Утро встретило их серым небом и тишиной.

Алиса вышла на крыльцо трактира — и замерла. Воздух был плотным, вязким, пахло снегом. Небо набухло свинцом, и где-то далеко, над лесом, уже закручивались первые вихри.

— Будет буран, — сказал Лютобор, появляясь рядом. — Надо ехать сразу или переждать?

— Переждать — это на сколько?

— На день. Может, на два.

Алиса посмотрела на дорогу, на лес, на тяжелое небо. Потом на Леву, который сидел у крыльца и нервно вылизывал лапу.

— Кот не хочет, — сказала она. — Значит, поедем.

— Кот? — Лютобор усмехнулся. — Вы серьезно?

— Серьезнее некуда. Он всегда чувствует. Если боится — надо прятаться. Если нервничает — надо быть осторожными. А если просто не хочет — значит, лучше переть напролом.

— Интересная классификация.

— Жизненная.

Михай уже выводил лошадей. Мороз крепчал, животные нервничали, косились на лес.

— Выезжаем, — сказал он коротко. — Пока не замело.

Они тронулись.

***

Сначала снег падал редко, лениво. Потом закрутил сильнее. А через час началось.

Метель обрушилась внезапно, будто кто-то открыл небесные ворота. Ветер взвыл, снег пошел стеной, и дорога исчезла.

— Держись! — крикнул Михай, но голос утонул в белой круговерти.

Лошади встали. Дальше идти отказывались.

— Надо искать укрытие! — Лютобор подъехал вплотную. — Здесь где-то должна быть охотничья избушка. Я помню.

Михай хлестнул лошадей, сани рванули, проваливаясь в сугробы. Алиса вцепилась в борт, Лева — в нее. Кот орал, но в ветре его было не слышно.

— Там! — заорал Лютобор, указывая в белую муть.

Что-то темнело впереди, размытое снежной пеленой. Размытый силуэт, словно призрак в белом мареве — стена? Или могучее дерево, склонившее ветви под тяжестью снега? А может, заброшенный дом, приютившийся на окраине леса?

Сани резко дернулись, будто наткнулись на невидимую преграду. Их подбросило вверх, словно на воздушной волне, и они замерли, утонув в сугробе.

— Вылезаем! — голос Михая прозвучал отрывисто, почти командно. Он спрыгнул первым, не раздумывая, и в одно движение подхватил Алису на руки, унося ее прочь от занесенных саней.

Лютобор тем временем сражался с древней дверью — замерзшей, покрытой коркой льда, будто заколдованной. Его руки скользили по обледеневшим петлям, но наконец-то дверь поддалась, со скрипом отворив свои недра.

Они ввалились внутрь, в кромешную тьму, где пахло сыростью, мышами и заброшенностью — запахом давно покинутого дома.

Кот, словно тень, вырвался из рук Алисы и растворился во мраке.

— Лева! — ее крик эхом отразился от стен.

В ответ донеслось довольное мурлыканье — кот уже освоился в новом пространстве, изучая каждый уголок.

Михай, не теряя времени, чиркнул кресалом. Слабый огонек свечи ожил, робко выхватывая из темноты очертания комнаты: покосившуюся лавку, стол, покрытый слоем пыли, и печь-каменку в углу, словно хранительницу домашнего очага.

— Жилище, — произнес Лютобор, обводя помещение внимательным взглядом. — Старое, но целое. Дрова есть — значит, есть шанс выжить.

— Печь топить можно? — зубы Алисы уже выбивали дробь от холода, пальцы не слушались.

— Попробуем, — коротко ответил Михай.

Вместе с Лютобором они завели лошадей в избу — те упирались, храпели, чуя недоброе, но пришлось заталкивать силой. В дальнем углу разместили их, распрягли, насыпали корма из последних запасов.

Час спустя в избушке стало тепло. Тепло разливалось по комнате, прогоняя стужу и страх. Михай, словно опытный хозяин, натаскал снега, растопил его, наполнил котелок чистой водой, не забывая заботиться и о лошадях. Лютобор колдовал у печи с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался — языки пламени послушно плясали в его руках.

Алиса, оживая от тепла, развернула припасы: на столе появились ломти хлеба, сало, вареное мясо — скромная, но такая желанная еда.

Лева, довольный и сонный, устроился на лавке, жмурясь от тепла и урча, словно довольный бог огня.

— Ну что ж, — произнесла Алиса, протягивая озябшие руки к огню. — Похоже, здесь мы и застрянем, пока метель не утихомирится.

И в этой простой избушке, среди потрескивания дров и мурлыканья кота, они нашли временное убежище от бушующей стихии за окном.

Лютобор сидел у стены, привалившись спиной к теплым доскам, и смотрел на огонь. Пламя плясало в маленькой печурке, бросало тени на низкий потолок, выхватывало из темноты лицо Михая, замершего у двери, и Алису, которая устроилась на кровати, прижимая к себе Леву.

Он молчал уже долго. Так долго, что тишина начала давить.

— Рассказывай, — сказала Алиса негромко, но твердо. — О брате. О себе. О том, почему уехал. Мы тут надолго, а врать друг другу в такой тесноте — себе дороже.

Лютобор усмехнулся — криво, одними уголками губ. Усмешка вышла невеселой, горьковатой, но обид не было. Он понимал: она права. В этой комнате, за этой дверью, за которой могло таиться что угодно, ложь становилась роскошью, которую никто не мог себе позволить.

— Кречет был старше на десять лет, — начал он, и голос его звучал глухо, будто издалека. — Я его помню с детства... всегда недовольным. Всегда злым.

Он замолчал, глядя в огонь, и перед глазами поплыли картины — старые, полустертые, как выцветшие гобелены.

Вот ему, Лютобору, пять лет, он бежит по двору, спотыкается, падает в грязь. Кречет, которому уже пятнадцать, проходит мимо, даже не взглянув. Только брезгливо перешагивает через распластанное тело.

Вот они за столом. Отец, грузный, краснолицый, похлопывает Кречета по плечу: «Вот мой наследник, вот моя гордость!» На Лютобора — ноль внимания. Сын и сын. Для порядка родили, чтоб не один был.

Вот мать. Тихая, бледная, вечно больная. Она гладит его по голове, когда никто не видит, шепчет: «Терпи, маленький. Вырастешь — уедешь». Потом ее не стало.

— Отец любил его больше, — продолжал Лютобор. — Первенец, наследник, продолжатель рода. Я был... так. Для порядка. На всякий случай, если с Кречетом что случится.

Он провел рукой по лицу, будто сгоняя наваждение.

— А мать? — тихо спросила Алиса.

— Умерла, когда мне было пять. — Голос его дрогнул, но тут же выровнялся. — Просто не проснулась однажды утром. Лекарь сказал — сердце. Кречет тогда уже вовсю командовал, отца заменил. А после смерти отца — он и вовсе стал полным хозяином.

— А ты?

— А я стал лишним ртом. — Лютобор усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Кречет меня не трогал. Не бил, не гнал. Просто не замечал. Будто я — пустое место. Мебель. Тень. Это, знаешь, иногда хуже побоев.

Он помолчал, глядя, как угли в печурке проваливаются, осыпаются искрами.

— Я уехал, как только смог. Пятнадцать лет мне было. Сказал: «Прощай, брат. Не поминай лихом». А он даже не обернулся. Сидел за столом, бумаги свои перебирал, только рукой махнул: «Иди, куда хочешь. Мне дела нет».

Алиса представила эту картину: мальчишка, почти ребенок, стоит на пороге отчего дома, а старший брат даже головы не поднял. Холод пробежал по спине.

— И что дальше?

— А дальше — жизнь. — Лютобор пожал плечами. — Вступил в войско, потому что больше ничего не умел. Там научили мечом махать, стрелять, в седле держаться. Потом в стражу подался — в большом городе, где платят исправно. Потом — сам по себе. Торговал помаленьку, возил товары, охранял караваны.

Он замолчал, будто решая, говорить дальше или нет.

— Женился даже, — сказал наконец тихо. — Хорошая была девушка. Из купеческой семьи, небогатой, но честной. Любил я ее.

Алиса замерла, чувствуя, что дальше будет что-то страшное.

— Умерла. — Лютобор смотрел в огонь не мигая. — И сын тоже. Не выжил.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Михай отвернулся к стене, пряча глаза. Алиса прижала Леву крепче, чувствуя, как под шерстью бьется теплое кошачье сердце.

— Прости, — сказала она тихо.

— За что? — Лютобор покачал головой. — Ты не виновата. Никто не виноват. Так бывает. Боги забирают, не спрашивая.

Он помолчал, потом продолжил:

— После этого я и подался в вольные стрелки. Смерти искал, если честно. Ввязывался в самые гиблые дела, лез под стрелы, вызывал на бой тех, кто сильнее. А смерть не брала. Видно, не пришел еще мой срок.

— А потом?

— А потом узнал, что Кречет убит. — Лютобор перевел взгляд с огня на Алису. — Не поверил сначала. Думал — слухи, сплетни. Кречет был хитрый, как лис, и осторожный, как волк. Не мог он так просто... Но слухи подтвердились. Кто-то из старых знакомых рассказал подробности. И тогда я начал копать.

Он подался вперед, и тени на стене качнулись, выросли.

— Нашел свидетелей. Тех, кто видел, как все было. Нашел повитуху — она сначала отказывалась говорить, боялась. Я ей заплатил. Хорошо заплатил. И она рассказала про ребенка. Про то, что его... того. Не своей смертью.

Алиса вздрогнула. Лева поднял голову, насторожился, но промолчал.

— Понял тогда, что Рутгер за всем стоит. — Голос Лютобора стал жестче. — Он всех убрал, кто мог мешать. Кречета — потому что земли нужны были. Вашего ребенка — потому что наследник. И вас, — он посмотрел на Алису в упор, — оставил. Думал, что сдохнете сами. Вдова в разоренном поместье, без денег, без людей — какой от нее прок? Сама уйдет, земля перейдет к нему по праву соседства.

— Но я не ушла.

— Не ушли. — Лютобор усмехнулся. — И это хорошо.

Он откинулся назад, снова привалился к стене.

— Знаешь, баронесса, я ведь думал: может, не лезть? Может, так и надо? Кречет был гадом. Всю жизнь меня не замечал, людей своих не жалел, чужих не считал. Его смерть — не потеря. А может, и справедливость.

— Но приехали.

— Приехал. — Лютобор кивнул. — Потому что ребенок. — Он сглотнул, и желваки заходили на скулах. — Он не заслужил. Ничего не заслужил. Не успел. И я подумал: если я сейчас отвернусь, если не помогу той, кто пытается восстановить справедливость, — чем я лучше Кречета? Чем я лучше Рутгера?

Алиса молчала. Внутри нее все переворачивалось — чужое горе, чужая боль, чужая решимость. И рядом с этим — свое. То, что она несла в себе с того самого сна, с той самой комнаты, где умирала настоящая Искра.

— Вы что-то скрываете, — сказала она вдруг, глядя ему прямо в глаза. — Я чувствую. Есть что-то еще.

Лютобор поднял глаза. Долго смотрел на нее, будто решая, стоит ли говорить. Потом медленно кивнул.

— Все скрывают, баронесса. — Голос его стал тише, почти шепотом. — И вы — тоже.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно было, как за стеной воет ветер, как скребется мышь где-то в подполе, как Лева переворачивается с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

Алиса первая отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она устало. — Правда за правду. Когда-нибудь. Не сейчас.

— Не сейчас, — согласился Лютобор.

Алиса легла, прижалась к теплому кошачьему боку и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял Лютобор, рассказывающий о брате, о матери, о мертвой жене и мертвом сыне. О боли, которую не выплакать, не выкричать, не заглушить вином.

«Все скрывают», — сказал он.

И был прав.

Она тоже скрывала. Чужое тело, чужую жизнь, чужие сны. И то, что камень на груди сегодня стрелял синим огнем.

За стеной снова завыло — то ли ветер, то ли зверь. Алиса открыла глаза, прислушалась. Лютобор сидел у двери, меч на коленях, лицо в тени. Не шевелился. Ждал.

— Спите, баронесса, — сказал он тихо. — Я здесь.

Лева вдруг поднял голову, посмотрел на дверь. Напрягся. Но не зашипел. Смотрел долго, не мигая на дверь, и в его глазах плясали отблески огня.

— Ложись, — сказала Алиса коту. — Я постерегу.

Кот не послушался.

Она вернулась к огню. Михай уже задремал, сидя у стены. Лютобор смотрел на пламя.

— Странный у вас кот, — сказал он тихо. — Он не просто кот?

— А кто?

— Не знаю. Но такие звери просто так не приходят.

Алиса вспомнила Велену. «Он не просто кот». Тогда не спросила. А сейчас?

— Пришел — и ладно, — сказала она. — Без него я бы уже раз пять умерла.

Лютобор кивнул.

— Понимаю. У меня тоже был такой. Пес. Погиб, когда жену спасал. Не спас. С тех пор ни зверей, ни людей близко не подпускаю. А сейчас — вы, — он посмотрел на нее. — И сам не знаю, почему.

В его взгляде было что-то, от чего Алисе стало не по себе.

Кот молчал. Ветер выл за стеной. Метель не унималась. Где-то в лесу, в белой круговерти, бродили тени.

Или показалось.