Они выехали затемно.

Лютобор — на своем гнедом, Михай правил санями, Алиса сидела рядом, укутанная в тулуп до самых глаз. Лева устроился у нее на коленях, только нос торчал наружу — нюхал воздух, оценивал обстановку.

Снег скрипел под полозьями. Лес по обе стороны дороги стоял темный, настороженный. Ветви гнулись под тяжестью снега, иногда сбрасывали его с тихим шорохом — будто вздыхали.

— Давно в столице не был? — спросил Лютобор, поравнявшись с санями. Многое изменилось. Новые дома, новые люди, новые порядки.

— Порядки не меняются, — усмехнулся Михай. — Меняются только те, кто их пишет.

Лютобор посмотрел на него с интересом.

— Ты философ, мужик?

— Я солдат. Бывший. Философия в войске быстро выветривается.

Алиса слушала этот обмен репликами и думала о своем. О том, что оставила позади. О том, что ждет впереди. О камне, который грел грудь даже сквозь тулуп.

Лева вздрогнул во сне. Чует что-то. Он всегда чует. Лева вдруг открыл глаза, поднял голову и утробно зарычал.

Не на Лютобора — в лес.

— Тихо, — сказал Михай, натягивая вожжи.

Сани остановились. Лошади занервничали, забили копытами. Они замерли, вслушиваясь в тишину.

Лес молчал. Слишком тихо для леса. Ни ветра, ни птиц, ни звериного шороха.

— Выезжаем, — тихо сказала Алиса. — Медленно. Но не останавливаемся.

Михай тронул вожжи. Сани покатились.

Лева не успокаивался — шипел, смотрел в одну точку, шерсть на загривке стояла дыбом.

— Приготовь лук, — сказала Алиса Михаю.

Тот кивнул, одной рукой правя, другой доставая оружие.

Лютобор выехал чуть вперед, закрывая их собой. И в этот момент из леса вылетела стрела. Она вонзилась в дерево в двух шагах от саней, дрожала, гудела. Вторая стрела просвистела над головой Лютобора. Третья — врезалась в сани, пробив край.

— Там! — крикнул Михай, указывая на опушку.

Из-за деревьев выезжали всадники. Четверо. В темных плащах, с луками наготове.

— Рутгер? — выдохнула Алиса.

— Не похожи, — Лютобор уже выхватил меч. — Эти мельче. Наемники.

Михай хлестнул лошадей. Сани рванули, подпрыгивая на ухабах. Лютобор пришпорил коня, поскакал рядом.

Всадники погнались.

— Лук! — крикнула Алиса Михаю.

Тот уже натягивал тетиву, стоя на коленях в санях — поза неудобная, почти невозможная, но рука не дрожала. Выстрелил — один из нападавших покачнулся, схватился за плечо, но удержался в седле. Лишь зарычал, как зверь, и пришпорил коня сильнее.

— Не берет их стрела! — выдохнул Михай.

Алиса выхватила лук, наложила стрелу, выдохнула. И вдруг...

Время остановилось.

Или замедлилось. Или просто перестало существовать. Все вокруг исчезло — лес, сани, крики Лютобора. Осталась только точка. Цель. Всадник, приближающийся сзади, — его глаза под капюшоном, горящие тусклым красным светом, его рука с саблей, занесенная для удара, его лошадь, из ноздрей которой валил пар, слишком густой для живого существа.

И в этот момент камень на груди обжег кожу.

Алиса почувствовала, как жар разливается по руке, перетекает в пальцы, в стрелу. Древко вдруг засветилось слабым синим светом — тем самым, что горел в ее сне, тем самым, что пульсировал в камне в подвале башни.

Она выпустила тетиву.

Стрела ушла не по прямой — она полетела по дуге, оставляя за собой бледный, призрачный след. Всадник попытался уклониться, но стрела будто жила своей жизнью — довернула, нашла, впилась прямо в горло.

Он рухнул с коня как подкошенный. Конь, оставшийся без всадника, взвился на дыбы, заржал истошно — и вдруг просто... рассыпался. Серая пыль, снег, ветер — и ничего.

— Еще! — крикнула Алиса, не веря своим глазам.

Вторая стрела легла на тетиву. Камень горел уже не просто теплом — он пульсировал, бился, как второе сердце. Алиса прицелилась, выдохнула — и снова отпустила.

Стрела нашла второго всадника. Тот попытался закрыться саблей, но синий свет просто обогнул металл, вошел в грудь, и нападающий опрокинулся назад, исчезая в снежной пыли.

Оставшиеся двое резко осадили коней.

Они переглянулись — Алиса увидела их лица: бледные, с черными прожилками вен, с глазами, в которых горел тусклый красный свет. Не люди. Или уже не люди.

Что-то шепнул один другому. Кони развернулись и ускакали в лес — так же молча, как появились, только снег взвился вихрем.

Тишина.

Только ветер шумит в ветвях. Только сердце колотится где-то в горле. Только сани скрипят, замедляя ход.

Алиса опустила лук. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Камень на груди горел — но уже слабее, будто отдал почти всю силу и теперь отдыхал.

— Барыня... — выдохнул Михай. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. — Вы как?

— Нормально, — сказала она, хотя голос сел до хрипоты. — Едем дальше. Быстро.

Лютобор подъехал ближе. В его взгляде было что-то новое — смесь удивления и недоверия, но также и уважения. Страха не было. У воинов свой счет.

— Кто они были? — спросил он, глядя туда, где исчезли всадники.

— Не знаю. — Алиса покачала головой. — Но обратно они не вернутся. Пока я здесь.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами — из той глубины, где теперь жило что-то древнее и сильное.

Сани тронулись. Лева, который во время погони даже ухом не повел (кот был себе на уме и знал, когда стоит прятаться, а когда можно и поспать), снова свернулся клубком и засопел. Ему было все равно, что там произошло. Главное — хозяйка жива, сено теплое, а до столицы еще ехать и ехать.

Алиса смотрела назад, на три темных пятна, оставшихся на снегу. Они не двигались. И не таяли. Просто лежали, напоминая о том, что этот мир — не игра.

Камень под рубашкой был холодным. Но Алиса чувствовала: он просто ждет.

***

К вечеру добрались до трактира.

Он вынырнул из сумерек внезапно — огромное бревенчатое здание, приземистое, как зверь, залегший у дороги. Стены темные, прокопченные до черноты, ставни закрыты наглухо, только щели сочатся теплым, маслянистым светом. Коновязь под навесом, полная лошадей — чьи-то храпят, чьи-то косятся на подъезжающих красными, недобрыми глазами. Вывеска скрипит на ветру, жалобно, предостерегающе: «Привал охотника». Буквы старые, полустертые, и вместо одной из них — темное пятно, похожее на засохшую кровь.

Михай загнал сани во двор, Лютобор спешился, привязал коня к свободной жерди. Лошадь его вдруг всхрапнула, шарахнулась, покосилась на темный угол двора, где, казалось, кто-то шевелился. Никого. Только тени.

— Спокойно, — тихо сказал Лютобор, огладил коня по шее, но сам огляделся настороженно, руку с меча не снял.

Алиса, на ватных ногах после дневной гонки, выбралась из саней и едва не поскользнулась на обледенелых ступенях. Лева выпрыгнул следом, фыркнул, повел усами, потянул носом воздух — и вдруг зашипел. Тихо, но так, что у Алисы мороз продрал по коже.

— Что там? — спросила она шепотом.

Кот не ответил. Только смотрел куда-то в темноту под крыльцо, где, может быть, просто снег лежал, а может быть, и нет.

— Пошли, — коротко бросил Михай. — Здесь долго не стой.

Она толкнула тяжелую дверь.

Внутри было людно. И душно. И грязно.

Тяжелый, спертый воздух ударил в нос смесью кислого пива, прогорклого жира, потных тел и дыма — не только печного. В углах висели сизые облака, в которых плавали тени, и казалось, что у некоторых из них слишком много рук или слишком мало головы.

За длинными столами сидели мужики. Самые разные: в кожухах, в зипунах, в каких-то обносках, которых Алиса никогда не видела. Пили, ели, громко разговаривали — но когда она вошла, говор на мгновение стих. Десятки глаз уставились на нее — кто с любопытством, кто с откровенной похотливостью, кто с холодной, расчетливой оценкой: сколько денег, сколько оружия, сколько шансов поживиться.

В углу играли в кости. Кто-то выругался матом, кто-то заржал, кости стучали о столешницу, и в этом стуке слышалось что-то азартное и злое. У печи, огромной, пузатой, сложенной из дикого камня, дремал старик. Рядом с ним лежала собака — лохматая, огромная, с желтыми глазами, которые смотрели на вошедших. Не спала она. Ждала.

Хозяин вышел из-за стойки.

Толстый, красномордый, с хитрыми глазками-буравчиками, которые обшарили Алису с ног до головы быстрее, чем она успела переступить порог. Руки мясистые, в кольцах — дешево, массивно, воровски. Улыбка приклеенная, как у торговца гнилым мясом, который надеется сбыть товар, пока не провонял.

— Господа? — голос масленый, приторный. — Комнаты? Ужин? Девок? — последнее добавил будто невзначай, стрельнув глазками в сторону Алисы. Проверка. Или предложение. Или угроза.

Лютобор шагнул вперед, закрывая Алису широкой спиной. Голос его стал тихим и очень спокойным — так говорят те, кто убивал не раз и не два.

— Комнаты. Две. Чистые. Ужин. И для коней овса. Лишнего не предлагай.

Хозяин моргнул. Улыбка его дрогнула, но не исчезла — только стала еще масленее, еще фальшивее.

— Сделаем, господин хороший. Сделаем, как не сделать. — Он поклонился, но глазки его бегали, обшаривая оружие, одежду, сапоги. Считали. Прикидывали. — Только вот комнаты у нас... они на втором этаже. А второй этаж у нас... того... прохудился малость. Холодно там. Может, в общем зале? У печки? Тепло, чисто, люди хорошие...

— Комнаты, — отрезал Лютобор. — Две. Теплые. С замками.

На слове «замки» хозяин дернулся, но кивнул. Улыбка стала шире, но в глазах мелькнуло что-то другое — то ли досада, то ли злорадство.

Алиса села за стол в углу, спиной к стене. Лева тут же запрыгнул на лавку, оглядел зал хозяйским взглядом.

— Подозрительный тип, — тихо сказал Михай, садясь рядом.

— Хозяин?

— Все подозрительные. Место глухое, народ разный. Держи ухо востро.

Лютобор подошел, сел напротив.

— Я заказал ужин. И поспрашивал про дорогу. Дальше тракт чищен, через день будем на месте.

— Хорошо, — кивнула Алиса.

Она смотрела на него. Теперь, при свете свечей, его лицо было видно четче — тонкое, нервное, с темными глазами, которые то и дело останавливались на ней.

— Вы сегодня... — начал он. — Так не стреляют, — тихо сказал Лютобор. — Так стреляют только те, кто учился с детства. Или те... Или те, кому помогает кто-то сверху, — закончил Лютобор.

Они смотрели друг на друга.

Лева зашипел. Но не на Лютобора — на дверь.

Алиса обернулась.

В трактир вошли трое. Грубые рожи, одеты богато, но без вкуса. Оглядели зал, остановились взглядом на их столе.

— Вечер перестает быть томным, — пробормотала Алиса, кладя руку на нож.

Лютобор усмехнулся.

— Похоже, гости, — сказал он. — Не хотите ли размяться, баронесса?

— Хочу, — ответила Алиса. — Но после ужина. Сначала поесть.

Троица тем временем села за соседний стол, заказала пива и не сводила с них глаз.

— Рутгеровы? — спросил Михай.

— Или местные разбойники, — пожал плечами Лютобор. — Или просто идиоты, которым не нравятся чужаки.

Лева спрыгнул с лавки, подошел к соседнему столу, сел напротив троицы и уставился на них немигающим взглядом.

— Чего надо, кошак? — буркнул один.

Лева молчал. Смотрел.

— Убери зверя, — сказал второй, обращаясь к Алисе. — А то обидим ненароком.

— Попробуй, — тихо ответила Алиса.

Троица переглянулась.

— Ты кто такая, чтоб так разговаривать?

Алиса медленно поднялась из-за стола. Подошла к их столу, наклонилась, оперлась руками о доски.

— Я та, у кого сегодня был плохой день, — сказала она спокойно. — Меня пытались убить по дороге. Я устала, злая и голодная. И если вы не хотите стать моим способом снять стресс — советую пересесть за другой стол. Подальше. — Выбирайте, — добавила Алиса.

Троица молчала. Первый, самый здоровый, открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Лева прыгнул ему на колени и заурчал. Громко, требовательно, как трактор.

— Чего это он? — опешил мужик.

— Он хочет есть, — пояснила Алиса. — И если вы его не накормите, он будет орать всю ночь. У вас под дверью.

Мужики переглянулись. Потом самый здоровый вдруг заржал.

— А баба с юмором! — грохнул он. — Садись, кошак, жрать будем.

Лева довольно уселся и принял из рук мужика кусок мяса. Алиса вернулась за свой стол. Михай смотрел на нее с уважением. Лютобор — с удивлением. Она взяла ложку и принялась за еду. В трактире стало почти уютно. Но Лева, жуя мясо, поглядывал на дверь. Он чуял — ночь будет длинной.