Телефон на приборной панели взорвался пронзительной, мерзкой трелью.

Я вздрогнул, едва не выпустив из рук кожаный руль своего кроссовера, и бросил быстрый взгляд на экран.

Неизвестный номер. Снова.

Я стиснул зубы так, что желваки на скулах заболели. Это был уже пятый звонок за последний час. И я прекрасно знал, кто именно обрывает мне провод.

— Да пошли вы к черту, — процедил я сквозь зубы и сбросил вызов, нажав красную кнопку на руле.

В салоне дорогой машины снова повисла тишина, нарушаемая только тихим шуршанием шин по мокрому асфальту. Но спокойствие длилось недолго. Ровно через десять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер. Они не отстанут. Они никогда не отстают.

Я тяжело выдохнул, понимая, что прятаться бессмысленно, и нажал на громкую связь.

— Слушаю, — рявкнул я, стараясь придать голосу максимум уверенности и жесткости.

— Артем Николаевич Смирнов? — раздался из динамиков вкрадчивый, нарочито вежливый мужской голос, от которого по спине пробежал неприятный холодок.

— Да. С кем имею честь?

— Меня зовут Виктор. Служба взыскания банка «Кредит-Оптима». Артем Николаевич, у вас зафиксирована просрочка по платежу за потребительский кредит. Сумма задолженности вместе с пеней на сегодняшний день составляет двести сорок тысяч рублей. Скажите, по какой причине нарушен график выплат?

Двести сорок косарей. Твою мать.

Я нервно дернул воротник рубашки, который вдруг стал казаться слишком тесным.

— Произошла небольшая техническая накладка, Виктор, — я попытался выдавить из себя снисходительный смешок, как это делают успешные бизнесмены, когда речь заходит о копейках. — Мой бухгалтер перепутала реквизиты. Я решу этот вопрос буквально завтра.

— Артем Николаевич, вы говорите это уже вторую неделю, — голос коллектора мгновенно потерял всю свою вежливость, став холодным и жестким, как кусок льда. — «Техническая накладка» не является оправданием для нарушения условий договора.

— Я же сказал, завтра все закрою! У меня солидная фирма, у меня контракты горят, а вы мне тут из-за копеек мозг выносите! — я повысил голос, переходя в нападение. Лучшая защита, как известно.

— Для вас это, может, и копейки, Артем Николаевич. А для банка — это нарушение. Завтра до восемнадцати ноль-ноль деньги должны быть на счету. Иначе мы будем вынуждены передать дело в суд, а также наложить арест на ваши счета и имущество. В том числе на автомобиль, из которого вы сейчас, судя по акустике, со мной разговариваете.

— Да вы не имеете права! — рявкнул я, ударив ладонью по рулю.

— Имеем, Артем Николаевич. Почитайте договор. И еще. В качестве контактного лица у вас указана ваша супруга, Смирнова Оксана Николаевна. До нее мы тоже не можем дозвониться. Надеюсь, вы понимаете, что мы найдем способ связаться с вашими родственниками по месту их работы?

Меня бросило в холодный пот.

— Не смейте ей звонить! — выкрикнул я. — Это мои проблемы, ясно?!

— Всего доброго, Артем Николаевич. Ждем поступлений.

В динамиках раздались короткие гудки.

Я с диким ревом ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий.

— Твари! Ублюдки!

Кроссовер вильнул на дороге, и мне пришлось вцепиться в баранку обеими руками, чтобы выровнять машину. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло.

Вот же дерьмо.

Всё из-за этой истерички. Из-за Оксаны!

Я бросил злой взгляд на пассажирское сиденье. Там, в дорогой кожаной папке, лежали бумаги. Соглашение о разделе имущества, которое мой юрист набросал еще сегодня утром, и бракоразводные документы. Там черным по белому было написано, что она отказывается от любых претензий на машину и на ту хрущевку, в которой мы жили.

Еще вчера я был уверен, что у меня все под контролем.

Она должна была поплакать, собрать свои манатки и смириться. Как делала всегда. Она же мягкотелая, бесхребетная амеба! Я был уверен, что она просто пойдет на попятную, стоит мне чуть-чуть надавить.

Но утром, когда я попытался перевести деньги с ее карты, чтобы закрыть этот чертов кредит... банкомат выдал ошибку.

Она заблокировала карту.

Мою карту! Потому что на нее приходила ее зарплата фельдшера и все ее бесконечные премии за ночные дежурства!

Я просто не мог поверить в такую наглость. Эта тихая, покорная мышь, которая в рот мне заглядывала, взяла и отрезала меня от кислорода! От денег, на которых держалась вся моя идеальная, красивая жизнь. Мой бизнес, который сейчас переживал, мягко говоря, не лучшие времена. Аренда пентхауса для Насти. Частный садик для Даньки.

Все это оплачивалось Оксаной.

А теперь она решила поиграть в обиженную гордость.

— Ну ничего, сука, — прошипел я, выворачивая руль и поворачивая в унылый спальный район, где находилась ее подстанция скорой помощи. — Ты у меня сейчас попляшешь.

Я припарковал свой сверкающий чистотой кроссовер прямо у обшарпанного, грязного крыльца подстанции. Контраст был разительным. Моя машина стоила больше, чем это здание вместе со всем оборудованием внутри.

Я вышел под моросящий, мерзкий осенний дождь, брезгливо перешагнув через лужу. Настроение было паршивым.

Ничего. Сейчас я зайду туда, вытащу ее за шкирку из какой-нибудь ординаторской, суну под нос бумаги и заставлю подписать.

Я пригрожу ей скандалом. Я скажу, что напишу на нее жалобу в Минздрав за то, что она вчера колола моему сыну препараты без моего согласия. Я найду на нее управу. Она так трясется над своей работой, что подпишет все, лишь бы я не устраивал проблем. А потом я заставлю ее разблокировать карту. Хотя бы на один день. Чтобы закрыть этот чертов долг.

Я решительно толкнул обшарпанную дверь и вошел внутрь.

В нос тут же ударил резкий, тошнотворный запах хлорки, дешевого растворимого кофе и старых медикаментов. Коридор был тускло освещен. По стенам тянулись какие-то допотопные плакаты про профилактику гриппа.

Как она могла здесь работать? Это же просто клоака.

Я направился прямо к стеклянному окошку диспетчерской, которое светилось в конце коридора.

За стеклом сидела тучная женщина с начесом на голове и ярко-красной помадой. Она что-то агрессивно печатала на клавиатуре, параллельно крича в телефонную трубку:

— Да нет у меня свободных бригад! Ждите! Женщина, я вам не господь Бог, у меня две машины на ремонте! Температуру сбивайте!

Она бросила трубку и подняла на меня злой взгляд.

— Мужчина, вам кого? Посторонним вход на подстанцию воспрещен!

Я облокотился на подоконник, стараясь выглядеть внушительно.

— Добрый день. Мне нужна Смирнова Оксана Николаевна. Позовите ее.

Женщина прищурилась, оценивающе пробежавшись взглядом по моей дорогой куртке и часам.

— А вы, собственно, кем ей приходитесь?

— Я ее муж, — жестко отрезал я, постучав пальцами по стеклу. — И у меня к ней срочное дело. Давайте, зовите. У меня нет времени тут с вами прохлаждаться.

Диспетчерша вдруг перестала печатать. Ее лицо вытянулось, а потом на нем появилось такое странное, пренебрежительное выражение, что мне захотелось стереть с нее эту красную помаду.

— Муж, значит? — протянула она, отодвигаясь от компьютера. — Тот самый, ради которого наша Оксанка тут жилы рвала на полторы ставки?

— Слушайте, женщина, давайте без лирики, — я начал терять терпение. Меня бесили эти нищеброды. — Позовите Оксану. Мне нужно, чтобы она расписалась в документах.

— А нету вашей Оксаны, — диспетчерша скрестила руки на необъятной груди.

— В смысле нету? Она на вызове? Я подожду.

— Да хоть до второго пришествия ждите, — усмехнулась женщина, но в ее глазах не было смеха. Только злая, тяжелая усталость. — Смирнова не выходила на работу.

Я нахмурился.

— Как это не выходила? Она же вчера была на сутках!

— Была, — кивнула диспетчерша. — А потом, после вызова в «Изумрудную долину», она просто вышла из машины скорой помощи и ушла пешком. В дождь. Оставила свой чемодан с наркотой в салоне, хлопнула дверью и пропала.

У меня внутри что-то оборвалось.

Пропала? Как пропала?

В этот момент дверь позади меня скрипнула, и в коридор вышел пожилой, грузный мужчина в синей форме водителя. Я сразу узнал его. Это был тот самый водитель, который вчера привез Оксану к нам в пентхаус.

Он остановился, увидев меня, и его лицо мгновенно побагровело от гнева.

— О, какие люди, — прохрипел он, делая шаг в мою сторону. — Явился, не запылился. Муженек года.

Я инстинктивно отступил на полшага назад. Взгляд у этого мужика был такой, словно он готов был размазать меня по стенке.

— Где моя жена? — стараясь не выдать дрожи в голосе, спросил я.

— А это ты у себя должен спросить, гнида, — водитель сжал кулаки. — Что ты с ней там сделал, в той богадельне, а? Девка вышла оттуда белая как мел! Ни слова не сказала! Просто пошла по трассе, как зомби!

— Она просто психанула, — я попытался отмахнуться, но голос предательски дрогнул. — Женские истерики. Мне нужно знать, где она сейчас. Дома ее нет, телефон отключен. Вы же ее коллеги, вы должны знать!

— Да никто не знает! — рявкнула из-за стекла диспетчерша. — Звонили мы ей! Со вчерашней ночи абонент недоступен. Заведующий уже рвет и мечет. У нас людей не хватает, эпидемия, а тут такой форс-мажор! Если она до завтра не появится, ее уволят по статье за прогул! И за оставление медицинского чемодана без присмотра!

Уволят.

Это слово ударило меня по ушам сильнее, чем звонок коллектора.

Оксану уволят?!

— Вы не имеете права ее увольнять! — заорал я, теряя над собой контроль. — Она у вас лучший сотрудник! Она пахала на вас годами!

— Правила для всех одни! — отрезала женщина.

Я отшатнулся от окна.

Мозг лихорадочно работал, пытаясь переварить информацию.

Оксана пропала. Телефон отключен. На работе ее нет.

Она не просто психанула. Она бросила свою работу. Свою святыню. То единственное место, где она чувствовала себя нужной. Она бросила всё.

Но если ее уволят... если она лишится зарплаты... кто будет платить по моим счетам?! Кто закроет этот долг в двести сорок тысяч?! Кто будет оплачивать аренду пентхауса для Насти?!

У меня нет денег! У меня вообще ни хрена нет!

Вся моя империя, все мое "успешное бизнесменство" держалось на тоненьких, измученных плечах женщины, которую я вчера вышвырнул на улицу, уверенный, что она никуда не денется.

А она делась. Испарилась.

— Слышь, ты, бизнесмен хренов, — водитель подошел ко мне вплотную, нависая своей тушей. От него несло дешевым табаком. — Если с Оксанкой что-то случилось... если она под машину бросилась из-за тебя... я тебя своими руками придушу. Понял меня?

Я ничего не ответил. Я просто развернулся и бросился вон из этого провонявшего нищетой здания.

Вылетел на улицу, жадно глотая холодный, влажный воздух.

Дождь усилился, заливая лицо, но я даже не замечал этого. Я подбежал к машине, распахнул дверь и рухнул на водительское сиденье.

Трясущимися руками я достал телефон.

Набрал номер Оксаны.

«Абонент временно недоступен...»

Я сбросил. Набрал номер матери.

— Мама! — рявкнул я в трубку, как только она ответила. — Она не появлялась?!

— Кто, Темочка? Оксанка? Нет, конечно. Я же говорю, она дурная. Настя вот только что звонила, плачет, Даньке хуже, а эта дрянь даже трубку не берет...

— Да плевать мне на Даньку! — сорвался я. Нервы просто не выдержали. — Мама, она исчезла! Бросила работу! Коллекторы звонят, грозятся машину забрать!

— Господи... Сынок, да как же так? — запричитала мать на том конце. — А как же деньги?

— Нет денег! Нет! — я заорал так громко, что у самого заложило уши. — Она заблокировала карту! Мы банкроты, мама! Если я ее не найду, если не заставлю подписать бумаги и дать денег, я потеряю все!

— Успокойся, Артем. Выпей водички, — мать пыталась меня успокоить, но ее голос тоже дрожал. — Мы что-нибудь придумаем. Может, она к подругам поехала? К этой, как ее... к Светке?

Светка. Да, у нее была какая-то подруга с медицинского колледжа.

— Я найду ее, — прошипел я, сжимая руль до побеления костяшек. Глаза застилала красная пелена ярости. — Я из-под земли ее достану. Она мне все вернет. Каждую копейку. Я ее по судам затаскаю. Я сделаю так, что она пожалеет, что вообще на свет родилась.

Я швырнул телефон на соседнее кресло, прямо на папку с документами о разводе.

Она думает, что может просто так исчезнуть? Думает, что может разрушить мою жизнь и остаться безнаказанной?

Ну уж нет. Я не позволю какой-то неудачнице, какой-то бесплодной истеричке диктовать мне условия. Я — Артем Смирнов. Я всегда выхожу победителем.

Я завел мотор с таким ревом, словно хотел разорвать двигатель.

Она пожалеет. Клянусь, когда я ее найду, она будет на коленях умолять меня о прощении. И я выжму из нее все соки, до последней капли. А потом вышвырну на помойку, где ей и место.

Кроссовер с визгом покрышек сорвался с места, разбрызгивая грязь. Я ехал искать свою жену. И я еще не понимал, что иду прямиком в ловушку, из которой мне уже не выбраться.

Я открыла глаза и уставилась в незнакомый потолок.

Спальня была погружена в полумрак, только из-под неплотно задернутых плотных штор пробивалась узкая полоска серого утреннего света.

Первое, что я почувствовала — это отсутствие боли. Тот раскаленный кинжал под ребрами, который вчера скрутил меня на полу в ванной, исчез, оставив после себя лишь глухую, тупую тяжесть. Трамадол и капельница сделали свое дело. Я снова могла дышать полной грудью.

Я медленно села на кровати, спустив ноги на пушистый ковер.

В доме стояла абсолютная тишина. Я прислушалась, но не услышала ни шагов Максима, ни звуков работающего телевизора. На прикроватной тумбочке лежал мой телефон — выключенный, мертвый кусок пластика, — а рядом с ним белел небольшой листок бумаги.

Я протянула руку и взяла записку. Твердый, размашистый почерк Максима. Тот самый, которым он когда-то подписывал мне открытки на праздники.

«Уехал в клинику. Решаю вопросы по оборудованию и твоему донору. Буду к обеду. Из дома ни ногой. Еда в холодильнике. Если станет хуже — звони на этот номер (аппарат на кухне). Не геройствуй. М.»

Я провела большим пальцем по чернильным буквам.

Он поехал готовить мою операцию. Операцию, которая должна спасти мне жизнь.

Мой бывший муж, восставший из мертвых, сейчас рискует своей свободой, чтобы вытащить меня с того света. А что делаю я? Сижу здесь, прячусь, как напуганная мышь.

Я встала и подошла к окну, отодвинув штору. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь мелкую, противную морось и серые лужи на асфальте.

Мне нужно было собрать вещи.

Да, Максим дал мне свой халат, да, он обеспечит меня всем необходимым, но я не могла лечь на операционный стол без документов. Мой паспорт, мой полис, моя полная медицинская карта с историей всех прививок и анализов за последние годы — все это осталось там, в нашей старой хрущевке на окраине. В той самой квартире, которую Артем сейчас наверняка пытается у меня отобрать.

Там же остались мои элементарные вещи: сменное белье, удобная одежда, зубная щетка. Я не хотела быть полностью зависимой. Не хотела просить Максима покупать мне трусы. Это было унизительно.

Я должна поехать туда. Сама.

Пока Артем на работе, пока он бегает по своим «бизнес-встречам» или вытирает сопли Настиному сыну, я быстро заскочу в квартиру, заберу папку с документами, кину в сумку пару вещей и вернусь.

Я быстро оделась. Вчерашняя форма скорой помощи высохла на сушилке в ванной, но надевать ее не хотелось. Она пропахла болью и предательством. Я нашла в гардеробной Максима простую черную футболку, которая была мне велика размера на три, и натянула ее поверх своих джинсов, сверху накинув его же объемную спортивную кофту.

Я выглядела как подросток-беспризорник, но мне было плевать.

Вызвать такси оказалось проще простого — я нашла наличные в кармане своей куртки.

Через сорок минут желтый автомобиль с шашечками высадил меня у знакомого, обшарпанного подъезда.

Мой старый двор. Двор, в котором мы с Артемом прожили столько лет. Вон та скамейка, на которой мы сидели вечерами, когда только поженились. Вон то окно на третьем этаже, за которым я плакала после очередного неудачного теста на беременность.

Сердце предательски сжалось, но я тут же заставила себя глубоко вдохнуть холодный осенний воздух.

Хватит. Никакой ностальгии. Этих людей для меня больше нет.

Я достала ключи и открыла подъездную дверь. Знакомый запах хлорки, кошек и старой пыли ударил в нос. Я поднялась на третий этаж, стараясь не шуметь. Вставила ключ в замок нашей... нет, теперь уже чужой квартиры.

Щелчок. Дверь поддалась.

Внутри было тихо. И невероятно пусто.

Я перешагнула порог и включила свет в прихожей. Квартира выглядела нежилой. Видимо, после того как Артем перебрался в роскошный пентхаус к Насте, он появлялся здесь только для того, чтобы переодеться перед очередной «командировкой».

На вешалке сиротливо висела моя демисезонная куртка. В углу стояли мои старые сапоги.

Я прошла в спальню. Шкаф был полупустым. Артем вывез почти все свои дорогие костюмы и рубашки. Оставил только старье.

Сжав челюсти, я достала из-под кровати небольшую дорожную сумку.

Никаких эмоций. Я действовала четко, как робот на вызове.

Джинсы. Пара футболок. Свитер. Свежее белье.

Я выдвинула ящик комода, где мы хранили документы. Вот она — заветная синяя папка. Мой паспорт, СНИЛС, медицинский полис, трудовая книжка. И пухлая медицинская амбулаторная карта, которая сейчас была для меня важнее золота.

Я сунула папку в сумку и застегнула молнию.

Все. Десять лет жизни уместились в один крошечный баул.

Я обвела взглядом комнату. Кровать, которую мы покупали вместе, долго споря о цвете обивки. Шторы, которые я шила сама, сидя ночами за старой машинкой. Все это больше не имело никакого значения. Все это было декорациями к дешевому спектаклю, в котором я играла роль удобной дуры.

Я вышла в коридор, бросила ключи на тумбочку. Мне они больше не понадобятся.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, отрезая мое прошлое навсегда.

Я спустилась по лестнице, чувствуя невероятное облегчение. Сумка оттягивала плечо, но на душе стало на грамм легче. Я забрала свое. Теперь я могу спокойно ложиться на операцию, не оборачиваясь назад.

Я толкнула железную дверь подъезда и шагнула на улицу.

И тут же замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Ну здравствуй, дорогая жена.

У парадного крыльца, привалившись спиной к капоту своего сверкающего черного кроссовера, стоял Артем.

Он выглядел ужасно. Дорогая куртка помята, под глазами залегли темные тени, на подбородке пробивалась щетина. В руках он нервно крутил какую-то кожаную папку.

Его взгляд, направленный на меня, был смесью бешеной ярости и затравленного страха.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Адреналин выбросился в кровь, заглушая остатки слабости.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросила я, крепче перехватывая ручку сумки.

— Жду тебя, сука, — процедил Артем, отлипая от машины и делая шаг ко мне. — Я знал, что ты припрешься за своими манатками. Ты же у нас барахольщица, ничего своего не бросишь.

Я с презрением посмотрела на него. Как я могла любить этого жалкого, истеричного человека? Как я могла делить с ним постель?

— Отойди с дороги, Артем. Мне нужно идти.

Я попыталась обойти его, чтобы выйти со двора, но он резко дернулся в сторону, преграждая мне путь.

— Стоять! — рявкнул он, хватая меня за плечо. — Мы еще не договорили!

— Убери руки! — я дернулась, вырываясь из его хватки. — Нам не о чем разговаривать. Иди к своей Настеньке. Или к мамочке.

Артем покраснел от злости. Его ноздри раздувались.

— Ты заблокировала карту! — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты оставила меня без копейки! У меня кредит горит! Мне коллекторы сегодня звонили, грозились тачку отобрать!

Я не выдержала и рассмеялась. Горьким, злым смехом.

— Какая трагедия, Тема! Банкомат сломался? Бесплатная кормушка закрылась?

— Заткнись! — он в бешенстве замахнулся, но в последнюю секунду опустил руку, видимо, вспомнив, что мы стоим посреди двора. — Ты сейчас же при мне звонишь в банк и разблокируешь счет! Слышишь меня?!

— Пошел к черту, — я смотрела ему прямо в глаза, не отступая ни на миллиметр. — Это мои деньги. Моя зарплата. Я пахала за них на скорой, пока ты кувыркался с моей сестрой. Больше ты не получишь от меня ни копейки. Плати свои долги сам. Бизнесмен херов.

Его лицо исказила уродливая гримаса ненависти. Он понял, что я не блефую. Что я больше не та удобная Оксаночка, которой можно манипулировать.

— Ах так? — он нервно распахнул свою кожаную папку и вытащил оттуда стопку бумаг. — Хорошо. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Подписывай!

Он сунул бумаги мне прямо под нос.

— Что это? — брезгливо отстранилась я.

— Твой отказ от претензий! На эту квартиру и на мою машину! — Артем ткнул пальцем в строчки. — Подписывай, что ты уходишь по обоюдному согласию и ничего не требуешь! И заявление на развод!

— А если не подпишу? — я скрестила руки на груди. — Что ты сделаешь?

— Я уничтожу тебя, — прошипел он, придвигаясь вплотную. От него пахло несвежим кофе и потом. — Я подам в суд. Я оставлю тебя вообще без трусов. А еще я позвоню твоему главврачу на подстанцию. Скажу, что ты наркоманка и крадешь препараты из чемодана! Я сделаю так, что тебя уволят с волчьим билетом! Тебя ни в одну поликлинику санитаркой не возьмут!

Я слушала этот жалкий бред, и мне было даже не страшно. Мне было тошно.

Я умираю. У меня рак печени. Мне плевать на увольнение. Мне плевать на суды. Мне плевать на эту вонючую хрущевку!

— Подписывай, мразь! — Артем окончательно потерял контроль. Он схватил меня за воротник Максимовой кофты, с силой дернув на себя.

Сумка выпала из моих рук в грязную лужу.

— Отпусти меня! — крикнула я, пытаясь оттолкнуть его.

Но он был мужчиной. Он был сильнее. Он с силой впечатал меня спиной в грязную кирпичную стену дома. Затылок больно ударился о кладку, перед глазами поплыли искры. Правый бок моментально отозвался резкой, предупреждающей вспышкой боли.

— Ты подпишешь эти чертовы бумаги, и ты дашь мне денег на кредит! — орал Артем мне в лицо, тряся меня как тряпичную куклу. — Ты ничтожество! Ты пустоцвет! Ты всю жизнь будешь мне должна за то, что я тебя терпел!

Я попыталась ударить его коленом, но он перехватил мою ногу, больно выкручивая запястья.

— Больно! Пусти! — слезы отчаяния и физической боли выступили на глазах.

Я поняла, что сейчас он меня просто изобьет. Прямо здесь, средь бела дня, возле моего старого подъезда. И никто за меня не заступится.

И вдруг...

Скрип тормозов разорвал воздух так резко, что Артем вздрогнул.

Огромный, хищный черный внедорожник влетел во двор, подняв фонтан брызг из лужи. Машина затормозила так резко, что ее тяжелый кузов качнулся вперед. Бампер джипа остановился буквально в сантиметре от блестящего кроссовера Артема, чудом не раздавив его.

Артем замер, не выпуская меня из стальной хватки, и непонимающе уставился на черную тонированную машину.

Дверь внедорожника с тихим щелчком открылась.

Воздух во дворе, казалось, стал ледяным. Звук падающих капель дождя вдруг стал оглушительно громким.

Из машины вышел мужчина.

Он был в черном пальто. Высокий, широкоплечий, с прямой, как струна, спиной. Он двигался с пугающей, хищной грацией.

Максим.

Он не бежал. Он шел медленно. Но каждый его шаг отдавался ударом набата в тишине осеннего двора.

Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только серые глаза горели таким нечеловеческим, мертвым холодом, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд палача, который идет к эшафоту.

Артем моргнул. Один раз. Второй.

Его пальцы, сжимающие мои запястья, начали медленно разжиматься.

Он смотрел на приближающегося мужчину, и я видела, как краска стремительно, за секунду, покидает его лицо, делая кожу серой, как грязный снег. Рот Артема приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука.

Он не мог поверить. Его мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза.

Для Артема, как и для всего остального мира, его старший брат сгорел заживо в искореженной машине пять лет назад. Артем лично стоял на кладбище. Артем пил водку на поминках.

И сейчас этот мертвец шел прямо на него.

— М-макс?.. — выдавил из себя Артем. Это был не голос. Это был жалкий, задушенный писк мыши, увидевшей удава.

Его руки окончательно отпустили меня. Я сползла по стене, тяжело дыша и потирая саднящие запястья.

Максим подошел вплотную.

Немая сцена длилась ровно секунду. Секунду абсолютного, животного ужаса в глазах моего бывшего мужа. Он даже поднял дрожащую руку, словно пытаясь отогнать призрака.

Но призрак оказался более чем материальным.

Максим не сказал ни слова. Ни единого звука.

Он просто чуть отвел плечо назад и с короткой, пугающей амплитудой нанес удар.

Это был даже не замах. Это было движение поршня. Твердый, сжатый в камень кулак Максима врезался прямо в лицо Артема.

ХРУСТ.

Отвратительный, влажный хруст ломающихся хрящей и костей разнесся по двору эхом.

Артем отлетел назад так, словно его сбил грузовик. Он впечатался спиной в дверцу своего кроссовера, оставив на чистом металле кровавый след, и кулем рухнул на мокрый асфальт.

Из его сломанного носа фонтаном хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок, куртку, руки.

— А-а-а! — завыл Артем, корчась в грязи и хватаясь за изуродованное лицо. — Мой нос! Господи, за что?!

Максим стоял над ним. Он брезгливо достал из кармана пальто белоснежный платок, вытер костяшки пальцев, испачканные кровью брата, и бросил платок прямо на лицо корчащегося Артема.

— Еще раз, — голос Максима был тихим, но он пробирал до самых костей, — еще раз ты к ней прикоснешься, ублюдок, и я сломаю тебе позвоночник.

Артем скулил, размазывая сопли и кровь по асфальту, не в силах даже поднять глаза на своего воскресшего брата. Весь его лоск, вся его спесь бизнесмена испарились, оставив только жалкое, скулящее ничтожество.

Максим даже не удостоил его вторым взглядом.

Он повернулся ко мне. Лицо его мгновенно изменилось, холод сменился заботой. Он наклонился, поднял из лужи мою грязную сумку, а затем аккуратно, бережно взял меня за локоть.

— Идти можешь? — тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от распластанного на земле Артема.

— Поехали домой, Оксанка. Твой цирк уродов отменяется.

Максим открыл пассажирскую дверь своего джипа, помог мне забраться в теплый салон и захлопнул дверь, отсекая меня от прошлой жизни. От предательства. От унижений.

Внедорожник плавно сдал назад и выехал со двора, оставив моего некогда обожаемого мужа валяться в луже собственной крови, сжимая в руках так и не подписанные бумажки о разводе.

Я откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как меня начинает трясти от отходняка.

Но на моих губах, впервые за эти страшные сутки, появилась улыбка. Злая. Вымученная. Но абсолютно искренняя.

Возмездие началось. И это была только первая капля в том море крови, которое мы с Максимом собирались им устроить.