Я проснулась от тепла, от ощущения, что кто-то держит меня так бережно, словно я из стекла и могу разбиться от неосторожного прикосновения.

Морикай.

Его рука лежала на моей талии — тяжёлая и защитная, пальцы сжимали меня даже во сне. Крылья окутывали нас обоих: живое тёплое, перья мягкие, как шёлк; каменное холодное, но от него всё равно исходила какая-то странная, надёжная мощь. Лицо его было так близко, что я чувствовала каждый выдох на своих волосах, а черты казались мягче, моложе — сон стирал с них обычную настороженность.

Впервые за долгое время я проснулась не от кошмара.

Впервые за долгое время я чувствовала себя... в безопасности.

Улыбка тронула губы сама собой, и я закрыла глаза снова, вдыхая его запах — грозу, хвою, что-то тёмное и дикое — и позволила себе просто быть здесь, в этом моменте, пока мир за стенами ещё спал.

Может, Дориан забыл. Может, сегодня не будет испытаний. Может...

Дверь взорвалась с грохотом, от которого я подпрыгнула.

Не распахнулась — взорвалась, словно невидимая сила ударила по дереву. Створки разлетелись в стороны, врезаясь в стены с треском, который отдался эхом под сводами.

Морикай мгновенно вскочил. Инстинкт воина вытащил его из сна за долю секунды. Крылья расправились, закрывая меня, рука потянулась к мечу у кровати, но замерла на полпути.

В дверном проёме стоял Дориан, а за ним — толпа фейри.

Десятки придворных заполнили коридор. Все были одеты в яркие костюмы — шёлк, бархат, перья, цветы — а лица скрыты масками. Золотые, серебряные, украшенные драгоценными камнями, в форме животных и птиц.

Музыканты стояли позади с арфами и флейтами, слуги держали подносы с едой и вином. Весь этот карнавал ворвался в спальню, словно праздник пришёл туда, где его не ждали.

Дориан стоял впереди всех в костюме из изумрудного бархата, расшитого золотом. Маска на его лице была золотой, а на голове — корона из переплетённых ветвей и шипов. Он улыбался широко, радостно, в руках держал бокал вина.

— Доброе утро, голубки! — его голос прозвенел над толпой, весёлый и насмешливый одновременно. — Как спалось?

Морикай не двинулся. Стоял между мной и толпой, крылья всё ещё расправлены защитным барьером, мышцы на обнажённой спине напряжены, словно струны лука перед выстрелом. Простыня обёрнута вокруг бёдер небрежно, едва держится. Я видела, как вены вздулись на предплечьях от сдерживаемого гнева.

— Дориан, — голос был низким, предупреждающим. — Что ты...

— О, вижу всё ОЧЕНЬ хорошо! — Дориан шагнул внутрь, и его взгляд скользнул по кровати, где мы только что лежали в обнимку, по простыням, сбившимся в ногах, по подушкам на полу, по нам обоим — растрёпанным, полуобнажённым, пахнущим друг другом. — В одной постели! Как... мило!

Фейри за его спиной захихикали, зашептались между собой. Звуки их голосов слились в жужжание, от которого кожу покрыли мурашки.

Я натянула одеяло выше, прикрывая грудь, и почувствовала, как щёки вспыхнули огнём — не от стыда за то, что мы провели ночь вместе, а от того, что этот интимный момент превратили в зрелище для толпы.

— Дориан, — голос Морикая был низким, опасно тихим, — иди в бездну.

— О, какой темперамент с утра! — протянул он весело. — И это после столь... приятной ночи?

Он обошёл Морикая сбоку, пытаясь заглянуть за крыло. Я инстинктивно сжалась, притянув одеяло ещё выше к подбородку.

— Вижу, вы провели время... продуктивно. В одной комнате. В одной постели. Весьма тесно.

— Правила не запрещали, — бросил Морикай холодом.

— Не запрещали? — Дориан звонко рассмеялся. — Дорогой, правила ЯВНО подразумевали, что после испытания каждый остаётся в своей комнате! Отдельно! Это же элементарно!

Морикай напрягся. Мышцы на спине вздулись, крылья дрогнули. Я видела, как кулаки сжались с силой. Его тело подалось вперёд — едва заметно, но я знала этот жест. Готовность к прыжку, к атаке.

Дориан тоже заметил.

Улыбка на его лице не исчезла, но взгляд стал острее, настороженнее. Его рука поднялась ладонью вперёд.

— Ну ладно, ладно, — протянул он примирительно, но в голосе слышалась насмешка. — Не будь таким букой, Морикай. Твоё кислое лицо портит настроение с самого утра.

Он отступил на шаг и хлопнул в ладоши.

— Игра продолжается! — объявил он весело. — И так как вы, голубки, проспали всё самое интересное — процессию, музыку, объявление праздника — я решил лично оповестить вас о том, что же ждёт вас сегодня!

Он щёлкнул пальцами, и два слуги выступили вперёд, неся что-то на бархатной подушке, прикрытое золотой парчовой тканью.

— Сегодня Праздник Перевёрнутых Судеб! — объявил Дориан громко. — Раз в столетие мы празднуем день, когда судьба играет с нами! Когда маски решают, кто ты! Когда король может стать нищим, а нищий — королём! Сегодня вы — наши почётные гости! — продолжил он, и голос зазвенел, как колокольчики на ветру. — И честь надеть священные маски выпала только вам! Мы же будем лишь скромными наблюдателями... — пауза, и усмешка, — ...и ценителями вашей игры.

Он сдёрнул ткань, и перед нами открылись две маски. Совершенно одинаковые.

Белые, гладкие, безликие — без прорезей для глаз, без рта, без единой черты. Словно чистые холсты, ждущие, когда художник нанесёт первый мазок.

— Маски Судьбы, — произнёс Дориан торжественно, и голос стал серьёзнее. — Древние, могущественные. Они сами решат, кем вы станете. Вы лишь наденете их... и судьба выберет за вас.

Он протянул маски нам.

— Но прежде чем наденете, — продолжил он, и голос стал мягче, почти доверительным, — позвольте объяснить правила.

Пауза. Он обвёл нас взглядом.

— Маски живые. Они чувствуют вашу игру. Если будете плохо исполнять роли, разочаруете нас... — он провёл пальцем по белой поверхности маски, — ...маска подскажет. Сначала лёгким дискомфортом — покалывание, жжение. Если совсем плохо — ужалит сильнее.

Он поднял маску выше, чтобы все видели.

— А если совсем разочаруете духа маски... — голос стал холоднее, — ...она спадёт с вас сама. И тогда игра для вас закончена... Навсегда.

Тишина упала тяжёлая. Не нужно было уточнять, что это значит для меня и Морикая.

Он сделал шаг ближе, протянул маски.

— Так что играйте хорошо. Играйте убедительно. — Пауза. — Или не играйте вовсе, и мы просто сэкономим кучу времени.

Морикай посмотрел на меня через плечо. В серебряных глазах я прочла всё, что он не мог сказать вслух при толпе.

Мы можем отказаться. Можем, не унижаясь перед ним.

Или можем попытаться выжить.

Что ты выберешь?

Я медленно кивнула.

Выживание. Всегда выживание. Потому что пока мы живы — есть шанс.

Морикай с трудом выдохнул и протянул руку к одной из масок.

Я взяла вторую — гладкую, тёплую, словно живую.

— Вместе, — скомандовал Дориан. — На счёт три. Раз... два... три!

***

Я поднесла маску к лицу, и она сама ПРИЛИПЛА — резко, болезненно, словно присоска — и вросла в кожу. Магия вспыхнула ослепительным светом, от которого я зажмурилась, и мир закружился.

Ощущение было странным — словно что-то вливалось в меня, заполняло, меняло изнутри. Холод и жар одновременно, давление в голове, звон в ушах и что-то ещё...

Пустота.

Воспоминания начали расплываться, как краски под дождём. Охота, кровь, ночь с Морикаем. Всё смазалось, отступило на задний план, словно это было не со мной, а с кем-то другим.

Маска на лице начала МЕНЯТЬСЯ. Я чувствовала, как она текла, как живая, формируя черты — прорези для глаз, рта, как узоры начали расползаться по поверхности. Золото, цветы, шипы. И вместе с ней менялась я сама.

Взгляд упал на зеркало у стены — большое, в золотой раме — и я сорвалась к нему, не помня, зачем, просто зная, что должна увидеть.

Отражение перехватило дыхание.

На моём теле из ниоткуда начала материализоваться одежда. Платье из изумрудного шёлка и живых цветов, которые обвивали талию, плечи, спускались волнами. Волосы уложились сами — локоны, косы, жемчуг и изумруды вплетались в пряди. Туфли на ногах — золотые, высокие. Запястья и шею с металлическим ошейником обвили украшения и живые цветы, которые источали удушливый аромат. И последнее, что появилось на моей голове, — корона. Корона из роз и шипов легла тяжёлая и острая.

В зеркале отражалась королева. Прекрасная, величественная, холодная. Лицо... лицо было моим, но другим. Резче, старше, властнее.

Маска покрывала верхнюю половину лица — золотая, с прорезями для глаз в форме листьев, украшенная живыми розами.

Я подняла руку, коснулась щеки.

Она была гладкой, тёплой, и я не чувствовала, где заканчивалась маска и начиналась моя кожа. Мы слились. Стали одним.

Это я?

Да. Нет. Не знаю.

Я коснулась короны — шипы кольнули пальцы, выступила капелька крови, но боли не было. Только... удовлетворение.

Королева Шипов.

Имя пришло само, откуда-то из глубины сознания, где маска уже начала плести новую личность.

Я повернулась, рассматривая себя с разных сторон, и не могла оторвать взгляд.

Прекрасная. Я прекрасна.

Что-то внутри шептало — холодным, властным голосом:

Они все должны преклоняться. Все. Без исключения.

И я... согласилась.

Повернулась, чтобы посмотреть на спину, и взгляд упал на отражение позади меня — на Морикая.

Его маска изменилась, стала пепельной, грубой, лишённой единого завитка или узора... И которая, по-видимому, решила не давать ему одежду, кроме серых штанов из грубой ткани и тяжелого металлического рабского ошейника, похожего на мой, но только с массивным кольцом по центру и цепью, которая ниспадала до самого пола и извивалась змеей у его босых ног.

Сам же он стоял в позе воина. Голова поднята, спина прямая, и в серебряных глазах плескался огонь, который не смогла погасить маска.

Он смотрел прямо на Дориана, и на губах играла тёмная, опасная усмешка.

— И это испытание? — голос прозвучал низко, с издёвкой. — Быть рабом?

Он рассмеялся — коротко, без капли веселья, звук вышел жёстким и холодным, словно под ногами трескался лёд.

— Какие мелочные у тебя мечты, Дориан, — продолжил он, и голос был полон презрения. — Игра не стоит свеч. Я ожидал большего. Лабиринты, полные чудовищ. Смертельные ловушки. Настоящие испытания, достойные того, чтобы за них умереть.

Он сделал шаг вперёд, и цепь на ошейнике зазвенела, волочась по полу с металлическим шёпотом.

— А ты даёшь мне... театр, — выплюнул он последнее слово, словно оно оставило горький привкус на языке.

Дориан не дрогнул, только улыбка стала шире, довольнее, словно он слышал именно то, что хотел услышать.

— Не спеши, дорогой, — протянул он мягко, почти ласково. — Ещё не вечер. День долог, и то, что ждёт впереди... — пауза, и взгляд скользнул между нами, — ...будет намного интереснее, чем ты можешь представить.

Он сделал шаг в сторону, освобождая пространство, и жест был приглашающим, почти церемониальным.

— Сначала, — голос зазвенел торжественно, — познакомься с моей супругой.

Мир качнулся.

Супругой?

Дориан величественно и властно протянул ко мне руку, словно я уже была его, словно это было решено задолго до того, как маски коснулись наших лиц.

— Королева Шипов, — обратился он, и имя прозвучало как приговор, — будь добра, подойди ко мне. Позволь поприветствовать тебя, как подобает мужу приветствовать свою нареченную.

Тишина упала тяжёлая, звенящая.

Я застыла у зеркала, и мир сузился до протянутой руки Дориана, до его улыбки, до взгляда Морикая, который обжигал сильнее любого огня.

Усмешка исчезла с его лица мгновенно, словно кто-то стёр её рукой. Побледнел — кожа натянулась на скулах, и я увидела, как сжались челюсти, как на шее вздулись вены.

— Что ты сказал? — голос вырвался хрипло, надломленно, словно каждое слово царапало горло по пути наружу.

Дориан повернулся к нему, и улыбка растянулась ещё шире, довольная, торжествующая, словно он только что выиграл партию, в которую играл один.

— Супруга, — повторил он медленно, смакуя каждый слог, растягивая слово, как сладкую карамель. — Королева Шипов. Моя жена. По праву маски, которую она надела.

Пауза, и взгляд скользнул обратно ко мне, полный ожидания.

— По праву роли, которую судьба ей назначила.

Морикай смотрел на него, потом на меня, и я видела, как что-то в нём рвётся — не цепи, не кандалы, а что-то внутри, глубже, там, где живут вещи, которые нельзя заковать в железо.

Дориан снова протянул ко мне руку, и жест был мягким, почти нежным.

— Верена, милая, — позвал он, и голос был как мёд, сладкий и липкий. — Не заставляй ждать, подойди.

Маска на моём лице кольнула — лёгкое покалывание у виска, предупреждение, которое нельзя было игнорировать.

Играй роль. Или проиграешь.

Я сделала шаг от зеркала, и туфли на высоких каблуках цокнули по мрамору — звук отдался эхом под сводами, громкий, окончательный, как удар молота по наковальне.

Ещё шаг.

Цветы на платье зашелестели, живые лепестки задрожали, словно чувствуя моё волнение.

Ещё.

«Это не я! Это маска! Роль!»

Но голос не слушался.

Королева не объясняется. Королева приказывает.

Я протянула руку Дориану, и его пальцы сомкнулись на моих — тепло, крепко, собственнически, словно он ждал этого момента целую вечность.

Он поднёс мою руку к губам, поцеловал костяшки — медленно, нежно, и взгляд не отрывался от Морикая, наслаждаясь каждой секундой его замешательства.

— Наконец-то, — прошептал он, и голос был полон удовлетворения. — Моя прекрасная королева.

Притянул меня ближе, рука легла на талию, и я оказалась прижата к его боку — его собственность, его трофей, выставленный на всеобщее обозрение.

— Королева Весны рядом со мной, — объявил он громко, обращаясь к толпе. — Как и должно быть!

Фейри взорвались аплодисментами, криками восторга, и музыка заиграла громче — весёлую, быструю мелодию, которая заставила несколько пар закружиться в танце прямо здесь, в спальне.

Дориан повернулся ко мне, и улыбка была мягкой, почти нежной.

— Пойдём, моя королева, — прошептал он, и губы коснулись моего виска — лёгкое прикосновение, собственническое. — Праздник ждёт.

Он повёл меня к двери, и я шла рядом, чувствуя, как платье шелестит с каждым шагом, как корона давит на голову, как красивые туфли натирали кожу.

Позади раздался звон цепи.

Я не обернулась, но знала — Морикай идёт следом, волоча за собой тяжёлую цепь, которая свисала с ошейника.

Мы вышли из комнаты, спустились по широкой лестнице, и толпа хлынула за нами — смех, музыка, запахи вина и цветов заполнили пространство.

Дворец был украшен к празднику — гирлянды из живых цветов свисали с балок, ленты развевались на ветру, который дул из открытых окон, а на столах, расставленных вдоль коридоров, лежали горы еды — фрукты, мясо, сладости, и всё это переливалось в утреннем свете, словно сама магия решила устроить пир.

Мы вышли во внутренний двор, и я замерла.

Лужайка превратилась в сказку.

Два трона стояли на возвышении под навесом из белого шёлка и живых роз — один побольше, украшенный золотом и изумрудами, второй поменьше, но не менее роскошный. Столы тянулись полукругом перед тронами, уставленные едой и вином, а дальше — площадка для танцев, музыканты с арфами и флейтами, фейри в ярких костюмах и масках, которые уже начали веселиться.

Дориан повёл меня к тронам, усадил на меньший, сам опустился на больший, и рука его не выпускала мою — держал крепко и демонстративно.

— Принесите цепь, — скомандовал он, не оборачиваясь.

Мальчишка фейри в тёмно-зелёном, с маской в форме листа — подошёл к Морикаю, поднял цепь, которая волочилась по земле, и протянул... мне.

Конец тяжёлой цепи лёг мне в ладони — холодный, массивный, и я почувствовала вес — не физический, а какой-то другой, который давил сильнее любого металла.

Я держу его на цепи.

Дориан наклонился ко мне, постучал пальцем по моему носу — игриво, почти ласково.

— Не вешай нос, милая, — прошептал он весело. — Это будет незабываемый опыт! Когда ещё смертная сможет почувствовать себя королевой страны фейри?

Пауза, и голос стал тише и острее.

— Если выживешь, сможешь написать мемуары. Докажешь, что твоя человеческая жизнь не была такой... ничтожной.

Он выпрямился, хлопнул в ладоши.

— Начинаем! Завтрак для королевской четы!

Морикай остановился у подножия возвышения, опустился на колени, и цепь на ошейнике тихо зазвенела, когда он склонил голову. Чёрные пряди упали на лицо.

Я посмотрела вниз, и сердце сжалось.

Он был на коленях передо мной — гордый принц, воин, сломленный магией маски до роли раба, — но в серебряных глазах, поднятых ко мне, я не увидела унижения.

Только спокойствие. И что-то ещё. Решимость.

Это роль. Только роль. Я выдержу.

Дориан хлопнул в ладоши, и слуги хлынули, расставляя на маленьком столике перед тронами блюда — фрукты, сыры, мясо, вино.

Дориан откинулся на троне, скрестил ноги и повернулся ко мне с мягкой.

— Ну что ж, моя королева, — произнёс он, и голос разнёсся над лужайкой, — начнём наш пир! Веселье! Радость! Всё для тебя!

Музыка заиграла громче: арфы, флейты, барабаны отбивали быстрый, заразительный ритм, и фейри за столами начали есть, пить, смеяться, и звуки их голосов смешались в один гул, который окутывал, давил, заполнял каждый уголок пространства.

Дориан взял виноградину с тарелки, поднёс к моим губам — жест нежный, интимный, словно мы были влюблёнными, а не пленниками в чужой игре.

— Открой рот, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка. — Королева должна быть сыта и довольна.

Маска кольнула у виска — предупреждение.

Я разомкнула губы, и он положил виноградину на язык — медленно, пальцы задержались у моих губ на секунду дольше, чем нужно. Ягода была сладкой, сочной, но я едва чувствовала вкус. Всё внимание было приковано к фигуре у подножия трона.

Морикай всё ещё стоял на коленях, голова склонена, руки лежали на бёдрах — поза покорности, которую его тело принимало через силу. Я видела, как дрожали пальцы, сжимаясь в кулаки и разжимаясь снова, снова, снова. Видела, как напряглись плечи, как живое крыло дёрнулось, словно хотело расправиться, взмыть вверх, унести его отсюда.

Цепь в моей руке была тяжёлой, холодной, и я чувствовала каждое её звено — металл впивался в ладонь, оставляя красные следы.

Дориан наклонился ко мне, положил руку на моё плечо — собственнически, небрежно, словно я была вещью, которой он владел.

— Скажи мне, супруга, — голос прозвучал громко, нарочито весело, — довольна ли ты завтраком? Довольна ли ты двором? Доволен ли... — пауза, и взгляд скользнул вниз, к Морикаю, — ...твой новый питомец?

Последнее слово прозвучало с особым удовольствием, смакованием, и я почувствовала, как Морикай напрягся ещё сильнее — по его телу прокатилась волна гнева, видимая, осязаемая, словно воздух вокруг него сгустился.

Я открыла рот, чтобы ответить — не знала, что собиралась сказать, но слова застряли в горле, когда услышала тихий, почти неслышный звук.

Морикай рассмеялся.

— Питомец? — переспросил он, и голос был полон такого презрения, что несколько фейри за ближайшими столами замолчали и обернулись. — Так теперь называют тех, кто вырезал целые армии Дориана в прошлые века?

Он поднял голову, и серебряные глаза встретились с глазами Короля Шипов — холодные, острые, полные вызова.

— Тех, кого он боялся достаточно, чтобы прятаться за стенами своего дворца, когда я прилетал к границам его земель?

Дориан замер, улыбка исчезла на мгновение, и я увидела, как что-то мелькнуло в зелёных глазах — раздражение, злость, что-то тёмное и опасное.

Но он быстро собой овладел.

— О, дорогой Морикай, — протянул он мягко, почти ласково, — ты так любишь вспоминать прошлое. Войны, сражения, славу... — пауза, и голос стал холоднее. — Но где эта слава сейчас? Где твои армии? Где твоя сила?

Он встал с трона, спустился по ступеням — медленно, грациозно, каждый шаг был рассчитан, и толпа замерла, наблюдая.

Дориан остановился перед Морикаем, наклонился, и лицо его было так близко, что их дыхание смешалось.

— Сейчас ты на коленях передо мной, — прошептал он, но голос разнёсся над лужайкой, громкий и чёткий, словно он использовал магию, чтобы каждый услышал. — Носишь ошейник. Твоя цепь в руках её величества. Твоя судьба зависит от того, насколько хорошо ты будешь исполнять роль послушного... питомца.

Морикай смотрел на него снизу вверх, и в глазах плескалось такое пламя, что я удивилась, как Дориан не сгорел на месте.

— Маска может заставить меня встать на колени, — сказал он тихо, и голос был как лезвие, которое режет тишину. — Но она не может заставить меня склониться перед тобой.

Пауза, и губы тронула усмешка.

— Ты всё ещё тот трус, что прятался за спинами своих солдат, пока я вырезал их десятками. Маска не изменит этого. Никогда.

Фейри замерли, бокалы застыли на полпути к губам, и даже музыка стихла.

Дориан не двинулся, только глаза сузились, и что-то в них вспыхнуло — холодное, жестокое.

— Гордость, — произнёс он наконец, и голос был тихим, почти задумчивым. — Твой главный порок, Морикай. Всегда был. И всегда будет твоей погибелью.

Из-под опущенных ресниц я видела, как Морикай напрягся. Руки сжались в кулаки, мышцы на руках вздулись, и цепь натянулась, тихо звякнув.

— О, наш раб голоден? — спросил он весело. — Как невнимательно с моей стороны!

Он взял кусок хлеба со стола, бросил к ногам Морикая.

— Ешь, — скомандовал Дориан легко, словно отдавал самый обычный приказ. — Руками нельзя. Роль, знаешь ли.

Тишина.

Морикай смотрел на хлеб, потом на Дориана, и я видела, как что-то сверкнуло в серебряных глазах — молния перед грозой.

— Ты шутишь, — голос был низким, опасно тихим.

— Нисколько, — ответил Дориан, и тон был лёгким и беззаботным. — Рабы едят с земли. Это традиция. Очень древняя, между прочим.

Пауза, и голос стал мягче, почти сочувственным.

— Или ты хочешь, чтобы маска решила, что ты плохо играешь свою роль?

Морикай застыл. Взгляд скользнул на меня.

Он склонился, и чёрные волосы упали на лицо, скрывая выражение. Губы коснулись земли, схватили край хлеба, и он откусил — медленно, с достоинством, которого не могла сломить даже эта унизительная поза.

Фейри захихикали, кто-то хлопнул в ладоши, и Дориан рассмеялся — звонко, весело, словно это было самое забавное зрелище, которое он видел за последние сто лет.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Видишь, моя королева? Даже самые гордые могут склониться, если мотивация достаточно сильна.

Он повернулся ко мне, взял бокал вина — тёмно-красного, почти чёрного — и поднёс к моим губам.

— Пей, милая, — прошептал он. — Празднуй со мной.

Я сделала глоток — вино было терпким, с привкусом вишни и чего-то ещё, дикого, что обжигало горло по пути вниз. Голова слегка закружилась, и мир стал ярче, резче, словно все краски усилились.

Дориан допил остатки из того же бокала, который касался моих губ, и улыбнулся — довольно и собственнически.

— Один бокал на двоих, — прокомментировал он громко, обращаясь к толпе. — Как полагается супругам!

Музыка заиграла быстрее, и несколько пар фейри вышли на площадку, закружились в танце — яркие костюмы, маски, смех.

Дориан поднялся, протянул мне руку.

— Потанцуй со мной, моя королева, — сказал он, и в голосе была не просьба, а приказ, обёрнутый в вежливость.

Маска кольнула сильнее — два укола одновременно, у виска и под скулой.

Играй роль лучше.

Я положила ладонь в его руку, и он помог мне подняться — галантно, словно я действительно была его женой, его равной.

Цепь в моей другой руке натянулась, и я инстинктивно сжала её крепче.

Дориан заметил.

— Возьми раба с собой, — сказал он небрежно. — Пусть наблюдает.

Он повёл меня вниз с возвышения, на площадку, где уже кружились пары, и Морикай поднялся следом.

Дориан остановился в центре, положил руку мне на талию — крепко, уверенно — вторую сцепил с моей, и мы начали танцевать.

Он вёл безупречно — плавно, властно, каждый шаг выверен, каждый поворот рассчитан — и я следовала, потому что маска не оставляла выбора. Роль королевы требовала грации, утончённости, соответствия.

Мы кружились, и платье развевалось вокруг меня волнами изумрудного шёлка, цветы на нём источали аромат, который смешивался с запахом вина и магии.

Дориан притянул меня ближе, так что я почувствовала тепло его тела, услышала его дыхание у виска.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и голос был мягким, почти искренним. — Жаль, что это только маска. Жаль, что ты всего лишь смертная.

Пауза, и губы коснулись края моей маски — лёгкое прикосновение, нежное.

— Но пока маска на тебе... ты моя.

Рука на талии скользнула ниже, к бедру, и сжала — не больно, но собственнически, демонстративно.

Я чувствовала взгляд Морикая на нас — тяжёлый, жгучий, и знала, что он видит это, каждое прикосновение, каждый шёпот, каждый миг этого унизительного танца.

Дориан развернул меня, и наши взгляды встретились — его серебристо-зелёные глаза смотрели с насмешкой, удовольствием, триумфом.

— Скажи мне, Верена, — прошептал он, и голос был так тих, что слышала только я, — что он чувствует сейчас, твой верный крылатый пёс? Гнев? Ярость? Или, может быть... ревность?

Он рассмеялся тихо и довольно.

— Как думаешь, долго ли он выдержит, прежде чем сорвётся?

Я не ответила, не могла, потому что горло сжалось, и слова не шли.

Музыка закончилась, и мы остановились. Дориан галантно, церемониально поклонился и поцеловал мою руку.

— Спасибо за танец, моя королева, — сказал он громко, для всех. — Ты делаешь меня счастливейшим из мужей.

Фейри зааплодировали, засвистели, и кто-то крикнул:

— Поцелуй! Поцелуй королеву!

Голоса подхватили, превратились в скандирование:

— Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!

Дориан улыбнулся шире.

— Народ требует, — протянул он, и в голосе была насмешка. — Как же я могу отказать?

Он шагнул ближе, рука легла на мою щеку, и я знала — знала — что сейчас произойдёт, но не могла остановить.

Маска жгла, приказывая играть.

Дориан наклонился, и его губы коснулись моих — мягко, медленно, но требовательно.

Поцелуй был долгим, и я чувствовала, как фейри вокруг взрываются криками восторга, как музыка играет громче, как мир кружится.

Но больше всего я чувствовала другое.

Тишину.

Морикай больше не двигался, не дышал, и тишина, которая исходила от него, была страшнее любого крика.

Дориан оторвался от меня, посмотрел через моё плечо на Морикая, и улыбка превратилась в оскал.

— Что скажешь, раб? — спросил он весело. — Твоя госпожа целуется неплохо, правда?

Звенящая тишина растянулась.

Морикай стоял неподвижно, и в серебряных глазах больше не было ни гнева, ни ярости.

Только пустота.

Холодная, бездонная, что пугала сильнее любого огня.

— Правда, — ответил он тихо, ровно, и голос был как лёд.

Дориан рассмеялся, хлопнул в ладоши.

— Отлично! Продолжаем праздник!

Он повёл меня обратно к тронам, усадил, и его рука не выпускала мою держала крепко, словно боялся, что я убегу.

Морикай опустился обратно на колени у подножия возвышения, и цепь легла рядом с ним тяжёлой змеёй.

Музыка играла, фейри смеялись, ели, пили, и праздник продолжался.

А я сидела на троне, держа цепь в руке, и чувствовала, как маска давит на лицо, как корона режет кожу, как платье душит.

И смотрела на Морикая, который стоял на коленях передо мной.

И не знала, что страшнее — маска на моём лице.

Или та, которую он надел на душу, чтобы пережить этот день.

***

День тянулся бесконечно.

Часы превратились в вечность, секунды растягивались, словно мёд, который стекает с ложки в зимнюю стужу, и я перестала понимать, сколько времени прошло — минуты? Часы? Целая жизнь?

Танцы сменяли танцы.

Сначала снова с Дорианом — он кружил меня по площадке, прижимал к себе, шептал на ухо что-то, что заставляло фейри смеяться, но я не слышала слов, только гул, который заполнял голову.

Потом Элсоран протянул руку — галантно, с поклоном — и повёл меня в вальсе, и руки его были крепкими, уверенными, и он танцевал так близко, что я чувствовала его дыхание на шее, запах, пряный и сладкий, и слова, которые он шептал — комплименты, двусмысленности, обещания — и всё это должно было льстить, радовать королеву, и маска требовала улыбаться, и я улыбалась, пока челюсти не заболели от напряжения.

Азриан сменил брата, подхватил меня на середине мелодии, и танец с ним был другим — резче, быстрее, он вёл властно, почти грубо, и руки его скользили по спине, по талии, ниже, и я чувствовала каждое прикосновение, каждый взгляд, который он бросал на Морикая, стоявшего у подножия трона, и в этих взглядах читалась насмешка, вызов: смотри, как твоя госпожа танцует с нами, как она улыбается, как она позволяет.

Конкурсы.

Глупые, бессмысленные, унизительные.

Метание колец — фейри кидали золотые обручи, пытаясь надеть на рога оленя, который стоял в центре площадки, живой, дрожащий от страха, и когда кольцо попадало, олень взвизгивал, и толпа хохотала.

Я должна была участвовать — Дориан настоял — и моё кольцо пролетело мимо, упало на траву, и фейри засвистели, захлопали, словно это было забавно, и маска кольнула, требуя лучшей игры, и я подняла кольцо, бросила снова, и на этот раз попала, и олень закричал, и что-то внутри меня сжалось, заболело, но я улыбалась, потому что роль требовала.

Стрельба из лука — мишенью был живой человек, привязанный к столбу, с яблоком на голове, и фейри стреляли, смеялись, и когда одна стрела задела ухо, потекла кровь, и он закричал, толпа взорвалась восторгом.

Мне дали лук.

Я отказалась — тихо, твёрдо — и маска ужалила так сильно, что на секунду мир поплыл перед глазами, и Дориан склонился, прошептал:

— Играй, или проиграешь. Выбирай.

Я взяла лук, натянула тетиву, и руки дрожали, и я целилась мимо, выстрелила, стрела воткнулась в землю у ног человека, и он с облегчением выдохнул, и фейри засмеялись, но не надо мной — над ним, над его страхом — и маска требовала лучшего, и Дориан взял мою руку, направил лук выше, и я выстрелила снова, и стрела прошла в дюйме от головы человека, срезала прядь волос, и толпа захлопала, и я чувствовала тошноту, которая поднималась к горлу, но улыбалась, улыбалась, улыбалась.

Между развлечениями я смотрела на Морикая.

Он стоял на коленях у трона, неподвижный, как статуя, и выражение лица не менялось — спокойное, отрешённое, словно его душа ушла куда-то далеко, оставив только оболочку.

Но иногда я видела, как дрогнут пальцы, как сожмутся кулаки, как крыло дёрнется, и знала: он здесь, он видит, он чувствует всё, но держит маску, свою собственную, невидимую, которая была прочнее любой магии.

Дориан заставлял его прислуживать — то и дело приказывал принести вина, еды, подать плащ, когда ветер подул холодный — и Морикай исполнял молча, и каждый раз, когда он проходил мимо меня, я чувствовала его взгляд, тяжёлый, обжигающий, и в нём читалось: держись, я с тобой, это пройдёт.

Но с каждым часом становилось всё тяжелее.

Маска давила на лицо, корона резала кожу, и под ней, у висков, я чувствовала влагу — кровь, наверное, но не могла проверить, не могла снять корону, потому что это было бы выходом из роли.

Платье душило — корсет сдавливал рёбра, и дышать становилось труднее, и туфли натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью, но я шла, танцевала, улыбалась, потому что останавливаться нельзя.

Силы утекали, как песок сквозь пальцы.

Я устала.

Устала играть, устала улыбаться, устала быть той, кем не являлась.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в алые и золотые полосы, и я опустилась на трон — ноги подкашивались, держали еле-еле — и усталый взгляд скользнул по лужайке, ища хоть каплю покоя в этом бесконечном празднике.

Музыка всё ещё играла, фейри смеялись, танцевали, и веселье продолжалось, не давая передышки.

И тогда я увидела Морикая.

Дориан послал его за очередным поручением — принести вина с дальнего стола — и он шёл туда медленно, цепь волочилась за ним, оставляя след на росистой траве, и я видела, как напряжены плечи, как устало он двигается после целого дня на коленях.

А потом появилась она.

КРАСНОЕ пятно среди толпы — яркое, как кровь на снегу.

Лилиандра.

Алое платье облегало её тело, как вторая кожа, волосы падали волнами на обнажённые плечи, и улыбка на губах была хищной, довольной, словно кошка идёт на пойманную мышь.

Что-то внутри меня шевельнулось — слабо, сонно, как зверь, который просыпается после долгого сна.

Не к нему. Не сейчас.

Но она шла прямо к Морикаю и когда он взял кувшин с вином, она протянула руку, схватила цепь на его ошейнике и резко дёрнула вниз.

Морикай споткнулся, упал на колено — грубо, болезненно — и кувшин выпал из рук, покатился по траве, разливая вино тёмными пятнами.

Зверь внутри меня приоткрыл глаза. В груди вспыхнул Жар. Слабый, тлеющий, как уголёк, на который подули.

Лилиандра рассмеялась — звонко, весело, словно это была забава, игра — опустилась рядом с ним на корточки, и её рука провела по его щеке — медленно, собственнически, словно он был вещью, игрушкой, которую можно трогать, когда захочется.

Наклонилась так близко, что губы почти коснулись его уха, и что-то тихо, интимно зашептала, и я не слышала слов, но видела, как побледнел Морикай, как застыл, словно превратился в статую.

Жар разгорелся в груди сильнее — уголёк превратился в пламя, которое лизало рёбра изнутри, поднималось выше, к горлу.

Дориан меня касался весь день. Целовал, держал за талию, прижимал к себе. Это роль, я терпела, потому что должна была.

Но она? Ей никто не приказывал. Ей не нужно. Она делает это, потому что ХОЧЕТ. Потому что МОЖЕТ.

Лилиандра продолжала шептать — долго, медленно, губы почти касались его кожи — и её рука скользнула вниз, по его обнажённой груди, пальцы провели по рунам, которые извивались под смуглой кожей, опустились ниже, к животу, и ещё ниже, легли на область паха, крепко, интимно сжали, и улыбка на её губах стала шире, торжествующей, довольной.

Пламя превратилось в огонь.

Жаркий, всепоглощающий, он разливался по венам, как расплавленное золото, заполнял голову, выжигал остатки усталости, боли, здравого смысла.

Маска на лице вспыхнула — не болью, а чем-то другим, тёмным и опьяняющим, что шептало холодным, властным голосом, словно змея обвилась вокруг моего сознания и впрыснула яд прямо в мысли:

Ты королева. Как она смеет касаться того, что принадлежит тебе?

Он твой. Твоя цепь. Твой раб. Твоя собственность.

Покажи ей. Покажи всем, кто здесь правит.

Что-то внутри меня ВЗОРВАЛОСЬ.

Не сломалось — взорвалось, как бочка с порохом, в которую бросили факел.

Я поднялась с трона — резко, рывком, так что мир качнулся, корона сползла набок, и одна из роз уколола висок, выпуская каплю крови, но я не почувствовала боли — и голос вырвался сам, громкий, звенящий, полный ярости, которая копилась целый день и наконец прорвалась наружу:

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!

Лужайка замерла.

Музыка оборвалась на полуноте — арфы затихли, флейты умолкли, барабаны застыли — разговоры стихли мгновенно, словно кто-то разом заткнул рты всем присутствующим, и сотни глаз обернулись ко мне — удивлённые, любопытные, жадные до зрелища.

Я шла к ней — быстро, не чувствуя боли в ногах, не замечая, как туфли врезаются в натёртую кожу, как платье цепляется за траву — и с каждым шагом ярость разгоралась сильнее, как костёр, в который продолжают подбрасывать хворост, и пламя поднимается всё выше, выше, пожирая всё на своём пути.

Каблуки проваливались в мягкий дёрн, и толпа расступалась, давая дорогу, пятилась в стороны, поспешно отступала, будто чувствовали, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то, чего нельзя остановить.

Воздух пах вином, цветами, потом — сладким и острым одновременно — и где-то вдалеке кто-то тихо и восхищённо выдохнул:

— Боги... смотрите на неё...

Лилиандра обернулась, выпрямилась, и на лице играла удивлённая, невинная улыбка, но в фиолетовых глазах мелькнуло что-то — неуверенность, страх, который она пыталась скрыть.

— Ваше величество? — протянула она мягко, и голос был сладким, как мёд. — Что-то не так?

— Ты посмела коснуться моего раба?

Пауза, и я сделала ещё шаг, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга, и я видела, как расширились её зрачки, как дрогнули накрашенные ресницы.

— Без моего разрешения?

Голос вышел тише, но опаснее, каждое слово было пропитано ядом, который медленно просачивается в кровь.

Лилиандра моргнула, и улыбка поползла вниз, как воск с тающей свечи.

— Я просто... играла, ваше величество, — начала она, и в голосе появились нотки неуверенности, которую она пыталась скрыть за наигранной лёгкостью. — Не хотела обидеть... это было невинно...

— МОЛЧАТЬ!

Рык разнёсся над лужайкой, отразился от стен дворца, вернулся эхом, и я увидела, как несколько фейри вздрогнули, как бокалы дрогнули в руках, как кто-то пролил вино на скатерть.

Маска горела на лице — не кололась, а горела, словно раскалённый металл прижали к коже, вливала силу, власть, уверенность, которую я никогда не чувствовала, и голос внутри шептал непрерывно, убедительно, словно это была моя собственная мысль, а не чужое внушение: продолжай, покажи им, ты королева, ты имеешь право, она заслужила, накажи её.

Я шагнула ближе, и Лилиандра попыталась отступить, но наткнулась спиной на стол, и деваться ей было некуда.

— Он МОЙ, — прошипела я, и каждое слово было пропитано яростью, которая кипела в венах. — Моя собственность. Моя цепь в моей руке. Моё право решать, кто может его касаться, а кто нет. И ты, — палец ткнулся в её грудь, жёстко и больно, — НЕ ИМЕЛА ПРАВА!

Рука взметнулась сама — резко, быстро, прежде чем я успела подумать — и ладонь со звонким, оглушительным хлопком врезалась в её щёку.

Лилиандра ахнула, отшатнулась, и рука инстинктивно взлетела к щеке, где уже расползалось красное пятно в форме моей ладони.

— Ваше величество... — прошептала она, и в голосе появился настоящий страх, который она больше не могла скрыть.

Я развернулась к толпе, и голос зазвенел, полный королевского гнева, который не терпит возражений, не знает сомнений:

— СТРАЖА!

Двое фейри в доспехах выступили вперёд — высокие, широкоплечие, в шлемах, которые скрывали лица — но замерли на полпути, переглянулись, и я увидела, как их взгляды метнулись к Дориану — вопросительно, неуверенно, ища подтверждения.

Они ждут его приказа. Не моего. Потому что я не настоящая королева. Только игрушка в маске.

Что-то внутри сжалось — болезненно, унизительно — но маска не дала ему развиться, заглушила, подавила, и ярость вспыхнула ещё сильнее.

Дориан грациозно, неспешно поднялся с трона, словно наслаждался каждой секундой, поднял бокал в моём направлении — салют, одобрение и благословение.

— Она ваша королева, — произнёс он мягко, но голос разнёсся над лужайкой, чёткий и властный, не терпящий возражений. — Моя супруга. И имеет право приказывать всё, что ей вздумается.

Пауза, и усмешка стала шире, глаза блеснули весельем.

— Исполняйте.

Стражники кивнули синхронно, словно марионетки, за нитки которых дёрнули одновременно, и двинулись вперёд.

Схватили Лилиандру за руки — грубо, безжалостно, пальцы впились в мягкую кожу так сильно, что я увидела, как побелела плоть под их хваткой, как выступили красные пятна там, где они держали — и она вскрикнула, попыталась вырваться.

— Нет! — закричала она, и голос сорвался на визг. — Пожалуйста! Ваше величество! Я не хотела! Простите! Это была ошибка!

Я смотрела на неё, и ярость всё ещё кипела внутри — горячая, требовательная, она хотела большего, хотела видеть слёзы, кровь, наказание за каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду этого бесконечного, проклятого дня.

Маска шептала, подбадривала, словно любящая мать гладит по голове: она заслужила, продолжай, ты всё делаешь правильно.

— Привязать к столбу, — голос вышел холодным, ровным, чужим, и я не узнала его — это был не мой голос, а голос той, кем я стала под маской, той, кого маска вырастила из моего гнева и бессилия. — Выпороть. Публично. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не уважает королеву.

Толпа ахнула — разом, синхронно, как один организм — и по лужайке прокатился возбуждённый, жадный шёпот:

— Она серьёзно...

— Боги, она правда...

— Смертная приказывает пороть фейри...

Стражники потащили Лилиандру к центру площадки, где стоял столб — толстый, деревянный, потемневший от времени и, возможно, от крови тех, кого привязывали раньше — и развернули её спиной к зрителям, запястья обмотали верёвками, которые впивались в кожу, оставляя красные следы.

Один из стражников резко и грубо дёрнул ткань её платья, и алый шёлк разорвался с треском.

Лилиандра разрыдалась громко и некрасиво, слёзы текли по лицу, размазывая краску вокруг глаз, и голос срывался на всхлипы:

— Пожалуйста... умоляю... не надо... я больше не буду... никогда...

Второму стражнику мальчишка-слуга принёс плеть. Длинную, кожаную, сплетённую из нескольких ремней, с жёсткими узлами на концах.

Стражник встал позади Лилиандры, поднял руку и замахнулся.

И что-то внутри меня дрогнуло.

Секунда — одна-единственная секунда — когда маска ослабила хватку, и я увидела, что собираюсь сделать.

Я приказала пороть женщину. За то, что она коснулась Морикая. Я стою и смотрю, как её собираются ударить. И часть меня хочет этого.

Взгляд метнулся в сторону.

Морикай.

Он стоял у края площадки, в нескольких шагах от меня, и серебряные глаза смотрели — не на Лилиандру, не на стражника, а на меня.

И в этом взгляде я увидела всё. Боль. Страх. Не за себя — за меня. Он видел, как я меняюсь, как маска съедает меня, превращает в того, кем я не являюсь. И его губы беззвучно сформировали одно слово:

Верена.

Не королева. Не величество.

Верена.

Моё имя, которое он произнёс так, будто пытался вернуть меня.

Но маска не отпускала.

Стражник опустил руку — резко, с силой — хлыст просвистел в воздухе, и я видела, как он приближается к бледной спине, как через секунду кожа разорвётся, брызнет кровь.

— СТОП!

Крик вырвался сам, громкий и отчаянный.

Хлыст замер в дюйме от кожи — так близко, что несколько ремней коснулись спины, оставили тонкие красные линии.

Стражник обернулся, посмотрел на меня вопросительно.

Лилиандра выдохнула, и плечи опустились от облегчения.

Маска на лице вспыхнула ярко и требовательно и голос зашептал: нет, продолжай, не останавливайся, она заслужила.

Я шагнула вперёд, протянула руку.

— Дай мне хлыст.

Абсолютная тишина.

Стражник моргнул, не понял.

— Ваше величество?

— Дай... Мне... Хлыст, — повторила я медленно, чётко, и голос был холодным, как лёд. — Я сама накажу её.

Лилиандра дёрнулась в верёвках, обернулась через плечо, и в фиолетовых глазах плескался чистый и неприкрытый ужас.

— Нет... — прошептала она надломленно. — Пожалуйста, нет...

Стражник протянул мне хлыст, и я взяла его. Сжала пальцы, почувствовала вес — тяжёлый, ощутимый — и узлы на конце плети качнулись, тихо звякнув друг о друга.

Подошла к Лилиандре медленно, и каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах — не туфель по траве, а сердца, которое билось слишком быстро, слишком громко.

Остановилась позади неё, так близко, что видела, как дрожит её спина, как вздрагивают плечи от всхлипов, как по позвоночнику стекает капля пота, оставляя влажный след на бледной коже.

Маска шептала — непрерывно, убедительно, словно это был мой собственный голос, а не чужой: она заслужила, она коснулась его, она посмела, покажи ей, научи, пусть запомнит.

Я подняла хлыст над головой.

Лилиандра зажмурилась, вжалась в столб, и губы беззвучно шевелились — молитва, может быть, или просто имена богов, которых она призывала на помощь.

Замахнулась.

— Сейчас ты узнаешь, — голос вырвался хриплый, чужой, — что значит касаться чужого.

И в момент, когда плеть была в дюйме от кожи, когда всё должно было решиться, когда пути назад не было, над лужайкой протрубил рог.

Один протяжный звук — чистый, ясный, окончательный, как приговор.

Маска на моём лице ярко, ослепительно вспыхнула, словно молния ударила прямо в неё, и я почувствовала, как она начинает отрываться, сдираться, как вторая кожа, которая приросла и теперь рвётся с мясом.

Слетела, упала к ногам с тихим стуком, и мир рухнул.

Ярость мгновенно погасла, как свеча, которую задули одним резким выдохом, и на её место хлынули другие чувства: ужас, стыд, осознание, которое ударило в грудь тараном, выбило воздух из лёгких.

Хлыст выпал из пальцев, упал на траву с глухим шлепком.

Корона исчезла с головы, а платье начало медленно, мучительно медленно таять, превращаясь в дым, который рассеивался в воздухе, и через секунду я стояла обнажённая, босая, без единой нитки на теле.

Ноги подкосились.

Но прежде, чем я упала, что-то тяжелое и тёплое меня накрыло — ткань, грубая, пахнущая дымом и кожей — и сильные руки подхватили, подняли и прижали к груди, словно я ничего не весила.

Морикай.

Он укутал меня в плащ — чей-то, стянутый с ближайшего стола или со стула — закрыл от взглядов, прижал к груди, и я почувствовала тепло его кожи, биение сердца под ухом.

Сам он тоже был обнажён, маска исчезла, ошейник растворился, одежда испарилась, оставив только цепь у ног, которая медленно таяла, но ему, казалось, было всё равно. Он крепко меня держал, защитно, и не обращал внимания на толпу, которая смотрела, шепталась, тыкала пальцами.

— Всё хорошо, — прошептал он хрипло. — Это была маска. Не ты.

Но я знала.

Знала, что маска не создала ярость. Она только выпустила то, что я прятала.

К нам подошёл Дориан лёгкими, почти танцующими шагами, и на лице как всегда играла улыбка, такая широкая, такая довольная, что казалось, он вот-вот рассмеётся от восторга.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал от эмоций. — Боги, это было... это было великолепно!

Он остановился перед нами, и глаза блестели искренним, неподдельным восхищением.

— Ты превзошла все мои ожидания, дорогая, — продолжил он, и в голосе слышалось что-то похожее на гордость. — Я видел многое за свои века, но это... это было произведением искусства!

Протянул руку, и его пальцы коснулись моего лица — нежно, почти ласково — убрали прядь волос, которая прилипла к влажной от пота щеке.

Морикай дёрнул меня в сторону, отстранил от Дориана, и руки сжали крепче, а в серебряных глазах вспыхнуло предупреждение.

— Не трогай её, — голос был низким и опасным.

Дориан рассмеялся — легко, беззаботно — и отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте.

— Спокойно, Морикай. Я просто восхищаюсь.

Пауза, и взгляд стал серьёзнее и острее.

— Но что бы тебе ни врал Морикай, —он обратился ко мне, —маска не создаёт. Она выпускает наружу то, чем мы являемся на самом деле. То, что прячем под слоями приличий, страхов и морали.

Он наклонил голову набок, и улыбка стала шире.

— Ты сегодня меня не просто впечатлила, дорогая. Ты... — пауза, и он провёл рукой по воздуху, словно рисовал невидимую картину, — ...ты восхитила. Очаровала. Заворожила.

Шагнул ближе, и голос понизился до шёпота, который разнёсся надо всей лужайкой благодаря магии:

— Я видел королеву, которая живёт в тебе. Холодную, жестокую, прекрасную. И знаешь что?

Пауза, и глаза блеснули.

— Она мне понравилась намного больше, чем та испуганная девочка, которая пришла сюда несколько дней назад.

Он облизнул губы медленно, и взгляд скользнул по моему лицу — задержался на губах.

— И да, — добавил он тише, интимнее, — целовать тебя было... восхитительно. Особенно когда ты отвечала.

Морикай низко и предупреждающе зарычал, развернулся резко, пошёл прочь, неся меня на руках, не обращая внимания на свою наготу, на взгляды толпы, на шёпот, который следовал за нами.

— Отдыхайте! — крикнул Дориан весело. — Завтра поговорим!

Пауза, и голос стал тише, но магия разнесла слова так, что я услышала их чётко, несмотря на расстояние:

— О многом поговорим.

Холод пробежал по спине, несмотря на тепло плаща и рук Морикая.

О чём он хочет говорить?

Что он задумал?

Но ответа не последовало.

Только эхо его смеха, которое преследовало нас по коридорам до самой комнаты.