Обратный путь я не помнила.

Лошадь двигалась сама, я держалась за поводья механически, и мир вокруг превратился в размытое пятно: деревья, ветки, свет сквозь листву, всё слилось в один бесконечный туннель, что вёл... куда? К чему?

Слева ехал Морикай. Молчаливый, напряжённый, словно тетива натянутого лука, готового выстрелить в любую секунду. Его взгляд то и дело метался ко мне, но я не оборачивалась, смотрела прямо перед собой и видела только одно.

Руку.

Протянутую к золотому свету. Пальцы, что судорожно сжались, разжались, замерли в последнем жесте — не защиты, а прощания.

Прости, малышка. Папа не вернётся.

Ноги налились свинцом, а пальцы онемели так, что я едва чувствовала поводья.

Справа ехал Дориан, и он, в отличие от Морикая, был воплощением весны после долгой зимы — лёгкий, беззаботный, словно мы возвращались не с резни, а с приятной прогулки по лесу.

— Чудесная охота, — произнёс он, и голос его разносился между деревьями, как колокольчики на ветру. — Одна из лучших за последние годы. Ты согласна, дорогая?

Я не ответила, и тишина протянулась, тяжёлая, как намокшая ткань.

— Верена устала, — низкий, предупреждающий голос Морикая прорезал воздух — Оставь её.

— Устала? — Дориан рассмеялся. — Но она даже не убивала! Ты сделал всю работу за неё, Морикай. Как... благородно.

Пауза, и я почувствовала его взгляд на себе, словно прикосновение холодных пальцев к коже.

— Хотя, признаюсь, я думал, ты дашь ей шанс справиться самой. Посмотришь, хватит ли у неё духа. Но нет, ты не выдержал и вмешался при первой возможности. Любопытно.

— Дориан, — голос Морикая стал опасно тихим. — Заткнись.

Дориан усмехнулся, но замолчал, и мы ехали дальше в тишине, что давила сильнее любых слов.

Лес закончился внезапно, словно кто-то провёл невидимую черту, и мы выехали на лужайку перед дворцом.

И я увидела празднество смерти.

Фейри заполонили пространство, как стая ворон слетается на падаль — десятки, сотни их смеялись, пили вино из серебряных кубков, обнимались, кричали. Музыка играла весёлую, быструю мелодию, кто-то танцевал, кружась в диком хороводе, кто-то целовался в тени деревьев, а кто-то...

Желудок перевернулся.

Один из фейри — высокий, с рыжими волосами, что горели в свете факелов, как медь, — держал в руке что-то круглое и окровавленное. Голову. Человеческую голову, глаза которой остекленело смотрели в никуда. Он подбросил её в воздух, поймал с лёгкостью жонглёра и рассмеялся, прежде чем бросить другому фейри, словно это был мяч для игры.

— Эй! Лови!

Тот поймал, расхохотался так, что согнулся пополам, и швырнул третьему.

Они играли. С головой. С чьей-то жизнью, что ещё утром билась в груди, дышала, надеялась.

Дыхание оборвалось, и мир качнулся, словно земля ушла из-под ног.

— Верена, — голос Морикая рядом, встревоженный и резкий. — Не смотри. Не...

Но я смотрела.

Не могла оторвать взгляд от столов, что были уставлены не только едой, но и... трофеями. Части тел, окровавленные ткани, оружие, что ещё хранило следы убийств. Доказательства побед, выставленные напоказ, как медали.

Фейри стояли рядом, рассказывали истории, перебивая друг друга в азарте воспоминаний.

— Мой бежал так быстро, что я думал, потеряю его! Но догнал у ручья, и одним ударом... — голос оборвался на смехе.

— А моя плакала! Молила о пощаде! Это было... восхитительно! Я никогда не видел столько отчаяния в глазах смертного!

— Я поймал двоих! Правда, один был не мой, но кто считает, когда так весело?

Смех. Аплодисменты. Поздравления, словно они вернулись с триумфа, а не с бойни.

Они праздновали.

Праздновали смерть. Убийства людей, что были беззащитны, что просто хотели вернуться домой к тем, кого любили.

— Все мертвы, — прошептала я, и голос вышел чужим, потерянным. — Все. Ни один не дошёл до портала.

Дориан спешился рядом с грацией танцора, развернулся ко мне и улыбнулся — мягко, почти нежно.

— Конечно, нет, — произнёс он, словно объяснял очевидную истину ребёнку. — Никто никогда не доходит. Портал слишком далеко, а охотники слишком быстры и голодны.

Он наклонил голову набок, изучая моё лицо.

— Но надежда — прекрасная вещь, правда? Она заставляет их бежать быстрее, бороться отчаяннее. Делает охоту... интереснее. Без надежды это была бы просто скучная резня.

Что-то внутри оборвалось, словно последняя нить, что держала меня вместе.

— Ты... — голос сорвался, и я попыталась снова. — Ты знал. С самого начала. Что никто не выживет.

— Конечно, — Дориан пожал плечами, и жест был таким лёгким, безразличным. — Это же игра, дорогая. А в играх всегда должен быть победитель и проигравший. Сегодня победили мы.

Что-то внутри меня взорвалось.

— Ты чудовище! — закричала я.

Спрыгнула с лошади, не дожидаясь помощи, ноги подкосились при приземлении, но я удержалась, и кулаки сжались сами собой.

Бросилась на него, не думая, не помня, где я и кто он, — просто хотела ударить, стереть эту довольную усмешку с его лица, заставить почувствовать хоть толику той боли, что он причинил.

Но руки обхватили меня сзади — крепко, железной хваткой, — и оторвали от земли, прежде чем я успела коснуться Дориана.

Морикай.

Он притянул меня к себе, удерживая, пока я билась в его руках, кулаки бесполезно молотили воздух.

— Отпусти! — кричала я. — Отпусти меня! Он... он...

— Верена, стой! — голос Морикая у самого уха, жёсткий, отчаянный. — Стой! Не делай этого!

Дориан наблюдал за сценой с любопытством, голова наклонена набок, и на губах всё та же усмешка.

— Как темпераментно, — протянул он мягко. — Но, боюсь, нападение на Короля Весны... это самоубийство, дорогая. Морикай делает тебе одолжение, удерживая.

Он похлопал меня по плечу — покровительственно, почти отечески, — и прикосновение было таким отвратительным, что меня затошнило.

— Отдыхай. Завтра новый день, новые испытания. Нужно набраться сил.

И ушёл к празднующим фейри, оставив меня дрожать в руках Морикая. И смотреть на лужайку — на смех, на трупы, на головы, что перебрасывали, как игрушки, — и чувствовать, как что-то внутри рвётся, ломается, умирает.

Это не охота. Это резня для развлечения. Для них люди — животные. Скот. Ничто.

И я... я была частью этого.

— Идём, — прошептал Морикай хрипло, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Пойдём отсюда. Сейчас же.

Он повёл меня к дворцу, обходя толпу широкой дугой, и я шла, спотыкаясь, словно пьяная, не в силах оторвать взгляд от празднества.

Один из фейри заметил меня, высоко поднял бокал.

— Леди Верена! Поздравляю с победой! Вы были великолепны!

Другие подхватили, захлопали, и звук аплодисментов обрушился на меня, как град камней.

Я остановилась.

Посмотрела на них — на их улыбки, что сверкали белизной в свете факелов, на их радость, что была искренней и чудовищной одновременно, на кровь, что пятнала их руки и одежду.

И почувствовала ненависть.

Не страх, не отвращение, ненависть — чистую, как родниковая вода, и жгучую, как расплавленный металл. Она разлилась по венам, заполнила каждую клетку тела, и я поняла с ужасающей ясностью: я хочу, чтобы они умерли. Каждый, кто смеётся, пока мёртвые лежат у их ног. Каждый, кто превратил смерть в игру.

Морикай дёрнул меня за руку.

— Верена, пойдём. Пожалуйста.

Я позволила ему себя увести.

***

Коридоры дворца встретили нас тишиной, что была оглушительнее любого крика. Наши шаги отдавались эхом под высокими сводами, и я слышала только их — его тяжёлые, мерные, мои лёгкие, спотыкающиеся, словно я разучилась ходить.

Слуги расступались, когда мы проходили мимо, кланялись низко, но я не видела их лиц, только тени, что мелькали по краю зрения.

Мы дошли до моей комнаты, и Морикай открыл дверь, пропустил меня вперёд.

Я вошла, остановилась посреди пространства и не знала, что делать дальше. Куда идти. Как дышать. Как жить с тем, что видела.

— Верена, — голос его позади был тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть раненое животное. — Тебе нужно отдохнуть. Я принесу воды, еды. Ты должна...

— Уйди, — прошептала я, и слово вышло ломким.

— Что?

— Уйди, — повторила я громче, и голос дрогнул. — Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной.

— Но ты...

— Уйди!

Крик сорвался сам, разорвал тишину, и я обернулась, посмотрела на него.

Он стоял у двери, и лицо его было бледным, словно выточенным из мрамора, а в серебряных глазах плескалась такая боль, что захотелось отвернуться.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос был пустым. — Я... я буду рядом. Если понадобится, просто позови. Я услышу.

Он кивнул, развернулся и вышел, закрыв дверь так тихо, что я едва услышала щелчок замка.

Я осталась одна.

И тогда ноги подкосились.

Я упала на колени посреди комнаты, и удар отдался болью в коленных чашечках, но я едва почувствовала её. Руки инстинктивно уперлись в пол — холодный камень под ладонями был единственным, что казалось реальным в этом мире, что превратился в кошмар.

Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вздохи, что застревали в горле, словно я забыла, как дышать. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли тёмные пятна.

Головы. Они перебрасывали головы, смеялись, праздновали.

Все мертвы. Ни один не спасся.

Желудок скрутило так резко и жестоко, что я едва успела развернуться от краю ковра, прежде чем меня вырвало. Ничего не вышло — я не ела весь день, желудок был пуст, — только желчь, горькая и едкая, что обожгла горло и оставила во рту вкус металла и отчаяния. Но тело продолжало сжиматься судорогами, снова и снова, будто пыталось избавиться от чего-то, что невозможно изгнать — от образов, от звуков, от знания того, что я видела.

Я откатилась в сторону, прижалась спиной к кровати и обхватила колени руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в воздухе.

Все мертвы. Дориан знал с самого начала. Надежда — часть игры.

Это не испытание. Это ломка. Он ломает меня. Медленно. Кусочек за кусочком.

Взгляд упал на руки — на ладони, всё ещё затянутые в кожаные перчатки для верховой езды. Я сорвала их резко, швырнула в угол комнаты, словно они обожгли меня, и посмотрела на обнажённую кожу.

Под ногтями — что-то тёмное.

Грязь? Или... кровь?

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Я не убивала. Я не касалась его. Морикай бросил нож, не я.

Но он умер. Из-за меня. Разве это не то же самое?

Я резко поднялась, слишком резко, голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, добралась до умывальника, что стоял у стены. Плеснула водой в лицо — ледяной, обжигающей контрастом с горячими щеками, — но облегчения не принесло. Слёзы продолжали течь, смешиваясь с водой, и я не могла их остановить.

Взгляд снова упал на руки.

Кровь. Везде кровь. Под ногтями, на коже, въелась так глубоко, что никогда не смыть.

Я начала тереть руки — жёстко, отчаянно, ногти скребли кожу, вода становилась розоватой, но мне казалось, что недостаточно, что кровь всё ещё там, под кожей, въелась навсегда.

— Смыть... — бормотала я, и голос срывался на каждом слове. — Нужно смыть... там кровь... везде кровь...

Ногти впились глубже, и теперь это точно была моя кровь — тонкие струйки стекали по запястьям, окрашивая воду в ярко-алое, но я не могла остановиться, продолжала тереть, скрести, пытаясь добраться до того слоя кожи, что был чист.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.

Обернулась сквозь пелену слёз и увидела Морикая — он стоял на пороге с кувшином воды в руках, и когда взгляд его упал на меня, лицо исказилось так, будто его самого ранили.

— Верена... — прошептал он, и голос был надломленным. — Боги, что ты...

Кувшин выпал из его рук, разбился о каменный пол с оглушительным звоном, осколки разлетелись во все стороны, но он не обратил внимания.

Бросился ко мне, схватил за запястья крепко, и я увидела его глазами то, что сделала: кожа на ладонях красная, ободранная, кровоточит в нескольких местах, где ногти прорвали защиту плоти.

— Что ты делаешь?! — голос его сорвался на крик. — Верена, прекрати! Немедленно!

— Кровь, — прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. — Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...

— Там нет крови! — он развернул мои ладони к свету, показал. — Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!

Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.

— Он умер, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. — Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из-за меня...

Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.

Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.

— Верена! — голос Морикая где-то далеко. — Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!

Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела — рука, протянутая к свету, замершая навсегда.

— Верена! Послушай меня! — руки его легли на мои плечи, встряхнули. — Дыши! Сейчас же!

Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.

— Верена, стой!

Хлопок.

Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью — острой, яркой, отрезвляющей.

Я замерла. Мир остановился.

Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что-то, кроме отчаяния.

— Прости, — выдохнул он, и голос дрожал. — Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...

Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.

Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.

Нет. Не пустоту.

Что-то другое.

Его лицо было так близко — бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали — живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего-то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.

Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.

Что-то внутри вспыхнуло — не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что-то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.

Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы — мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, — и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.

Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным — я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.

Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.

Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах — сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.

Ближе. Нужно ближе. Нужно забыть.

Его губы оторвались от моих, скользнули на шею, и язык прочертил горячую, влажную дорожку от уха до ключицы. Я задохнулась, голова откинулась назад, ударившись о камень стены, но боль была далёкой, нереальной по сравнению с ощущением его рта на моей коже.

Не смерть. Жизнь. Тепло. Он.

Руки мои соскользнули вниз, нашли пряжки кожаного доспеха на его груди, начали расстёгивать торопливо, пальцы дрожали и соскальзывали с металла.

— Верена, — его голос вырвался хрипло между поцелуями, что он рассыпал по моей коже. — Стой... подожди...

Он отстранился резко, и холод от потери его близости был как удар.

— Что? — прошептала я, и голос вышел надломленным, почти умоляющим. — Почему ты...

— Ты не в себе, — выдохнул он, и серебряные глаза впились в мои с болезненной силой. — Верена, ты в шоке. После того, что видела... это неправильно. Я не могу воспользоваться твоим состоянием, не могу...

— Ты не пользуешься, — оборвала я, и руки легли на его лицо, заставили смотреть прямо на меня. — Я прошу. Морикай, пожалуйста. Мне нужно это.

Голос сорвался, но я продолжила, слова лились сами, горячие и честные.

— Мне нужно почувствовать что-то, кроме смерти. Кроме крови. Кроме того ужаса, что въелся под кожу. Мне нужно почувствовать, что я жива. Что ты жив. Что мы оба здесь, сейчас, и это реально.

Я притянула его лоб к своему, закрыла глаза.

— Пожалуйста. Не оставляй меня одну с этим. Не сейчас.

Тишина протянулась — долгая, мучительная, — и я чувствовала, как он борется с собой, как долг сражается с желанием.

Потом что-то сломалось.

— Боги прости меня, — выдохнул он, и губы снова накрыли мои — жадно, отчаянно, словно он тоже тонул и я была его единственным спасением.

Его руки сорвали пряжки доспеха с такой силой, что одна отлетела и звякнула о пол. Кожа соскользнула с плеч, упала с глухим стуком, и я увидела обнажённую грудь — мускулистую, покрытую чёрными рунами, что извивались по коже, как живые змеи, и шрамами — бледными линиями, что рассказывали истории битв и выживания.

Мои пальцы потянулись, коснулись рун, провели по ним медленно, и они вспыхнули слабым серебром под моим прикосновением, как тлеющие угли, что вдруг получили кислород.

Морикай застонал — низко, хрипло, звук вырвался из самой глубины груди, — и руки его скользнули к моей рубашке. Дёрнул ткань, пуговицы разлетелись во все стороны, как град, и рубашка разошлась, обнажив кожу.

Широкие ладони легли на мою талию — горячие, шершавые от мозолей, что оставили годы владения мечом, — и провели вверх медленно, мучительно медленно, большими пальцами скользнув по рёбрам, поднимаясь выше.

Когда коснулся груди, я тихо вскрикнула, выгнулась в его руках, и тело само искало большего контакта.

— Тише, — прошептал он в шею, и дыхание обожгло кожу. — Я здесь. Чувствуй меня. Только меня.

Его губы опустились ниже, нашли сосок, и язык обвёл его, прежде чем зубы легонько прикусили. От этого прикосновения электрический разряд пронзил тело, и я задохнулась, руки с силой вцепились в его плечи. Широкие, твёрдые, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и вены вздулись на предплечьях от напряжения.

Он такой... сильный, живой, реальный. Это реально.

Одна рука его скользнула ниже, нашла пояс на моих кожаных брюках, расстегнула с ловкостью, что говорила о практике, и потянула вниз. Материал облипал бёдра, не поддавался легко.

— К чертям, — прорычал он, и сорвал их одним резким рывком. Ткань затрещала, швы разошлись с треском, и брюки упали на пол вместе с сапогами, оставив меня обнажённой.

Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но я не почувствовала холода — только невыносимый жар его тела, прижатого к моему, только запах, что окутывал меня плотнее любых объятий — гроза перед ливнем, что-то мускусное и тёмное, что заставляло голову кружиться и пульс учащаться.

Его рука скользнула между бёдер, и длинные пальцы коснулись там, где я была горячей и влажной.

Я вскрикнула, вцепилась в него сильнее, и мир сузился до этого прикосновения.

— Тише, — прошептал он снова, и голос был хриплым, полным сдерживаемого желания. — Дыши. Я не причиню тебе боль. Обещаю.

Один палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, давая привыкнуть к ощущению, — и я задохнулась от вторжения, чужого и странного, но не больно.

Он двигал им медленно, нежно, изучая, и большим пальцем нашёл точку, прикосновение к которой заставило меня застонать громче и прижаться к его руке, требуя большего.

— Вот так, — выдохнул он, и в голосе слышалось тёмное удовлетворение. — Хорошо тебе?

Кивнула, не в силах говорить, язык не слушался, и он добавил второй палец. Растягивал осторожно, но настойчиво, и я чувствовала давление, полноту, и это было одновременно слишком много и недостаточно.

— Морикай, — прошептала я, и имя его на моих губах прозвучало как молитва. — Пожалуйста...

— Что? — губы его коснулись моего уха, зубы прикусили мочку. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Слова, Верена. Мне нужны слова.

— Тебя, — выдохнула я. — Всего, сейчас. Пожалуйста, не заставляй меня ждать.

Он застонал, и пальцы его вышли, оставив пустоту, что была почти болезненной. Торопливо расстегнул свои брюки, освободился, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось ко мне.

— Смотри на меня, — приказал он тихо, но властно, и я подняла взгляд.

Серебряные глаза смотрели в мои — полные боли, вины, но также желания, что горело ярче любого пламени.

— Если больно — скажи немедленно и я остановлюсь. Даже если это убьёт меня, я остановлюсь.

Кивнула, и он вошёл.

Медленно, дюйм за мучительным дюймом, растягивая, заполняя, и я задохнулась от ощущения — острого, всепоглощающего, что стёрло всё остальное из сознания. Не боль, а давление, полнота, ощущение, что мы стали одним целым.

Он замер, когда вошёл полностью, дал мне время привыкнуть, и лоб прижался к моему, дыхание вырывалось дергано, обжигало губы.

— Хорошо? — прошептал он, и в голосе слышалось напряжение от сдерживания.

— Да, — выдохнула я. — Двигайся, пожалуйста, мне нужно...

Он двинулся — вышел почти полностью, и пустота была невыносимой, но потом вошёл снова, глубже, под другим углом, и звёзды вспыхнули перед глазами.

Сначала ритм был медленным, почти нежным, но когда я застонала и ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы на коже, что-то в нём сорвалось.

Движения стали жёстче, быстрее, отчаяннее, и руки его держали меня крепко — одна под бедром, пальцы впились в мягкую плоть так, что завтра там расцветут синяки в форме его прикосновения, вторая скользнула между нашими телами, нашла ту точку снова и начала двигаться кругами, и тогда...

Внутри начало нарастать волна, жар, давление, что поднималось выше и выше, — и я отчаяннее вцепилась в его плечи, царапая кожу между крыльев.

Он зарычал — низко, по-звериному, — ускорился ещё, вошёл так глубоко, что я вскрикнула его имя.

— Ещё, — прошептал он в шею, и голос был почти неузнаваемым. — Дай мне ещё. Отпусти. Чувствуй только меня.

И волна накрыла.

Я вскрикнула, мир взорвался ослепительным белым светом, тело содрогнулось и сжалось вокруг него пульсирующими волнами, что, казалось, не закончатся никогда.

Он последовал за мной после нескольких резких, беспорядочных толчков, застонал громко, и я почувствовала, как он изливается внутрь, горячо и влажно, лицо уткнулось в изгиб моей шеи.

Мы дышали тяжело, прижавшись друг к другу, и мир медленно возвращался по кусочкам.

Он вышел осторожно, опустил меня на пол, но ноги не держали, подкосились, и он подхватил меня на руки, прежде чем я упала.

— Ты больше не будешь одна, — прошептал он, прижимая меня к груди. — Слышишь? Никогда больше.

Я посмотрела на него сквозь пелену усталости.

— Что... что это значит?

Вместо ответа он развернулся к двери.

— Идёшь со мной.

— Морикай, нельзя, — прошептала я слабо. — Дориан сказал...

— Плевать, — оборвал он, и в голосе звучала сталь. — Плевать на Дориана и его правила.

Он подошёл к стене быстрым шагом, свободной рукой нажал на один из камней, что выступал едва заметно. Раздался негромкий щелчок, и часть стены медленно отъехала в сторону, открывая проём, за которым струился тёплый влажный воздух, пахнущий жасмином и чем-то пряным.

Я уставилась на скрытую дверь.

— Что там?

— Купальня, — и он шагнул внутрь, крепко прижимая меня к себе.

***

Купальня украла моё дыхание.

Это было не просто помещение для омовений — это был храм воды и света. Пространство было огромным, с высокими сводчатыми потолками, где переливались кристаллы, отражая свет сотен свечей, что горели в нишах вдоль стен. Стены облицованы бело-голубым мрамором с золотыми прожилками, что казались живыми в мерцающем свете, словно по ним текла расплавленная луна.

В центре располагался бассейн — не маленькая ванна, а настоящий бассейн, размером с небольшое озеро, — вода в нём парила лёгким туманом, что стелился над поверхностью призрачной дымкой. Вода была молочно-голубой, светилась изнутри мягким сиянием, и от неё исходил запах — жасмин, лаванда, что-то цитрусовое и ещё десяток ароматов, что смешивались в пьянящую симфонию.

Вдоль одной из стен тянулись полки, уставленные склянками и банками всех размеров и форм — одни из прозрачного стекла, другие из тёмного янтаря, третьи из резного хрусталя. Жидкости внутри переливались всеми цветами радуги — изумрудные масла, рубиновые настойки, золотистые бальзамы.

— Боги, — выдохнула я. — Это...

— Общая купальня, — закончил Морикай, и в голосе слышалась горькая усмешка. — Между твоей комнатой и моей.

Он опустил меня на ноги осторожно, придерживая за талию, пока я не обрела равновесие на мраморном полу, тёплом под босыми ступнями.

Я обернулась к нему, всё ещё не веря.

— Наши комнаты... соединены купальней?

— Да, — кивнул он. — Через эту купальню. Твоя комната там, — указал на дверь, через которую мы вошли, — моя там, — и повернулся к противоположной стене, где виднелся ещё один проём, скрытый за струящейся занавесью из тонкой ткани. — Разве служанки не водили тебя сюда?

Покачала головой.

— Нет. Они... они мыли меня в ванной прямо в комнате, за ширмой.

В его глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Конечно. Ты человек. Слишком много чести — пускать смертную в купальню, предназначенную для фейри.

Он подошёл к полкам, взял одну из склянок — изумрудное стекло с серебряной пробкой, — откупорил, и запах хвои и мяты наполнил воздух.

— Подожди здесь, — сказал он, ставя склянку обратно. — Я принесу еду и что-то, во что ты сможешь переодеться.

И направился к противоположной двери.

— Морикай, — позвала я, и он обернулся.

— Да?

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что... за то, что не оставил меня одну.

Что-то в его лице смягчилось, и он вернулся, коснулся моей щеки тёплой, чуть шершавой ладонью.

— Никогда больше, — повторил он тихо. — Обещаю.

Поцеловал меня — быстро, нежно, совсем не так, как раньше, — и исчез за занавесью.

Я осталась одна в этом храме воды и света, и медленно опустилась на край бассейна, опустила пальцы в воду. Она была идеально тёплой, шелковистой на ощупь, и когда я провела рукой по поверхности, вода засветилась ярче в том месте, где я коснулась, словно реагируя на прикосновение.

Магия. Везде была магия.

Что-то детское, давно забытое шевельнулось в груди.

Прикусила губу и опустилась глубже, по колено, по бёдра, и вода обнимала кожу, как шёлк. Сделала ещё шаг, и дно под ногами было гладким, без единой неровности. Ещё один, и вода поднялась до груди, окутала плечи, и я выдохнула — долго, медленно, — чувствуя, как напряжение, что держало тело в тисках весь день, начало таять.

Попробовала оттолкнуться от дна, но страх сковал движения. Вместо этого осторожно двигалась вдоль бортика, держась ногами за дно, отталкиваясь и скользя по воде, что светилась вокруг с каждым движением, оставляя за мной след из мерцающих искр.

Красиво. Так красиво.

Добралась до противоположного края, где на мраморном бортике стояли те самые склянки и банки, что видела раньше. Вытянулась из воды, взяла одну наугад — небольшой флакон из матового стекла с золотой пробкой.

Открыла, понюхала, и аромат розы с примесью чего-то пряного ударил в нос, заставив зажмуриться от удовольствия. Вылила немного на ладонь — жидкость была густой, маслянистой, переливалась перламутром, — и растерла между пальцами.

Запах усилился, окутал, и кожа под маслом стала невероятно мягкой.

Улыбка сама расползлась по губам, и я потянулась за следующей склянкой.

Эта была больше, из тёмно-синего стекла, и когда я открыла её, пена хлынула наружу — лёгкая, воздушная, пахнущая лавандой и чем-то морским. Я зачерпнула пригоршню и втерла в волосы, и пена тихо зашипела, превращаясь в тысячи крошечных пузырьков.

Никогда. Никогда в жизни у меня не было ничего подобного.

В деревне мылись холодной водой из колодца, если повезёт — с куском мыла, что царапало кожу и пахло щёлочью. Здесь же каждая склянка была как маленькое чудо, и я не могла удержаться — хватала одну за другой, пробовала ароматы, смешивала их на коже, и смех вырывался сам — лёгкий, звонкий, какого я не слышала от себя целую вечность.

И тогда откуда-то сверху полилась музыка.

Я застыла, подняла голову.

Звуки лились из ниоткуда и отовсюду одновременно — мелодия без слов, сплетённая из струнных инструментов и чего-то похожего на колокольчики. Нежная, обволакивающая, она заполнила пространство, отразилась от сводов и стен, и казалось, сама вода начала петь в такт.

— Боги, — прошептала я, вертясь в воде, пытаясь найти источник.

И тогда с потолка начал падать дождь.

Не вода из бассейна, а настоящий дождь — тёплый, мелкий, он лился сквозь невидимые отверстия в куполе тысячами тонких струй, и капли падали на кожу, в волосы, плескались в воду вокруг, создавая симфонию звуков.

Чистый, детский, абсолютный восторг взорвался в груди.

Я взвизгнула от неожиданности и радости, запрокинула голову, подставляя лицо под потоки, и рассмеялась — громко, от всего сердца, — двигаясь в воде под этим волшебным дождём, что смывал всё — грязь, кровь, воспоминания о смерти.

Смеялась, пока не закололо в боку, пока не закружилась голова, и тогда просто замерла, откинув голову назад, закрыв глаза, подставляя лицо потокам света и воды и музыки.

Счастье. Я счастлива. Прямо сейчас, в эту секунду.

Мысль была такой неожиданной после кошмара этого дня, что глаза защипало, но слёзы смешались с каплями дождя, и никто бы не отличил одно от другого.

Я не заметила, когда он вернулся.

Не слышала шагов, не почувствовала взгляда, просто стояла в воде, наслаждаясь моментом, пока инстинкт не шепнул — ты не одна.

Обернулась резко, вода плеснула.

Морикай стоял в тени одной из колонн у края бассейна, облокотившись на мрамор, одна нога согнута, руки скрещены на груди. Он был в одних брюках, и мышцы на обнажённом торсе переливались в мерцающем свете.

Но не это заставило сердце пропустить удар.

А то, как он смотрел.

Серебряные глаза не отрывались от меня — тёплые, мягкие, полные чего-то, что я боялась назвать. Не похоти, не голода, хотя и они присутствовали где-то в глубине. А чего-то большего. Нежности и восхищения.

Как долго он там стоял?

— Морикай, — прошептала я, и голос эхом отразился от стен. — Ты... я не слышала...

— Знаю, — усмехнулся он, и голос был хриплым. — Ты была... занята.

Щёки вспыхнули огнём, и я инстинктивно опустилась глубже в воду, но он покачал головой.

— Не прячься, — попросил тихо. — Пожалуйста. Я никогда не видел тебя... такой. Счастливой.

Он оттолкнулся от колонны, подошёл к краю бассейна и присел на корточки, бросил халат, что принес для меня, на пол.

— Думал, замёрзла. Но вижу, что нет.

Покачала головой, подошла ближе к краю, держась за бортики, но из воды не вышла.

— Это... это невероятно, — выдохнула я, и слова лились сами. — Музыка, дождь, вода... я никогда... никогда не чувствовала ничего подобного.

Что-то в его лице смягчилось ещё больше.

— Рад, что тебе нравится.

Он поднялся, отошёл к низкому столику, что стоял у стены. Теперь там располагался поднос, уставленный едой — фрукты, сыр, нарезанное мясо, два бокала вина. Взял виноградину, отправил в рот медленно, и взгляд не отрывался от меня.

— Продолжай, — голос был мягким. — Не стесняйся меня, мой волосы, наслаждайся, я могу подождать.

— Подождать? — переспросила я. — Чего?

Усмешка стала темнее, обещающей.

— Пока ты не будешь готова ко мне присоединиться, — он сделал паузу, и взгляд скользнул по моему телу медленно, жадно. — Помнишь, я обещал тебе в соборе исследовать каждый дюйм твоей кожи? Узнать, что заставляет тебя стонать моё имя?

Дыхание застряло в горле.

— Сегодня, — прошептал он, поднося бокал к губам, — я сдержу обещание.

И сделал глоток вина, не отрывая взгляда, и от этого простого действия — как его губы коснулись края бокала, как кадык дёрнулся, когда он сглотнул, — внутри что-то сжалось и заныло.

***

Он поставил бокал на столик медленно, выпрямился, и руки его опустились к поясу брюк.

— В бездну ожидание, — голос был низким, почти рычанием.

Расстегнул пряжку, и ткань соскользнула вниз, упала на мрамор у его ног. Он остался обнажённым, и дыхание застряло у меня в горле.

Я видела его раньше — в темноте моей комнаты, в спешке и отчаянии, — но здесь, в мягком золотистом свете свечей и мерцании воды, он был... божественным.

Высокий, мускулистый, каждая линия тела была вырезана с точностью скульптора. Чёрные руны извивались по груди, плечам, спускались по рукам, где вены выступали под смуглой кожей.

Но больше всего поражали крылья.

Они расправились за его спиной — огромные, величественные. Живое крыло было чёрным, как полночь без луны, перья переливались синим и фиолетовым в свете, каждое перышко казалось идеальным. Каменное было неподвижным, серым, но от него исходила мощь, что заставляла воздух дрожать.

Волосы — чёрные, влажные от пара — падали на лицо волнами, обрамляли резкие черты, и серебряные глаза смотрели на меня с голодом, что заставил пульс участиться.

Он шагнул в воду — уверенно, не спеша, — и мышцы перекатывались под кожей с каждым движением. Вода поднялась до колен, до бёдер, скрывая нижнюю часть тела, и он двигался ко мне медленно, как хищник, что загнал добычу в угол.

Остановился в шаге от меня, и рука поднялась, коснулась моей щеки.

— Ты такая красивая, — прошептал он. — Особенно когда смотришь на меня так, будто я единственное, что существует.

— Потому что так и есть, — выдохнула я, и слова были честными.

Что-то в его взгляде потемнело, и он притянул меня ближе, его губы накрыли мои. Сначала мягко, почти нежно, но потом поцелуй углубился, стал жадным, требовательным.

Руки его скользнули по моей спине, по бокам, и когда он оторвался, дыхание вырывалось рвано.

— Повернись, — голос был хриплым. — Спиной ко мне.

Я повернулась, и сердце колотилось так громко, что казалось, вся купальня слышит.

Он взял одну из склянок с бортика — изумрудное стекло, — вылил содержимое на ладони, и запах хвои наполнил воздух. Руки его легли на мои плечи, начали массировать — медленно, круговыми движениями, большие пальцы надавливали на узлы напряжения в мышцах.

Я застонала тихо, голова откинулась назад, и он усмехнулся у меня за спиной.

— Нравится?

— Да, — выдохнула я.

Руки скользнули ниже, намылили спину, поясницу, и прикосновения стали медленнее, более чувственными. Пальцы провели по рёбрам, поднялись выше, обхватили грудь, и большие пальцы провели по соскам.

Я выгнулась в его руках, и он прижался ближе, и я почувствовала, как твёрдое и горячее коснулось поясницы.

— Чувствуешь? — прошептал он в шею. — Что ты делаешь со мной?

Одна рука скользнула вниз, между бёдер, и пальцы коснулись там, где я уже была влажной не только от воды.

— Морикай... — задохнулась я.

— Тише, — губы прочертили дорожку по плечу. — Просто чувствуй.

Он развернул меня к себе, легко поднял на руки, и я обвила его талию ногами. Понёс к краю бассейна, усадил на мраморный бортик, и вода стекала с моей кожи ручейками.

Потом нашёл подводную ступень, присел на неё — вода поднялась до плеч, — и его руки легли на мои бёдра, развели медленно, словно разворачивая подарок.

— Что ты... — начала я, но слова оборвались, когда он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — мягко, почти невесомо.

— Обещал исследовать каждый дюйм, — прошептал он, и дыхание обожгло кожу. — Начну отсюда.

Его губы двигались выше — медленно, мучительно медленно, — целовали, посасывали кожу, оставляя влажные следы. Язык прочертил дорожку от колена вверх, и я задрожала, руки вцепились в край бортика.

— Морикай... — выдохнула я.

— Дыши, — прошептал он, и губы коснулись другого бедра, повторяя путь. — Расслабься. Позволь мне.

Он целовал, лизал, нежно прикусывал, и с каждым прикосновением поднимался всё выше, но не касался того места, где я уже горела и пульсировала от желания.

— Пожалуйста, — прорвалось само.

Он усмехнулся у меня между бёдер, и вибрация звука отдалась в самой чувствительной точке.

— Пожалуйста, что? — голос был низким, дразнящим. — Скажи мне слова, Верена.

— Я... не могу... — щёки горели.

— Можешь, — настоял он, и большие пальцы провели по внутренней стороне бёдер, так близко, но не касаясь. — Скажи, чего хочешь.

— Тебя, — выдохнула я. — Там, пожалуйста.

— Где «там»? — он явно наслаждался моим смущением.

— Морикай! — почти застонала я от желания.

Он тихо рассмеялся, и наконец наклонился.

Первое прикосновение языка было медленным, пробующим — он провёл от самого низа вверх, одним долгим движением, и я вскрикнула, бёдра дёрнулись.

Его руки сжали меня крепче, удерживая на месте.

— Не двигайся, — приказал он. — Позволь мне делать это правильно.

И начал.

Язык двигался медленными кругами, изучая каждую складку, каждый изгиб. Он был методичным, внимательным, словно составлял карту моего тела, запоминая, что заставляет меня вздрагивать, что вырывает стон.

Когда нашёл самую чувствительную точку в самом верху, я застонала громче, и он сосредоточился на ней — лизал, посасывал нежно, потом сильнее, и ритм менялся постоянно, не давая привыкнуть.

— Боги... — задохнулась я, и одна рука скользнула в его волосы, вцепилась.

Он застонал в ответ, и вибрация отдалась волной, что заставила бёдра содрогнуться.

Палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, — и он начал двигать им, изгибая, нащупывая точку, что заставила меня вскрикнуть.

— Вот здесь? — прошептал он, отрываясь на секунду.

— Да! — почти закричала я.

Добавил второй и третий палец, растягивая, и вернулся языком к той точке, что пульсировала под каждым касанием. Теперь он работал синхронно — язык кругами, пальцы внутри, — и давление начало нарастать, подниматься выше и выше.

— Не останавливайся, — умоляла я. — Пожалуйста, не...

Он ускорился — едва заметно, но достаточно, — и когда зубы легонько прикусили ту чувствительную точку, мир взорвался.

Я вскрикнула его имя, тело выгнулось дугой, и волна накрыла — сильная, долгая, пульсирующая, что, казалось, не закончится никогда. Он продолжал ласкать языком, продлевая волны удовольствия, что накатывали снова и снова, пока я не задрожала от чувствительности.

Только тогда он оторвался, нежно поцеловал внутреннюю сторону бедра, и медленно поднялся. Взял пальцы в рот, не спеша их облизал, и губы его блестели от влаги, а на лбу выступил пот от сдерживаемого желания.

— Сладкая, — выдохнул он хрипло, и взгляд скользнул по мне — по разгорячённой коже, по груди, что вздымалась тяжело, по разведённым бёдрам. — Боги, ты такая красивая вот так... раскрытая, дрожащая, вся для меня.

Пауза, и он облизал губы снова, словно смакуя вкус.

— Хочу видеть это снова, — прошептал он. — И снова. И снова. Хочу пить тебя, пока не запомню каждый оттенок твоего вкуса.

Я тяжело дышала, не в силах говорить, и когда он протянул руку, помогая спуститься обратно в воду, ноги едва держали.

Но когда он притянул меня к себе, я собралась с духом и перехватила инициативу, оттолкнула его к бортику.

— Теперь моя очередь, — голос вышел хриплым, но решительным.

Он приподнял тёмную бровь, и в глазах вспыхнуло любопытство.

— Что?

Я взяла склянку с мылом, вылила на ладони.

— Хочу помыть тебя. Исследовать, как ты меня.

Что-то в его взгляде потемнело, вспыхнуло, и он кивнул неспеша, откинулся на бортик.

— Делай что хочешь. Я твой.

Я начала с груди — намылила ладони, провела по широким мышцам, чувствуя, как они напрягаются под моими пальцами. Руны под кожей засветились ярче, откликаясь на прикосновение, и я обвела каждую линию, каждый изгиб чёрного узора, что змеился от плеч к животу.

— Что они означают? — спросила я тихо.

— Защиту, — ответил он, и голос был напряжённым. — Силу. Имена тех, кого я потерял.

Что-то сжалось в груди, и я наклонилась, поцеловала одну из рун — прямо над сердцем.

Он вздрогнул, рвано выдохнул.

Мои руки скользнули ниже, по прессу, обвели каждую линию мышц, что были твёрдыми, как камень. Пальцы провели по шрамам — бледным, неровным, — и каждый рассказывал свою историю.

— Этот? — коснулась длинного шрама на боку.

— Меч, — выдохнул он. — Тысяча лет назад. Война с Осенним Двором.

— А этот? — провела по шраму на плече.

— Стрела. Отравленная. Чуть не убила.

Я поцеловала его тоже, и Морикай тихо застонал.

— Ты убьёшь меня, — прошептал он. — Если продолжишь так.

— Не хочу убивать, — усмехнулась я и обошла его сзади. — Хочу изучать.

Остановилась за его спиной, и дыхание перехватило.

Крылья.

Они были расправлены, огромные, величественные.

— Можно? — прошептала я, протягивая руку.

— Да, — выдохнул он, и весь напрягся. — Но осторожно. Крылья... самое чувствительное место.

Я коснулась основания живого крыла — там, где оно выходило из спины, где перья встречались с кожей, — и мягко провела пальцами.

Морикай вздрогнул всем телом, руки вцепились в бортик так, что костяшки побелели.

— Боги, — прорычал он.

— Больно? — испугалась я, убирая руку.

— Нет, — голос был хриплым. — Продолжай. Пожалуйста.

Я провела ладонями по крылу — от основания к кончику, гладила перья, массировала мышцы между ними. Он дрожал, стонал низко, и звуки, что он издавал, заставляли что-то внутри меня сжиматься и пульсировать снова.

Переключилась на каменное крыло — оно было холодным, твёрдым, но когда я коснулась, он застонал ещё громче.

— Ты чувствуешь? — удивилась я. — Даже здесь?

— Да, — выдохнул он. — Всё чувствую. Проклятие не убило нервы. Только парализовало.

Я провела пальцами по границе — там, где живое переходило в камень, — и он вздрогнул так сильно, что крылья дрогнули.

— Верена, — прорычал он. — Если не остановишься, я не буду отвечать за последствия.

Усмехнулась, спустилась ниже — намылила спину, массируя мышцы, спустилась к пояснице, и когда руки скользнули ещё ниже, обхватили ягодицы, он зарычал.

— К демонам, — выдохнул он и развернулся резко, схватил меня за талию, притянул к себе.

Но я увернулась, оттолкнула его обратно к бортику, и взгляд упал вниз.

Он был твёрдым, большим, готовым — длина впечатляла, и он стоял, касаясь живота.

Моя рука потянулась сама, дрожащая, и обхватила его.

Морикай застонал громко, голова откинулась назад, и мышцы на шее напряглись.

— Боги... Верена...

Я двигала рукой медленно, неуверенно, изучая — как кожа мягкая, но под ней твёрдая, как он пульсирует в моей ладони.

— Сильнее, — прорычал он. — Сожми крепче.

Сжала, и он застонал, бёдра дёрнулись, толкаясь в мою руку.

Я смотрела на его лицо — как челюсти сжаты, как вены вздулись на шее, как глаза закрыты, и понимала: у меня есть власть над ним. Сейчас. В этот момент.

И тогда вспомнила.

Женщину под столом на пиру. Как её голова двигалась, как Морикай смотрел на меня, пока она...

Щёки вспыхнули огнём, но я собралась с духом.

— Морикай, — прошептала я, и голос дрожал.

— Да? — открыл глаза, посмотрел на меня.

— Я... я тоже хочу попробовать тебя, — выпалила быстро, прежде чем передумала.

Он замер, и на лице отразилось непонимание.

— Что?

Я покраснела ещё сильнее, опустила взгляд.

— Как та женщина. Под столом. На пиру. Я хочу... хочу сделать то же самое.

Тишина упала — долгая, звенящая.

Подняла взгляд испуганно — может, сказала что-то не то? — и увидела его лицо.

Шок. Потом тёмное, голодное, что заставило дыхание участиться.

— Верена, — голос был хриплым и надломленным. — Ты не должна... это не обязательно...

— Хочу, — оборвала я твёрдо. — Хочу доставить тебе удовольствие. Как ты мне. Научишь меня?

Он смотрел на меня долго, и я видела борьбу в серебряных глазах — долг против желания.

Желание победило.

— Боги прости меня, — выдохнул он и притянул меня ближе. — Да. Но обещай — если станет некомфортно, остановишься. В любой момент.

Кивнула.

— Хорошо, — он сел на край бассейна, вода доходила ему до талии, и ноги расставил шире. — Иди сюда. Между моих ног.

Я подошла, встала, и сердце колотилось так громко, что слышала пульс в ушах.

Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки.

— Сначала рукой, — голос был мягким. — Как раньше. Чувствуй меня.

Обхватила его, и он низко застонал, голова откинулась назад.

— Вот так, — выдохнул он. — Да... боги...

Я двигала рукой медленно, наблюдая за его лицом — как сжимаются челюсти, как вздуваются вены на шее, как дыхание становится неконтролируемым.

— Теперь, — прошептал он хрипло, и рука скользнула в мои волосы, не толкая, просто держа, — попробуй губами. Поцелуй. Просто... коснись.

Наклонилась, сердце колотилось, и прижалась губами к кончику — осторожно, неуверенно.

Вкус был странным — солоноватым, мускусным.

Морикай застонал так громко, что звук отразился от стен купальни.

— Ещё, — выдохнул он надломленно. — Язык... попробуй языком... да... вот так... боги, Верена...

Я лизнула, обвела языком вокруг, и его рука в моих волосах дрогнула, сжалась крепче.

— Если хочешь взять в рот, — голос сорвался, — открой... медленно... не торопись... придерживай зубки...

Открыла рот, опустилась осторожно и взяла его внутрь. Он был велик, заставлял губы растягиваться непривычно, но я продолжала, дюйм за дюймом, пока не достигла предела.

— Боги, — прорычал он, и всё тело напряглось. — Верена... это...

Не закончил, просто застонал, когда я инстинктивно начала двигаться — вверх, вниз, медленно, неуклюже, но его реакция направляла меня.

— Да, — выдохнул он. — Просто так... найди свой ритм... нет правил... делай что чувствуешь...

Его рука в волосах начала двигаться в такт, не толкая, просто сопровождая мои движения, и я поняла, что ему нравится — ускорилась чуть, добавила руку на то, что не помещалось.

— Верена, — прорычал он, и бёдра дёрнулись. — Да... рука и рот вместе... боги... ты восхитительная... так хорошо... я не продержусь...

Слушала его стоны, каждый вздох, училась по звукам — когда он особенно громко стонал, повторяла это движение, когда пальцы в волосах сжимались — знала, что попала в нужное место.

Через минуту его тело напряглось, мышцы стали твёрдыми, как сталь.

— Верена, остановись, — голос сорвался на рычание. — Сейчас... я не смогу... ты должна отстраниться...

Но я не остановилась.

Посмотрела на него снизу вверх — встретила серебряные глаза, что горели ярче звёзд, — и это, видимо, разрушило последние остатки его контроля.

Он зарычал моё имя, и я почувствовала, как он пульсирует, изливается. Я попыталась проглотить, закашлялась, но не отстранилась, продолжала, пока последние содрогания не прошли по его телу.

Когда подняла голову, вытирая губы тыльной стороной ладони, он смотрел на меня так, будто я только что совершила чудо.

Молчал долго — слишком долго, — просто смотрел, и на лице читалось столько эмоций, что я не могла разобрать ни одной.

— Морикай? — позвала неуверенно. — Я... сделала что-то не так?

— Нет, — голос вырвался хриплым и надломленным. — Боги, нет.

Он притянул меня вверх резким движением, и губы накрыли мои — отчаянно, жадно, совершенно не заботясь о вкусе себя на моих губах. Целовал, будто я была воздухом, а он тонул.

Когда оторвался, лоб прижался к моему, и дыхание обжигало кожу.

— Почему? — прошептал он наконец, и голос дрогнул.

Вопрос застал врасплох, но ответ пришёл легко, честно.

— Потому что хочу, — ответила я просто. — Потому что ты... важен для меня. Потому что хочу, чтобы ты чувствовал то же, что дал мне.

Что-то в его глазах сломалось — стены, что он держал годами, рухнули в одно мгновение, — и он притянул меня в объятия так крепко, что стало трудно дышать.

— Ты убиваешь меня, — прошептал он в мои волосы. — Медленно, лучшим способом, и я даже не хочу сопротивляться.

Его руки скользнули под мои бёдра, поднимая из воды, и он встал, держа меня прижатой к себе.

— Теперь снова моя очередь, — прорычал он, и в голосе звучало что-то первобытное, тёмное. — Хочу быть внутри тебя. Хочу, чтобы ты забыла всё — охоту, кровь, страх, — и помнила только моё имя. Только то, как я заставляю тебя чувствовать себя живой.

Он прижал меня спиной к мраморной стене бассейна, и холод камня контрастировал с жаром воды и его тела.

— Можно? — прошептал он, и несмотря на голод в глазах, ждал ответа.

— Да, — выдохнула я, обвивая ногами его талию. — Пожалуйста. Морикай, мне нужно...

Не дала закончить — он вошёл одним толчком, и я вскрикнула от ощущения полноты, что стёрла всё остальное из сознания.

Мир сузился до нас двоих.

До воды, что окутывала наши тела шёлковой пеленой. До его рук, что держали меня так, будто я была самым ценным, что у него когда-либо было. До ритма, что мы нашли вместе. Сначала медленного, почти нежного, потом всё быстрее, отчаяннее, пока не слились в одно существо, дышащее в унисон.

Он шептал моё имя, как молитву. Я кричала его, как спасение.

И когда волна накрыла нас обоих, я поняла с ослепительной ясностью: это не просто секс. Не просто способ забыть ужас прошедшего дня.

Это было признанием того, что я боялась назвать вслух.

***

Ночь была долгой.

Невероятно долгой.

Мы не могли насытиться друг другом — каждое прикосновение рождало новое желание, каждый поцелуй разжигал пламя, что, казалось, никогда не погаснет. Мы любили друг друга в воде, на мраморном полу купальни, на его огромной кровати, куда он отнёс меня, когда вода остыла и тела требовали мягкости.

Он продолжил исследовать каждый дюйм моей кожи, как обещал. Узнал все звуки, что я могу издать. Запомнил все места, прикосновение к которым заставляло меня терять рассудок.

А я училась у него — как доставлять удовольствие, как брать его, как дарить себя полностью и получать в ответ всё, что он мог дать.

Где-то между третьим и четвёртым разом — я сбилась со счёта — что-то изменилось. Движения стали медленнее, нежнее. Слова, что мы шептали в темноте, стали опаснее любого оружия. Потому что это были не просто слова страсти.

Это были слова, что могли разрушить стены, которые мы оба возводили вокруг своих сердец годами.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь окна его спальни, окрасив мир в серо-розовые тона, мы лежали сплетённые, укрытые его крыльями — тёплым живым и холодным каменным, — и я слушала, как бьётся его сердце под ухом.

— Верена, — прошептал он в мои волосы, и голос был сонным и удовлетворённым.

— Да?

— Обещай мне кое-что.

— Что?

Пауза протянулась, и я почувствовала, как он глубоко вдохнул.

— Что бы ни случилось завтра. Какое бы испытание Дориан ни придумал. Ты будешь бороться. Будешь жить. Ради себя. Ради... нас.

Что-то в моей груди сжалось и расправилось одновременно.

Подняла голову, посмотрела на него — на лицо, что стало таким родным за эти короткие дни, на глаза, что смотрели на меня так, будто я была центром его вселенной.

— Обещаю, — прошептала я. — Если ты обещаешь то же.

Усмехнулся, и улыбка была усталой, но настоящей.

— Обещаю.

Он притянул меня ближе, поцеловал — мягко, почти целомудренно после всего, что мы делали этой ночью, — и я закрыла глаза, позволяя усталости наконец забрать меня.

Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон было осознание, что изменилось что-то фундаментальное.

Вчера я была одна — сломленная, потерянная, тонущая в море крови и ужаса.

Сегодня я проснусь в его объятиях. И как бы страшно ни было то, что ждёт впереди, я больше не одна. Мы двое против мира Дориана.

И, может быть, этого достаточно, чтобы выжить. Или достаточно глупо, чтобы надеяться. Но надежда — опасная вещь в руках тех, кому нечего терять.

А я уже потеряла всё, кроме него.

И боги свидетели, я буду сражаться до последнего вздоха, чтобы не потерять и это тоже.