Наконец-то этот кошмарный конвейер лжи закончился.

Я стоял на просторной кухне нашего пентхауса, лениво помешивая ложкой крепкий черный кофе. За панорамным окном двенадцатого этажа раскинулся утренний город, умытый ночным ливнем. Солнце робко пробивалось сквозь серые тучи, подсвечивая золотом крыши дорогих домов «Изумрудной долины».

Я сделал глоток и довольно зажмурился. Дорогой сорт, не то растворимое дерьмо, которое Оксана вечно покупала по акции в супермаркете у дома.

Если честно, внутри расползалось странное, пьянящее чувство облегчения. Свобода.

Больше не нужно было шифроваться. Не нужно было придумывать липовые графики командировок, путаться в датах, прятать телефон экраном вниз и вздрагивать от каждого шороха. Не нужно было возвращаться в ту серую, пропахшую лекарствами хрущевку, где Оксана вечно ждала меня с ужином.

Ее постное, уставшее лицо в последнее время вызывало у меня только раздражение. Никакой искры, никакого лоска. Вечно бледная, с синяками под глазами от своих бесконечных дежурств. Ломовая лошадь, а не женщина.

Да, ночная сцена получилась паршивой. Настоящий форс-мажор. Кто же знал, что именно бригада Оксаны приедет на вызов к моему сыну? У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидел ее на пороге в этой нелепой синей робе.

Но сейчас, при свете дня, все казалось уже не таким страшным. Ну узнала. И что она сделает? Поплачет, поистерит и успокоится. Оксана ведь мягкотелая, слова против сказать не умеет. Любит меня до беспамятства. Десять лет в рот мне заглядывала.

— Артем, ты еще долго будешь там стоять? — в кухню вошла Настя.

Она была в шелковом халате, но без макияжа и с растрепанными волосами выглядела далеко не так соблазнительно, как обычно. Под глазами залегли тени — ночь выдалась бессонной.

— Как Даня? — спросил я, не оборачиваясь.

— Спит. Температура спала до тридцати семи. Твоя благоверная хоть и сука, но укол сделала правильный. Даньку сразу отпустило.

Настя подошла к столу, налила себе воды и залпом выпила. Ее руки заметно дрожали.

— Тём, мне страшно, — тихо сказала она, прижимаясь к моему плечу. — Оксана выглядела жутко. Она нас возненавидит. А если она в суд подаст? Если решит отобрать у нас все?

Я усмехнулся и обнял Настю за талию, притягивая к себе.

— Малыш, не смеши меня. Что она отберет? Эту квартиру? Так она оформлена на мою маму. По документам Оксана к ней вообще никакого отношения не имеет.

— Но ведь деньги… — Настя подняла на меня испуганные глаза. — Ты же брал деньги с ее счетов. Ну, те подработки, которые она на карту складывала. Ипотеку за старую квартиру вы из каких денег платили?

Я поморщился. Упоминание финансов с утра пораньше немного портило вкус отличного кофе.

— Насть, успокойся. Все переводы на ипотеку шли с моей карты. Да, она давала мне наличку, да, переводила мне на карманные расходы. Но юридически это не доказать. В суде смотрят на бумажки, а не на честное слово. В той хрущевке она тоже никто. Собственник — моя мать. Оксана там даже не прописана.

— Правда? — в голосе Насти блеснула надежда, но тут же угасла. — А машина? Твой кроссовер?

— Машина на мне. Куплена в браке, тут да, придется попотеть. Но я найду способ переписать ее на фирму задним числом. Мой юрист что-нибудь придумает. Оксана останется с тем, с чем пришла ко мне десять лет назад. С голым задом и своим чемоданчиком скорой помощи.

Настя вздохнула, садясь на барный стул, и подперла подбородок ладонями.

— Хорошо бы… Просто мама сегодня звонила. Она тоже на иголках. Говорит, Оксана вчера ушла в невменяемом состоянии. Телефон отключен. На подстанции сказали, что она бросила машину прямо посреди смены и ушла. Мама боится, как бы она с собой чего не сделала.

— Ничего она с собой не сделает, — грубо отрезал я. — Оксана слишком труслива для этого. Сейчас сидит у какой-нибудь подружки, сопли на кулак наматывает и ждет, когда я приду извиняться. Хрен ей. Сама приползет. Куда она денется без меня?

Я подошел к столу и взял свой планшет, чтобы проверить рабочую почту. Но Настя резко захлопнула крышку моего чехла.

— Артем, подожди. Нам нужно поговорить о главном. О деньгах.

— Опять? Насть, я же сказал, все под контролем.

— Ничего не под контролем! — Настя вдруг сорвалась на повышенный тон. Ее ангельское личико перекосилось от злости. — Ты понимаешь, что послезавтра нужно вносить платеж за аренду этого пентхауса? А у Дани в следующем месяце начинается частный садик. Туда нужен первоначальный взнос! Плюс мои курсы, косметолог, продукты…

— И что? У меня есть бизнес, вообще-то.

— Твой бизнес последние три месяца приносит одни убытки, Тём! — Настя повысила голос еще сильнее, и в ее интонациях я с ужасом услышал нотки Оксаны, когда та пыталась призвать меня к экономии. — Ты забыл, за счет чего мы перекрывали кассовые разрывы? Оксана отдавала тебе всю свою зарплату и все заначки! Она пахала на полторы ставки, чтобы у тебя были свободные бабки на рекламу и товар!

Слова Насти неприятно резанули по самолюбию.

— Настя, выбирай выражения, — процедил я сквозь зубы. — Я мужчина, и я сам решаю финансовые вопросы.

— Да ну? И как ты их решишь сейчас? У тебя на расчётном счете фирмы шаром покати. А личная карта заблокирована за просрочку по потребительскому кредиту! Оксанина карта была привязана к твоему приложению, ты с нее автоплатежи списывал! А теперь она ее заблокирует. На что мы жить будем, Артем?!

Я замер. Внутри неприятно екнуло.

Черт. А ведь Настька права.

Я настолько привык, что Оксана — это надежный, бесперебойный тыл, который всегда подстрахует, что даже не задумывался о масштабах. Ее зарплата фельдшера плюс бесконечные ночные дежурства и путинские выплаты — это были чистые, живые деньги, которые уходили на оплату наших кредитов и быта. Пока я крутил «серые» схемы в своей конторе и создавал видимость успешного бизнесмена для Насти, Оксана просто содержала нас всех.

Включая мою маму, которая регулярно требовала деньги на лекарства и курорты.

— Я решу этот вопрос, — холодно сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Возьму новый заем. Или перекручусь у пацанов.

— Ага, под какие проценты? — фыркнула Настя, теряя весь свой лоск. — Короче, Артем. Мне проблемы не нужны. Даньке нужно лучшее питание и лучшие врачи. Если ты не сможешь это обеспечить, то зачем я вообще все это терпела четыре года? Зачем от сестры пряталась?

Она встала и, громко стуча тапочками, вышла из кухни.

Я остался один. Настроение было окончательно испорчено.

«Зачем я это терпела?» — эхом отозвалось в голове. Вот, значит, как. Стоило Оксане уйти, как Настя тут же показала зубки. Оказывается, любовь всей моей жизни очень сильно привязана к толщине моего кошелька.

Я зло швырнул ложку в раковину. Звон разлетелся по пустой кухне.

Ну уж нет. Я не позволю какой-то медсестре разрушить мою идеальную жизнь. Оксана виновата в том, что все вскрылось. Если бы она не приехала на тот проклятый вызов, мы бы жили как раньше. Она бы пахала на скорой, я бы крутил романы с Настей и строил бизнес. Она сама все испортила.

Значит, и платить за это будет она.

Я достал телефон и набрал номер матери. Она ответила после первого же гудка.

— Да, Тёмочка! — в голосе Елены Васильевны слышалась непривычная тревога. — Ну что там? Оксана не объявлялась?

— Нет, мама. И слава богу. Слушай меня внимательно. Нам нужно срочно обезопасить хрущевку.

— А что с ней сделается? Она же на меня записана, — удивилась мать.

— Оксана может попытаться подать в суд на раздел имущества. Скажет, что они в браке платили ипотеку. Юридически шансов мало, но она может потребовать компенсацию половины выплаченных сумм. Нам эти суды и аресты счетов сейчас вообще не уперлись. У меня и так с бабками туго.

— Вот же дрянь неблагодарная! — тут же завелась мать. — Мы к ней как к родной, а она… Тём, да я ради нее Настеньку сколько в тени держала! Даньку от нее прятала, чтобы ее чувства не ранить! А она судиться вздумала? Пустоцвет несчастный! Да если бы не Настя, ты бы так и остался без наследника, с этой бракованной!

— Мама, тише, — оборвал я ее поток бранных слов. — Давай без эмоций. Слушай план. Ты сегодня же идешь к нотариусу и оформляешь договор дарения хрущевки на Настю. Или на Даньку. Чтобы на момент подачи заявления о разводе у меня вообще не было никакого имущества, связанного с тобой.

— Хорошо, сынок, хорошо. Прямо сейчас позвоню знакомому нотариусу.

— И еще, — я прищурился, глядя на свое отражение в темном стекле духовки. — Я сегодня сам поеду к ней на подстанцию. Поймаю ее там. Привезу заявление о разводе по обоюдному согласию и отказ от любых имущественных претензий.

— А она подпишет? — усомнилась мать.

— Подпишет, — жестко ухмыльнулся я. — Куда она денется? Я надавлю на ее святое — на ее работу. Пригрожу, что уволю ее к чертовой матери, у меня есть выходы на горздрав. Или устрою ей такую веселую жизнь через суды, что она последние копейки на адвокатов спустит. Она меня знает, она меня боится. Поплачет, подпишет и исчезнет из нашей жизни навсегда.

— Правильно, сынок. Гони ее шею. Нам чужого не надо, но и свое не отдадим. Настеньке сыночка растить надо, им деньги нужнее.

Я отключил вызов и глубоко вздохнул. На душе снова стало спокойно и пришло четкое понимание того, что делать дальше.

Оксана всегда была слабой. Она не умела воевать. Ее удел — сочувствовать, спасать бомжей, плакать над чужими болячками и терпеть. Она терпела мои задержки, мое холодное отношение, мое нежелание проводить с ней время. Стерпит и этот развод.

Я зашел в кабинет, распечатал стандартный бланк соглашения о разделе имущества, где в графе «Оксане Николаевне Смирновой» стоял жирный прочерк, и аккуратно сложил листы в кожаную папку.

Осталось только дождаться вечера, когда начнется пересменка, приехать на подстанцию и закончить это дело.

Я посмотрел на часы. Время поджимало, нужно было съездить в офис и попробовать выбить хоть какой-то аванс у клиентов, чтобы заткнуть рот Насте.

Оксана приползет обратно на коленях. Жизнь в нищете на одну зарплату фельдшера быстро выбьет из нее всю дурь и гордость. Она еще умолять меня будет, чтобы я разрешил ей хотя бы с племянником видеться.

Я взял ключи от машины, накинул дорогую кожаную куртку и вышел из квартиры, насвистывая под нос веселый мотивчик. Я был абсолютно уверен в своей победе. Мой мир снова стоял на прочном, надежном фундаменте.

И ни один человек в мире не мог его разрушить.