Горячая вода била по плечам, но я все равно не могла согреться.

Я стояла под тугими струями тропического душа в роскошной ванной комнате Максима уже, наверное, минут сорок. Кожа покраснела, подушечки пальцев сморщились, но ледяной озноб, поселившийся где-то глубоко в костях, никуда не уходил.

Это был не холод от ночного дождя. Это был холод от осознания того, что моя жизнь разрушена до самого основания.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к гладкой, мокрой плитке.

Артем. Настя. Мама.

Каждый раз, когда в голове всплывали их лица, к горлу подкатывал тугой ком тошноты. Как они сейчас там? Спят? Пьют чай на моей кухне? Обсуждают, как ловко избавились от «бракованной» родственницы?

Господи, как же больно.

Я выключила воду. Тишина просторной ванной комнаты тут же оглушила меня. Я накинула на себя огромное махровое полотенце, пахнущее свежестью и дорогим кондиционером, и подошла к зеркалу.

Сквозь протертый от пара круг на стекле на меня смотрела чужая женщина.

Впалые щеки. Синяки под глазами, похожие на кровоподтеки. Тусклые, безжизненные волосы, прилипшие к черепу. И легкая, едва заметная желтизна белков глаз — первый признак того, что моя печень перестает справляться.

Я — ходячий труп.

Гепатоцеллюлярная карцинома. Третья степень.

Мой собственный организм оказался таким же предателем, как и моя семья. Он растил в себе эту дрянь, пока я сутками моталась по вызовам, спасая чужие жизни.

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает слабость. Ноги вдруг стали ватными.

Нужно выйти. Нужно одеться. Максим оставил для меня на пуфике свой огромный темно-серый халат.

Я сделала шаг. И тут мир взорвался.

Боль пришла не постепенно. Она ударила резко, без предупреждения, словно кто-то невидимый с размаху вогнал мне под правые ребра раскаленный добела нож. И провернул его там дважды.

Из горла вырвался хриплый, задушенный крик.

Я согнулась пополам, роняя полотенце на влажный пол.

Дышать стало нечем. Каждое движение грудной клетки отдавалось новой вспышкой агонии, которая простреливала в правую ключицу и лопатку.

Я попыталась ухватиться за край мраморной раковины, но пальцы соскользнули. Колени подогнулись, и я рухнула на холодный кафель, больно ударившись бедром.

— А-а-а… — простонала я, сворачиваясь в клубок и подтягивая колени к груди.

Перед глазами поплыли черные круги. Меня начало тошнить так сильно, что к горлу подступила желчь.

Это опухоль. Она давит на капсулу печени, растягивает ее, разрывает нервные окончания. Как же больно. Я видела пациентов с печеночной коликой и онкологией, я знала, как они кричат, но испытать это на себе…

— Оксана!

Дверь ванной комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял Максим.

Я не могла даже поднять на него глаза. Я просто лежала на полу, голая, мокрая, жалкая, и скулила сквозь стиснутые зубы, сотрясаясь от каждого нового спазма.

Никакого смущения не было. Когда человек корчится от такой боли, ему плевать, как он выглядит.

Максим оказался рядом в ту же секунду. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «что случилось» или «тебе плохо?». Он был врачом. И он сразу всё понял.

Его большие, теплые руки подхватили меня с ледяного пола. Он одним движением завернул меня в свой огромный халат, бережно, но крепко прижал к груди и вынес из ванной.

— Терпи, маленькая. Терпи, сейчас станет легче, — его низкий голос звучал у самого моего уха. В нем не было паники. Только абсолютная, ледяная сосредоточенность хирурга.

Он положил меня на широкую кровать в спальне.

— Правое подреберье? — коротко спросил он, ловя мой помутневший взгляд.

Я смогла только судорожно кивнуть, сжимая в кулаках ткань халата.

— Ничего не пей. Возможна рвота. Я сейчас.

Он исчез, но ровно через пятнадцать секунд вернулся. В руках у него был профессиональный медицинский укладчик — не те оранжевые пластиковые чемоданы, с которыми ездим мы на скорой, а дорогой, алюминиевый кейс реаниматолога.

Он с щелчком откинул крышку.

Мой мозг, несмотря на дикую боль, на автомате начал фиксировать его действия. Профессиональная деформация, от которой никуда не деться.

Максим достал жгут, антисептические салфетки и розовый катетер-бабочку 20G.

— Давай руку. Расслабь, — скомандовал он.

Я протянула ему дрожащую руку. Он ловко перетянул предплечье синим жгутом. Его пальцы, сильные и горячие, привычно прощупали вену на локтевом сгибе.

— Кулак сожми.

Я повиновалась.

Холодок спиртовой салфетки. И тут же легкий укол.

Максим ввел иглу с первого раза, безупречно. По канюле катетера побежала моя темная, венозная кровь. Он снял жгут, зафиксировал катетер пластырем и быстро присоединил систему для внутривенных вливаний.

— Что… что ты капаешь? — прохрипела я, глядя, как прозрачные капли быстро падают в колбе капельницы.

— Физраствор. Спазмолитик, чтобы снять спазм желчевыводящих путей, и сильный анальгетик. Кеторолак с дротаверином сейчас не возьмут, боль слишком острая. Я пустил трамадол.

Трамадол.

Серьезный препарат. Опиоидный анальгетик. На скорой мы за такие ампулы отчитывались кровью. А у него он был просто так, в чемоданчике. Впрочем, чему я удивляюсь? Человек собирается делать подпольную трансплантацию печени, уж обезболивающее у него точно найдется.

— Дыши глубже. Препарат пошел. Через три минуты отпустит, — Максим повесил флакон на импровизированный штатив, прикрепленный к изголовью кровати, и сел на край матраса, рядом со мной.

Я закрыла глаза, стараясь концентрироваться на вдохах и выдохах.

Раз. Два. Три.

Лекарство начало действовать. По вене от локтя вверх потекло спасительное тепло. Оно растекалось по телу, обволакивая измученные нервные окончания мягкой, тяжелой ватой.

Раскаленный нож в правом боку начал медленно таять, превращаясь из острой, невыносимой боли в тупую, ноющую тяжесть. Дыхание стало выравниваться.

Я обессиленно откинула голову на подушку и открыла глаза.

Максим сидел рядом. Он не сводил с меня глаз. В тусклом свете прикроватной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие скулы, темные глаза, плотно сжатые губы.

Пять лет.

Пять лет я думала, что эти руки превратились в пепел. Что эти глаза больше никогда на меня не посмотрят.

— Отпускает? — тихо спросил он, заметив, что мое дыхание выровнялось.

— Да, — мой голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Спасибо.

Он не ответил. Просто протянул руку и аккуратно убрал с моего лба прилипшую влажную прядь волос. Его пальцы задержались на моей щеке.

От этого простого, почти невесомого прикосновения меня словно ударило током.

Искра. Вспышка.

Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжелым.

Старое напряжение, та самая безумная химия, которая когда-то сводила нас с ума, никуда не исчезла. Она просто спала под слоем пепла. И теперь одно его касание раздувало этот пепел, грозя превратиться в пожар.

Я инстинктивно подалась к его руке, закрывая глаза. Мне так не хватало этого тепла. Так не хватало ощущения, что кто-то большой и сильный стоит между мной и всем остальным миром.

Артем никогда так не умел. Когда я болела, Артем просто уходил в другую комнату, чтобы "не мешать мне отдыхать", а на деле — чтобы не видеть моих мучений и не заморачиваться с заботой.

А Максим… Максим всегда был другим. Если он считал что-то своим, он защищал это до последней капли крови.

Я резко открыла глаза и отстранилась, напуганная собственной слабостью.

— Не надо, — прошептала я, комкая край одеяла.

— Чего не надо, Оксан? — Максим убрал руку, но не отодвинулся. Он продолжал нависать надо мной, подавляя своей энергетикой.

— Не надо смотреть на меня так, будто... будто ничего не изменилось. Будто не было этих пяти лет. Я не та наивная девочка, которая смотрела тебе в рот. Я больная, брошенная, сломанная женщина. Ты спас меня сегодня от дождя, ты снял мне приступ, но это не значит...

— Это значит именно то, что значит, — жестко перебил он. — Я вернулся за тобой.

— Зачем?! — я сорвалась на крик, хотя сил на эмоции почти не осталось. — Чтобы искупить вину? Чтобы поиграть в спасителя?! Ты оставил меня! Ты позволил мне умереть вместе с тобой на той чертовой трассе! А теперь возвращаешься и предлагаешь... что? Разрезать меня на каком-то подпольном столе?!

Максим наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его парфюма.

— Я предлагаю тебе жизнь, Оксана, — чеканя каждое слово, произнес он. — Ту жизнь, которую у тебя украли. Я знаю, что ты мне не веришь. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И имеешь на это полное право. Но прямо сейчас твоя ненависть тебя не спасет.

Он взял мою свободную от капельницы руку и крепко сжал ее в своих ладонях.

— Твоя семья от тебя отказалась, — безжалостно, как скальпелем по живому, продолжил Максим. — Артем прямо сейчас планирует, как оставить тебя без квартиры и машины, переписав все на свою мамочку. Настя радуется, что избавилась от конкурентки. А онкология в твоей печени сожрет тебя за три месяца, если мы ничего не сделаем.

Из моих глаз покатились горячие, горькие слезы. Он бил по самым больным местам, не давая наркоза.

— У тебя никого нет, Оксана. Кроме меня.

Эта фраза прозвучала как приговор. Страшный, но абсолютно правдивый.

Я смотрела в его серые, стальные глаза и понимала: он прав. Мой мир рухнул. Все, кого я любила, вытерли об меня ноги. Мои коллеги на скорой просто пожмут плечами, если я завтра не выйду на смену. Моя мать даже не позвонила, чтобы узнать, не замерзла ли я насмерть под дождем.

А человек, которого я считала мертвым, человек, который когда-то разбил мне сердце своим исчезновением, сейчас сидит рядом, держит меня за руку и вливает в мои вены лекарство, чтобы мне не было больно.

Он — единственный, кто на моей стороне. Единственный, кто готов бороться за мою жизнь.

— Кто этот донор, Максим? — тихо, сдавленно спросила я. — Скажи мне правду. Я не лягу на операционный стол, если ради этого кому-то проломят голову в подворотне. Я врач. Я не убийца.

Максим слегка усмехнулся. В этой усмешке скользнула невероятная нежность.

— Я знаю, какая ты, Оксанка. Ты святая. Именно поэтому тебя так легко было сломать этим мразям, — он погладил меня по костяшкам пальцев. — Донора зовут Руслан. Три года назад он попал в аварию за границей. Врачи от него отказались, сказали, не жилец. Я оперировал его двенадцать часов подряд. Собирал по кускам. Вытащил с того света.

Максим посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них абсолютную искренность.

— Он мой должник, Оксана. И он абсолютно здоров. Мы провели все тесты на совместимость, как только я получил доступ к твоей медицинской карте и результатам биопсии. Ваши ткани идеально совпадают. Он готов отдать правую долю своей печени. Добровольно.

Я слушала его, и в моей груди, прямо под слоем пепла и отчаяния, начало зарождаться крошечное, теплое зернышко надежды.

Шанс.

У меня появился реальный шанс выжить.

Не гнить заживо в обшарпанной палате государственного хосписа. Не ждать, когда метастазы сожрут мои легкие и мозг. А выжить.

А если я выживу...

Перед глазами снова всплыло лицо смеющегося Артема и надменный взгляд Насти, держащей на руках чужого ребенка, оплаченного моими бессонными ночами.

Если я выживу, я им этого не прощу. Никому из них.

Я стиснула зубы. Слезы высохли, уступив место холодной, как жидкий азот, ярости.

— Когда? — твердо спросила я, глядя на бутылку с физраствором.

— Что когда? — Максим слегка приподнял бровь.

— Когда мы будем делать операцию?

В его глазах вспыхнул триумф. Тот самый Максим. Победитель. Человек, который всегда добивается своего.

— Через неделю, — ответил он. — Нужно время, чтобы подготовить клинику и вывести тебя из состояния истощения. Я прокапаю тебя, мы восстановим показатели крови. На операционный стол ты должна лечь сильной.

— Артем... — я запнулась, произнося это имя. Оно вдруг стало казаться чужим и грязным. — Артем угрожал подать на развод и вышвырнуть меня без копейки. Он попытается меня найти. Чтобы подсунуть бумаги.

Максим наклонился вперед. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую черточку, каждую морщинку в уголках его глаз.

— Забудь о нем, — прошептал он с такой угрозой, что у меня перехватило дыхание. — Твой муж мертв. А тот трус, который занял мое место... он даже не представляет, в какую игру ввязался. Я уничтожу его, Оксана. Я заберу у него все: бизнес, свободу, репутацию. Он будет ползать на коленях, умоляя о пощаде.

Я смотрела на Максима и понимала, что это не пустые слова. Он действительно сотрет Артема в порошок.

И самое страшное заключалось в том, что я... я этого хотела.

Я хотела, чтобы они заплатили.

— Сначала я, — я сжала его руку в ответ. Катетер в локте чуть кольнул, но я не обратила внимания. — Сначала ты спасешь меня, Максим. А потом мы уничтожим их вместе.

Он медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец-то дождался своей добычи.

— Договорились, Оксанка.

Он поднес мою руку к своим губам и обжигающе горячо поцеловал костяшки пальцев.

От этого поцелуя по моему телу, одурманенному трамадолом и адреналином, прошла мощная, горячая волна. Старое напряжение, искрившее между нами, перестало быть просто напряжением. Оно стало обещанием. Обещанием того, что эта история только начинается.

Я закрыла глаза, позволяя лекарству и его присутствию окончательно убаюкать меня.

Впервые за последние сутки я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Моя жизнь висела на волоске, мое тело пожирала опухоль, моя семья предала меня, но человек, сидящий рядом, держал этот мир на своих плечах.

Он вернулся. И он никому не отдаст то, что считает своим.