пустоту хоть каким-то звуком.

Деревья возвышались надо мной — огромные, древние. Стволы толщиной с дом уходили вверх, кора чёрная, будто обугленная, покрытая светящимся мхом, переливавшимся изумрудным и фиолетовым в полумраке, пульсирующим мягким светом, будто дышащим. Корни вздымались из земли, как скрюченные пальцы великана, пытающегося вырваться из почвы, переплетались так плотно, что приходилось перешагивать осторожно, балансируя, чтобы не упасть.

Кроны терялись где-то высоко, не пропуская солнечный свет полностью. Только тонкие лучи пробивались сквозь листву золотыми столбами, в которых кружилась пыльца, светящаяся и парящая в воздухе, как крошечные звёзды.

Пять видов ягод, съедобных. Которые я не знаю. Которыми я накормлю Морикая.

Желудок скрутило холодным узлом. Я остановилась у первого куста и присела на корточки. Колено утонуло в мягком мху, влага тут же просочилась сквозь ткань штанов, холодная и липкая.

Ягоды свисали гроздьями — маленькие, круглые, тёмно-синие, почти чёрные. Кожица блестела, будто покрытая тонким слоем воска, и от них исходил сладкий, приторный аромат, почти удушливый, забивавший все остальные запахи, заполнявший лёгкие, кружащий голову.

Я коснулась одной ягоды пальцем осторожно, едва-едва, боясь, что она лопнет.

Кожица была гладкой, прохладной под подушечкой пальца, и на ощупь казалась обычной, знакомой. Но что-то в этой обычности настораживало, заставляло медлить. Я сорвала одну ягоду, поднесла к носу и вдохнула.

Запах усилился — сладость накатила волной, но под ней скользила лёгкая горчинка, едва уловимая, от которой я нахмурилась и отстранилась.

Горечь, яд?

Или просто терпкость, как у некоторых безопасных растений?

Не знаю. Боги, я не знаю.

В человеческом мире я знала десятки растений наизусть, умела отличить целебное от ядовитого по форме листа, по запаху корня, по цвету сока на срезе. Но здесь, в подгорье, всё было другим, будто законы природы переписали заново. Растения светились, двигались, пахли так, будто сами были живыми существами со своей волей. Законы, работавшие в моём мире, здесь не действовали, рассыпались в прах.

Если ошибусь, он умрёт.

От моих рук.

Я стану его убийцей.

Дыхание сбилось, участилось. Я почувствовала, как паника начинает подниматься — негромко, но неумолимо. Она ползла по позвоночнику холодными пальцами и сжимала горло невидимой рукой.

Я отложила ягоду осторожно, будто она была смертельной ловушкой, поднялась на дрожащих ногах. Колени заболели от влажности, пульсировали тупой болью. Я пошла дальше, вглядываясь в каждый куст, каждое растение, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть крупицу уверенности.

Время шло медленно и мучительно.

Солнце поднималось выше. Я чувствовала это по тому, как менялся свет сквозь кроны, как лучи становились чуть ярче, теплее на коже, хотя сквозь густую листву пробивались с трудом, создавая причудливую игру света и тени, двигавшуюся, когда я шла, словно живая.

Пот выступил на лбу, потёк по вискам, по спине, и рубашка прилипла к коже, влажная и душная. Каждое движение отдавалось дискомфортом.

Я нашла ещё несколько кустов, остановилась у каждого, изучала, пыталась понять:

Один с красными ягодами, слишком яркими, почти кричащими, светившимися изнутри мягким красным светом, будто крошечные фонарики. Пахли чем-то резким, едким, почти токсичным, от чего я отшатнулась, зажав нос рукой.

Нет. Определённо нет. Яркие цвета в природе — предупреждение. Даже здесь это должно работать.

Второй с чёрными ягодами, покрытыми белым налётом, похожим на плесень или иней. Когда я осторожно коснулась одной пальцем, налёт осыпался, оставив на коже маслянистый след, скользкий, пахнущий гнилью, старой, застарелой, от которой желудок скрутило.

Точно нет. Это смерть в чистом виде.

Третий с мелкими зелёными ягодами, росшими плотными гроздьями на низком кусте, пах мятой — свежо, приятно, знакомо. Запах бил в нос, чистый и приятный.

Мята. Мята безопасна. Всегда была безопасна.

Надежда вспыхнула в груди тёплой искрой. Я осторожно сорвала несколько ягод и положила в корзину. Потом ещё. И ещё, собирая методично, будто это был ритуал, способный спасти.

Корзина начала наполняться — медленно, мучительно. С каждой ягодой, ложившейся на дно, паника росла, потому что понимание давило всё сильнее:

Один вид. Всего один. Нужно пять.

К закату.

Не успею. Боги, я не успею.

Дыхание участилось ещё сильнее, сбилось на короткие отривыстые вдохи. Я остановилась и прислонилась спиной к дереву, пытаясь успокоиться, заставить себя дышать ровнее.

— Тяжело даётся испытание, дорогая?

Голос прозвучал прямо за спиной — мягкий, насмешливый, знакомый, будто материализовался из ниоткуда. Я вскрикнула, оторвалась от дерева рывком и обернулась так резко, что мир качнулся. Сердце подскочило к горлу, застряло там, билось отчаянно.

Дориан стоял в нескольких шагах, опёршись плечом о соседнее дерево небрежно, руки скрещены на груди. На лице играла улыбка — довольная, ленивая, как у кота, поймавшего мышь и теперь решающего, поиграть с ней или сразу убить.

Одет был просто — тёмно-зелёная рубашка из тонкой ткани, облегавшая торс, подчёркивавшая широкие плечи, чёрные штаны, заправленные в высокие сапоги без единого пятнышка грязи, несмотря на лесную почву. Волосы были убраны назад небрежно, несколько прядей выбились, падали на лоб, открывая лицо полностью.

Без короны, без украшений, без привычной величественности двора, он выглядел почти... обычным, доступным.

Почти человечным.

Если бы не глаза — серебристо-зелёные, светившиеся в полумраке леса мягким, хищным светом, как у зверя в темноте. И не улыбка, полная чего-то острого, опасного, читавшегося под внешней мягкостью.

— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня. Голос предательски задрожал, выдавая страх.

— Помогаю, — ответил он легко. Оттолкнулся от дерева плавным движением и подошёл ближе, шаги бесшумные на мягком мху, плавные, как у кошки, крадущейся к добыче. — Не хочу, чтобы ты отравила Морикая по глупости. От яда дешёвых ягод. Это было бы... разочаровывающе.

Он остановился рядом, слишком близко, вторгся в моё пространство без приглашения. Я почувствовала запах, исходивший от него — цветы, что-то пряное, сладкое, дурманящее, смешавшееся с запахом леса, земли, образуя странную комбинацию, от которой кружилась голова.

Его взгляд скользнул вниз, к корзине в моих руках. Он поморщился — театрально, с преувеличенным отвращением, брови поднялись высоко.

— Зелёные мятные? Серьёзно? — Усмехнулся, и звук вышел мягким, почти ласковым, но под ним скользила насмешка. — Они вызывают сонливость. Глубокую и непробудную. Съешь горсть — уснёшь на три дня. — Он помолчал, и голос стал тише. — А может быть и навечно.

Сердце ухнуло, провалилось куда-то вниз, в живот, и дыхание оборвалось на полувдохе.

Он протянул руку и взял корзину из моих рук — небрежно, без всякого уважения к моим часам работы. Перевернул одним движением, и ягоды высыпались на землю, исчезли в мягком мху, поглощённые зеленью.

— Вон те, — кивнул головой на куст справа, где висели тёмно-фиолетовые ягоды, матовые, без блеска, почти незаметные среди тёмной листвы, — съедобны и безопасны. Даже полезны помогают от усталости и восстанавливают силы.

Я посмотрела на куст, потом на него. Подозрение закралось холодной змеёй, обвилось вокруг мыслей.

— Зачем ты мне помогаешь? — голос вышел тише, чем хотелось, полным недоверия.

Дориан негромко, почти нежно усмехнулся. Рука поднялась и коснулась моей щеки лёгким прикосновением, пальцы были тёплыми, мягкими, не спеша провели по скуле.

Я вздрогнула.

— Потому что ты мне нравишься, Верена. — Он помолчал, и взгляд стал серьёзнее и глубже. — И не хочу, чтобы ты несла это бремя. Убить того, кого... — пауза, многозначительная, — ...кого пыталась спасти. Это сломало бы тебя. А ты заслуживаешь большего, чем жить с такой виной.

Пальцы скользнули вниз, к подбородку, приподняли моё лицо, заставляя смотреть ему в глаза, и убрали прядь волос за ухо — жест интимный, почти нежный.

Потом он отстранился, нарушил контакт, шагнул к другому кусту, сорвал несколько фиолетовых ягод и протянул мне, ладонь, раскрытая и приглашающая.

— Держи. Начни с этих.

Я взяла их осторожно, стараясь не касаться его пальцев, положила в корзину. Руки дрожали так сильно, что плетёные прутья впивались в ладонь больнее обычного.

Он помогает. Король Шипов помогает мне собирать ягоды.

Почему?

Что ему нужно взамен?

Дориан продолжил идти рядом — неспешно, будто прогулка по лесу была его любимым занятием, а не частью какого-то плана. Показывал съедобные кусты, объяснял спокойным, почти учительским тоном, какие опасны, какие нет. Голос его был мягким, почти дружеским, будто мы были не врагами в смертельной игре, а... союзниками, товарищами в путешествии.

Под его руководством корзина наполнялась быстрее.

Фиолетовые ягоды, матовые и безопасные. Потом золотистые, маленькие, росшие на вьющейся лозе, обвивавшей старый ствол, пахнувшие мёдом, сладко и приятно. Потом белые, прозрачные, светившиеся изнутри мягким молочным светом и холодные на ощупь, как кусочки льда, таявшие на языке, оставлявшие привкус свежести.

Мы шли молча какое-то время — только звук наших шагов по мху, приглушённый, почти неслышный, негромкий шелест, когда я срывала ягоды, и где-то вдалеке журчание ручья, пробивавшегося между камнями, тонкое и успокаивающее.

Птицы не пели. Ветер не шумел в кронах. Лес оставался тихим, но присутствие Дориана рядом делало тишину... другой, менее давящей, почти комфортной, что настораживало ещё больше.

Потом он заговорил снова — небрежно, будто обсуждал, какая погода будет завтра, но что-то в интонации, в лёгкой паузе перед словами заставило меня насторожиться, замедлить шаг:

— Кстати, Верена... Отец Морикая узнал, что его сын здесь.

Рука, тянувшаяся к очередной ягоде, на полпути замерла в воздухе.

Кровь отхлынула от лица волной, оставив кожу ледяной. Я медленно обернулась. Движение далось через силу, будто тело не слушалось.

— Что... что ты сказал? — голос вышел чужим, тонким и надломленным.

Дориан посмотрел на меня и тоже остановился. На лице не было привычной насмешки, игривости. Только серьёзность — холодная, деловая, от которой стало ещё страшнее, потому что когда Дориан серьёзен, это значит, что всё плохо.

— Король Тьмы. Отец Морикая. — Голос был ровным, почти безразличным, будто сообщал очевидный факт. — Он узнал, что его сын находится в моём дворе. Кто-то доложил. И он мчится сюда.

Корзина выпала из рук, с глухим стуком ударилась о землю, покатилась, рассыпая ягоды на зелёный мох.

Отец, Король Тьмы, мчится сюда за Морикаем.

— Нет, — прошептала я, и голос сорвался, надломился на последнем слоге. — Это... это не может быть правдой... это невозможно...

— Вполне возможно, дорогая. — Дориан спокойно наклонился, поднял корзину с земли и начал собирать рассыпанные ягоды одну за другой — не торопясь, методично, будто у него было всё время мира, будто он не только что не разрушил мой мир одной фразой. — У Короля Тьмы шпионы везде. В каждом дворе. Даже в моём, к сожалению. Кто-то доложил о присутствии Морикая. Возможно, один из моих придворных. Возможно, кто-то из стражи. — Он небрежно пожал плечами. — Не важно, кто именно.

Он выпрямился и протянул мне наполненную корзину. Взгляд был спокойным, почти сочувственным, что пугало сильнее любой угрозы.

— Важно то, что он идёт. И когда прибудет сюда... — он помолчал, тяжело, полно невысказанного, — ...Морикай мёртв. Так или иначе.

Я почувствовала, как колени подкашиваются и слабеют.

— Когда... — с трудом выдавила я, и голос вышел хриплым, едва слышным, — когда он прибудет?

— Сегодня вечером. Завтра утром. — Дориан снова пожал плечами, и жест был таким небрежным, будто обсуждал, когда придёт дождь, а не смерть. — Точное время не знаю. Королевские порталы работают по-разному. Но скоро. Очень скоро. Может, даже раньше заката.

Паника хлынула волной — горячей, удушающей, липкой. Она заполнила голову, вытеснила все мысли, сжала горло невидимой рукой. Слова вырвались сами, отчаянные, надломленные, полные беспомощности:

— Что делать?! Как его спасти?! Я... я не могу... не могу позволить... боги, должен быть способ...

— Знаю, как тяжело это слышать. — Дориан шагнул ближе, и его рука легла мне на плечо — лёгкое прикосновение, почти утешающее, но от него мурашки побежали волной. — Времени нет, Верена. Совсем нет. Ни одной лишней минуты.

Он посмотрел мне в глаза.

— А у вас ещё одно испытание осталось, — добавил он негромко.

Я моргнула, не понимая. Мозг отказывался обрабатывать информацию, застрял на предыдущем.

— Одно? — переспросила машинально.

— Пятое и последнее. — Голос стал жёстче, холоднее, деловым, без эмоций. — Лабиринт с монстрами. Те самые, которых так жаждал увидеть Морикай с самого начала. Настоящие чудовища подгорья. Без магии, без оружия. Вы должны найти выход, полагаясь только на себя.

Он помолчал, и на губах появилась холодная усмешка.

— Но всё это не важно, пройдёте вы его или нет. — Голос стал тише, безжалостнее. — Морикай мёртв при любом раскладе. Король Тьмы больше не позволит ему сбежать.

Пальцы на моём плече сжались чуть крепче.

— Да и у Морикая не получится. Он слаб. Проклятие его отравляет — ты можешь не замечать, но с каждым днём камень забирает всё больше тела. — Взгляд стал пронзительным. — Поэтому даже если вы победите чудовищ... вам не уйти. Ни от отца. Ни от смерти.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, окончательные, как каменная плита, упавшая на грудь и придавившая, не дававшая дышать.

Что-то внутри меня ёкнуло, провалилось — холодное, тревожное, будто лёд треснул под ногами. Я почувствовала, как проваливаюсь в ледяную воду, затягивающую, не дающую всплыть.

— К чему ты клонишь? — спросила я негромко, и голос дрожал так сильно, что сама себя едва узнала.

Дориан отстранился на полшага и посмотрел на меня долго, изучающе. На лице играла улыбка — мягкая, почти нежная, пугавшая сильнее любой угрозы, любого оскала.

— Хочу, чтобы ты осталась живой, Верена. — Он помолчал, и рука поднялась, коснулась моей щеки снова, пальцы провели по скуле не спеша, нежно. — При моём дворе. Со мной.

Тишина упала тяжёлая и звенящая. Только ветер качнул ветви где-то высоко, и листья зашелестели негромко, да где-то вдалеке каркнула ворона — резко, пронзительно, будто предупреждая.

— Даю слово, — продолжил он, и голос был серьёзным, без капли насмешки, — ты не будешь рабыней. Не будешь пленницей. Почётная гостья моего двора. Любимая, почитаемая, свободная в своих желаниях и действиях.

Я смотрела на него, и в груди что-то сжималось всё сильнее, выжимало воздух из лёгких, давило на рёбра изнутри.

— Зачем это тебе? — вырвалось хрипло. — Зачем я тебе нужна?

Дориан шагнул ближе, последний шаг, отделявший нас, и я оказалась прижата спиной к дереву полностью. Шершавая, холодная кора впилась в лопатки отрезая отступление.

— Потому что ты уникальная. — Голос был серьёзным, глубоким, без капли лжи. — Некромантка. Последняя из рода О'Киф.

Он помолчал, и взгляд скользнул куда-то вдаль, будто видел что-то, чего я не могла, в воздухе рисовал картины будущего.

— Армия мёртвых, которая не кончается. Воины, не знающие страха, боли, усталости. — Повернулся на меня, и в серебристо-зелёных глазах вспыхнуло что-то хищное и алчное. — Ни один двор не посмеет пойти войной на короля, у которого есть ты.

Он помолчал, и взгляд стал мягче, почти нежным.

— И ты мне нравишься, Верена. Не только как оружие. — Пальцы провели по моей щеке снова, не торопясь, будто запоминая текстуру кожи. — Твой характер. Твоя сила воли. То, как ты не ломаешься, даже когда весь мир вокруг рушится. Даже сейчас ты стоишь передо мной и не плачешь, не молишь. Ты спрашиваешь условия. — Усмехнулся с чем-то похожим на восхищение. — Это редкость. Даже среди фейри.

Он наклонился ближе, и губы почти коснулись моих, дыхание смешалось.

— Я научу тебя магии. Выпущу некромантию из глубин, где она спит. Слёзы Весны уже внутри тебя — чувствуешь? — я проведу правильный ритуал. Ты станешь сильнее, чем можешь представить. Сильнее любой смертной. Сильнее многих фейри.

Голос понизился до шёпота, интимного и обволакивающего:

— Останься, живой, со мной.

Я покачала головой, отрицая всё услышанное. Мозг отказывался складывать части в целое.

— Я всё равно не понимаю…

Дориан отстранился, брови сошлись на переносице, и на лице появилось выражение почти учительского терпения.

— Чтобы спасти Морикая, ему нужно покинуть мой двор как можно скорее. Но метка держит. Он не может нарушить уговор ни при каком раскладе. — Пауза, многозначительная. — Ну, кроме смерти. Или...

Взгляд впился в мой.

— ...если сама причина сделки исчезнет. Если ты сама от него откажешься. Скажешь, что никогда не делала это ради него. Что он тебе не нужен. Что тебе плевать на его судьбу, — фундамент пакта рушится. Магия теряет якорь — и я смогу его отпустить.

Он вновь приблизился, рука легла над моей головой, упираясь ладонью в ствол и голос стал тише, весомее.

— Я король. Я принимал твой пакт. И я могу засчитать это как последнее испытание — самое жестокое из всех. Испытание воли. Испытание жертвы. — Усмешка стала холоднее. — Предать того, кого ты... ценишь... ради его же спасения. Это труднее любого лабиринта, Верена. И когда ты это сделаешь, пакт будет выполнен. Вы оба свободны. Он — жив и далеко отсюда. Ты — здесь, со мной, с силой, что в тебе пробудится. Но, это ещё не всё, как и было обещано я дам ему лекарство от проклятия. Я его нашёл в старых архивах. Проверенное веками. — Он помолчал, и рука легла мне на плечо. — Отец его не достанет — я открою портал в нейтральные земли, далеко от границ. Морикай будет в безопасности.

Взгляд стал серьёзнее и глубже.

— Он будет жить, Верена. Здоровым, без проклятия, медленно превращавшего его в камень. Без угрозы отца, искавшего его несколько веков. Свободным от всех цепей. Разве это не то, чего ты хочешь для него?

Он помолчал, тяжело, полно невысказанного.

— А ты... — рука скользнула с плеча, коснулась моей щеки снова, — ...останешься здесь, со мной. В безопасности каменных стен. С магией, которую я помогу пробудить. Ты станешь королевой мёртвых, Верена. Величайшей силой подгорья. Никто не посмеет тебя тронуть. Никогда.

Голос понизился до шёпота:

— Одни плюсы для всех. Морикай спасён. Ты жива и сильна. Всё, что нужно сделать... — он наклонился, дыхание обжигало, — ...солгать. Один раз. Убедительно. Ради него.

Слова застряли в горле комом. Я чувствовала, как что-то внутри разрывается на части, трещит, рушится.

Скажи "нет". Скажи, что найдёшь другой способ. Должен быть другой способ. Всегда есть.

Но голос в голове был слабым, неубедительным, потому что не было другого способа. Отец Морикая уже в пути, мчится сюда со всей своей яростью. Проклятие пожирает его с каждым днём. Времени не было — ни минуты, ни лишней секунды.

Предать его. Ради его же блага. Разбить ему сердце, чтобы спасти жизнь.

Ирония резала, как нож, вонзённый в сердце и медленно, мучительно проворачиваемый, разрывающий всё внутри.

Дориан усмехнулся — мягко, почти с сочувствием.

— Конечно. Можешь попробовать уговорить Короля Тьмы пощадить сына. Или можешь пойти завтра в лабиринт и надеяться на чудо. Но мы оба знаем, чем это закончится. Я видел, как проклятие пожирает его. С каждым днём всё быстрее. Он слабеет, Верена. Ты же видишь это, даже если он скрывает.

Слова резали, потому что он был прав. Я видела. Видела, как каменное крыло становится тяжелее, как Морикай морщится, когда думает, что я не смотрю.

— Ты... — голос сорвался, — ...ты заставляешь меня убить то, что взросло, между нами.

— Нет, дорогая. — Дориан коснулся моей щеки, и прикосновение было почти нежным. — Я даю тебе возможность его спасти. Разница в перспективе.

Он отстранился, давая пространство, и протянул руку медленно.

— Но прежде, чем ты примешь решение... — пальцы коснулись моего горла, лёгкое прикосновение, почти ласковое, — ...нужно убедиться, что ты не наделаешь глупостей.

Что-то холодное обвило шею изнутри, не спеша сжалось, как невидимая удавка, затягивавшаяся, не дававшая вдохнуть полной грудью.

— Геас молчания, — пояснил он мягко, и голос был почти сочувственным. — Древняя магия клятв. Ты не сможешь рассказать Морикаю о нашем разговоре. Ни слова. Ни намёка. Ни жеста.

Он помолчал, и голос стал холоднее, жёстче.

— Если попытаешься нарушить молчание — магия мгновенно тебя задушит. Сожмёт горло изнутри, перекроет воздух.

Я попыталась что-то сказать, проверить, сработает ли и горло мгновенно сжалось. Резко, жестоко. Воздух не пошёл совсем. Лёгкие горели. Мир поплыл перед глазами цветными пятнами, потемнел по краям.

Дориан смотрел спокойно, почти с интересом.

— Не советую экспериментировать, — произнёс он мягко, и наконец убрал пальцы, разорвав контакт.

Воздух хлынул обратно, обжигая горло. Я задохнулась, схватилась за шею дрожащей рукой. Под пальцами была только кожа — тёплая, живая, без единого следа.

Но внутри... внутри что-то намертво обвилось, впилось, как змея, и не отпускало.

— Геас не мешает твоему выбору, — продолжил Дориан спокойно, будто не душил меня магией только что. — Ты всё ещё можешь решить. Пойти завтра в лабиринт вместе с ним. Попытать удачу с чудовищами и растянуть время, надеясь, что король тьмы не так скор в путешествиях. — Губы тронула холодная усмешка. — Или принять моё предложение. Сказать ему то, что нужно. Разбить сердце. Спасти жизнь.

Он отступил ещё на шаг, провёл рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь назад — жест небрежный, почти человеческий, что контрастировал с нечеловеческим холодом в глазах. Потом голос стал мягче, доверительнее, будто делился драгоценным секретом:

— Выбор за тобой, Верена. Только помни — времени почти не осталось. Подумай хорошенько и взвесь. Что важнее — его жизнь или твоё сердце?

Он развернулся, чтобы уйти, шаги лёгкие, уверенные. Но у края поляны остановился и обернулся через плечо.

— А, и ещё... — Взгляд стал мягче, почти грустным. — Если решишь принять моё предложение, знай: это будет самый тяжёлый выбор в твоей жизни. Но и самый правильный. Ради него.

Усмехнулся — горько, почти печально.

— Даже если он никогда этого не узнает.

И исчез между деревьев, растворился в тени и пятнистом свете, будто его и не было вовсе.

***

Я осталась одна.

В лесу, полном мёртвой тишины, давившей сильнее любых слов.

С корзиной ягод в руках, вдруг ставшей весить тонну — не физически, а как-то иначе, будто в ней лежал не просто урожай, а весь вес невозможного выбора.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо сквозь просветы в кронах в кроваво-красный.

Я коснулась горла дрожащей рукой. Геас молчал, но я чувствовала его — холодный, неумолимый, готовый сжаться в любой момент.

Не могу рассказать. Не могу предупредить.

Но могу выбрать.

Я посмотрела на свои руки — они дрожали мелкой дрожью. Пальцы сжимали ручку корзины так сильно, что костяшки побелели. Плетёные прутья впивались в ладонь, оставляя красные вмятины.

По щеке скользнула слеза — одна, горячая и обжигающая. Я смахнула её резко, зло, яростно.

Нет, не сейчас. Потом, когда решу, когда всё будет кончено.

Но не сейчас.

Я выпрямилась, заставила ноги двигаться — медленно, механически. Начала собирать ягоды снова, методично, будто это могло заполнить пустоту, что разрасталась внутри.

Фиолетовые, золотистые, белые, светящиеся. Корзина наполнялась, солнце опускалось ниже. Время шло.

И с каждой минутой выбор давил сильнее, тяжелее, неумолимее.

К закату я должна вернуться.

К закату я должна решить.

Жизнь или любовь.