Дождь смывал с меня остатки прошлой жизни. Ледяные капли били по лицу, скатывались за воротник форменной куртки, пропитывали насквозь волосы и одежду, но я не чувствовала холода.

Я вообще больше ничего не чувствовала.

Только звенящую, оглушительную пустоту внутри. Там, где еще час назад билось живое, любящее сердце, теперь зияла черная дыра.

Я сидела на мокром бордюре у выезда из элитного поселка «Изумрудная долина». Мимо изредка проносились дорогие иномарки, обдавая меня брызгами из луж, но мне было плевать. Я сжимала в руках оранжевый чемоданчик скорой помощи — единственное, что у меня осталось. Моя работа. Мой долг. Мой крест.

Перед глазами, словно заевшая кинопленка, крутились кадры из пентхауса.

Артем в домашних штанах. Тех самых, что я гладила ему по выходным.

Настя в шелковом халатике, прижимающая к груди белокурого мальчика.

Моя мать, с презрением бросающая мне в лицо слова о моей «бракованности».

Четыре года. Они лгали мне четыре года.

Я вспомнила, как мы с Артемом копили на первый взнос по ипотеке. Как я брала ночные дежурства, чтобы он мог спокойно заниматься своим стартапом. Как я приходила домой под утро, падая от усталости, а он заботливо накрывал меня пледом и говорил: «Потерпи, родная, скоро мы заживем. Я все делаю для нас».

Для нас.

Какая же я дура. Какая слепая, наивная, жалкая идиотка.

Пока я спасала чужие жизни на грязных улицах спальных районов, он строил идеальную семью с моей сестрой на мои же деньги. А моя родная мать прикрывала их, брезгливо морщась от моих слез в кабинетах репродуктологов.

«Ты бесплодна, как выжженная земля. А ему нужен наследник».

Слова матери снова ударили наотмашь, заставляя меня согнуться пополам. Я судорожно втянула ртом влажный, пропитанный выхлопными газами воздух. Горло сдавило спазмом. Хотелось кричать, выть, раздирать кожу ногтями, лишь бы выпустить эту невыносимую боль наружу.

Как жить дальше? Куда мне идти?

У меня нет дома. Квартира, за которую я платила, оформлена на свекровь. У меня нет сбережений — все уходило в «общий котел». У меня нет семьи.

Я одна. Абсолютно, тотально одна в этом жестоком мире.

Вдруг в кармане моей промокшей куртки что-то завибрировало.

Я вздрогнула. Телефон. Может, это Артем? Может, он одумался, выгнал их, понял, что совершил чудовищную ошибку?

Жалкая, ничтожная надежда вспыхнула где-то под ребрами, заставляя заледеневшие пальцы дрожать. Я торопливо расстегнула молнию на кармане и вытащила смартфон. Экран был в каплях дождя.

Я смахнула воду большим пальцем и посмотрела на уведомление.

Это был не Артем.

Сообщение пришло от Игоря Анатольевича. Моего коллеги, хирурга-онколога из областной больницы.

Неделю назад я тайком от всех сдала биопсию. Меня давно мучали тянущие боли в правом подреберье, тошнота и постоянная, непроходящая слабость. Я списывала все на суточные дежурства, стресс и недосып. Но когда во время УЗИ врач нахмурился и долго водил датчиком по одному и тому же месту, профессиональное чутье подсказало мне: что-то не так.

Игорь Анатольевич обещал прислать результаты гистологии, как только они придут из лаборатории.

Пальцы, посиневшие от холода, зависли над экраном.

Сердце, только что разбитое предательством близких, теперь забилось в новом, лихорадочном ритме. Ритме животного страха.

Я сглотнула вязкую слюну и нажала на иконку мессенджера.

«Оксана, привет. Я не стал звонить, знаю, что ты на сутках. Результаты пришли. Посмотри файл. Завтра утром жду тебя у себя в отделении. Без очереди. Это срочно, Оксан. Держись».

Под текстом висел прикрепленный PDF-документ.

«Срочно». «Держись».

Врачи не пишут таких слов, когда результаты в норме. Врачи не зовут без очереди, если там банальная киста.

Я затаила дыхание и открыла файл.

Белый лист с шапкой лаборатории. Столбики цифр. Медицинские термины, которые для обычного человека — просто набор букв, но для меня, фельдшера с десятилетним стажем, это был приговор, написанный черным по белому.

«Макроскопическое описание... Микроскопическое описание... Высокая митотическая активность...»

Мой взгляд лихорадочно бегал по строчкам, выхватывая самые страшные маркеры.

«Атипичные клетки... Инвазивный рост...»

Нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я прокрутила страницу вниз, к самому главному. К заключению.

«Заключение: Гепатоцеллюлярная карцинома. G3 (низкодифференцированная). Признаки сосудистой инвазии».

Телефон выпал из моих ослабевших рук и шлепнулся прямо в грязную лужу.

Рак.

Агрессивный, быстрорастущий рак печени. Низкодифференцированная опухоль означает, что клетки мутировали настолько, что множатся с бешеной скоростью. Сосудистая инвазия означает, что метастазы уже могут быть где угодно.

Сколько мне осталось? Полгода? Месяц?

Я врач. Я прекрасно знаю эту статистику. Я видела таких пациентов. Желтая кожа, впалые глаза, адские боли, которые не снимает даже морфин. Медленное, мучительное угасание в пропахшей лекарствами палате.

Без шансов на операцию в обычной клинике. Без шансов дождаться легальной квоты на пересадку.

Мир вокруг меня перестал существовать. Шум дождя стих. Гудки машин растворились в вязком тумане.

Осталась только я и осознание моей скорой, неизбежной смерти.

Вселенная решила добить меня окончательно. Мало было забрать у меня мужа. Мало было отнять семью, дом и веру в людей. Она решила забрать у меня саму жизнь.

За что?!

Я подняла лицо к черному, плачущему небу.

— За что?! — закричала я в пустоту, срывая голос. — Что я вам всем сделала?!

Я спасала алкоголиков с ножевыми ранениями. Я вытаскивала с того света наркоманов. Я лечила детей таких вот стерв, как моя сестра. Я отдавала всю себя, без остатка! Почему я сижу здесь, под дождем, без дома, без семьи, с билетом на тот свет в кармане, а они... они греются в шикарном пентхаусе, купленном на мою кровь?!

Истерика накрыла меня с головой. Я обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону, и зарыдала. Громко, страшно, не скрывая своего уродливого отчаяния.

Я проиграла. Жизнь кончена.

Опухоль сожрет меня изнутри, а мои "родственники" даже не придут на похороны. Они вздохнут с облегчением. Ведь теперь им не придется делить со мной имущество.

Я опустила голову на колени, желая только одного: чтобы прямо сейчас у меня остановилось сердце. Чтобы не проходить через эту агонию. Чтобы просто уснуть здесь, на мокром асфальте, и больше никогда не просыпаться.

Яркий, слепящий свет ударил мне в лицо.

Я зажмурилась, прикрывая глаза рукой. Прямо передо мной, обдав мои ноги ледяной водой из лужи, резко затормозил огромный, черный внедорожник.

Сквозь шум дождя я услышала, как хлопнула тяжелая автомобильная дверь.

Я не пошевелилась. Мне было все равно. Пусть это будут грабители. Пусть это будут маньяки. Пусть они просто убьют меня и закончат мои мучения.

Тяжелые шаги по асфальту. Кто-то подошел вплотную ко мне.

Надо мной нависла высокая, широкая мужская тень, закрывая собой свет фар и летящие капли дождя.

— Поднимайся, — раздался сверху низкий, бархатный, до боли знакомый голос с легкой, едва уловимой хрипотцой.

Мое сердце остановилось.

А затем сделало безумный, невозможный кульбит и забилось в самом горле.

Этот голос.

Я не слышала его пять лет. Пять долгих, мучительных лет, с тех пор как стояла у закрытого гроба на городском кладбище.

Я медленно, словно во сне, подняла голову.

Мужчина опустился передо мной на корточки. На нем было дорогое черное пальто, капли дождя блестели на его темных, жестких волосах.

Он смотрел на меня.

Его глаза — пронзительно-серые, как грозовое небо, с характерным стальным прищуром, который я узнала бы из тысячи. Твердая линия подбородка, тонкий шрам над левой бровью — след от нашей юношеской аварии на мотоцикле.

Это был Максим.

Мой первый муж. Моя первая, самая сумасшедшая и самая больная любовь.

И родной, старший брат моего нынешнего мужа, Артема.

Человек, который погиб в страшной автокатастрофе пять лет назад. Чье тело обгорело настолько, что гроб хоронили закрытым. Человек, которого я оплакивала так, что едва не сошла с ума, пока Артем — «добрый, заботливый брат» — не подставил мне свое плечо, чтобы утешить.

— Это галлюцинации... — прошептала я побелевшими губами. Мои зубы стучали от холода и шока. — Опухоль уже дала метастазы в мозг... Я схожу с ума.

Я закрыла лицо руками, прячась от этого невозможного видения. Это просто жестокая шутка моего умирающего сознания.

Но вдруг его большие, горячие ладони обхватили мои ледяные запястья. Он мягко, но непреклонно отвел мои руки от лица.

Тепло. Он был невероятно, обжигающе горячим и... реальным.

— Ты не сходишь с ума, Оксанка, — тихо сказал Максим. Большой палец его руки скользнул по моей мокрой щеке, стирая дождевую воду вперемешку со слезами. Это прикосновение прожгло меня до костей. — Я живой.

— Т-ты... умер... — выдавила я, пытаясь отстраниться, но он держал крепко. — Я видела твою могилу. Я выбирала тебе венок!

Паника накрыла меня с головой. Я задергалась в его руках, как пойманная птица. Мне стало страшно. Животный, первобытный ужас парализовал тело. Мертвецы не воскресают. Так не бывает!

— Тише. Успокойся, — Максим чуть сжал мои запястья, его голос стал жестче, приобретая те самые командные нотки, которым невозможно было сопротивляться. — У нас нет времени на истерики. Тебе нельзя здесь сидеть, ты вся продрогла.

Он плавно поднялся на ноги и, не отпуская мою руку, потянул меня за собой.

Я сопротивлялась, упираясь ногами в скользкий асфальт. Мои колени дрожали, я едва держалась на ногах.

— Отпусти меня! — закричала я, пытаясь вырваться. — Кто ты такой?! Ты не Максим! Максим мертв!

— Я знаю, что ты только что прочитала, — вдруг произнес он, перекрывая шум дождя.

Я замерла.

Максим посмотрел мне прямо в глаза. В его сером взгляде не было жалости. В нем была абсолютная, пугающая уверенность человека, который контролирует весь мир.

— Я знаю про твои анализы, Оксана, — чеканя каждое слово, сказал мой «мертвый» муж. — Я знаю про диагноз. И я знаю, как все исправить.

Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и... влажной хвоей. Как тогда, пять лет назад.

— Я знаю, как вырезать эту опухоль, — прошептал он, склонившись к моему уху. — И я знаю, как наказать тех мразей, которые тебя сегодня уничтожили. Но для этого ты должна пойти со мной. Прямо сейчас.

Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Он знает про опухоль? Откуда?! Я сама узнала об этом пять минут назад! Он знает про Артема и Настю?

— Я никуда с тобой не поеду... — пролепетала я, чувствуя, как сознание начинает мутнеть от переизбытка шока.

— Поедешь, — отрезал Максим.

Он не стал больше со мной спорить. Просто наклонился, подхватил меня на руки, как пушинку, и шагнул к открытой двери внедорожника.

— Пусти! — я попыталась ударить его кулаком в грудь, но мои удары были слабыми, как у котенка.

Максим аккуратно, но силой усадил меня на теплое кожаное сиденье пассажирского кресла.

— Сиди тихо, — приказал он, захлопывая дверь.

Я дернула ручку, но замки тут же щелкнули, блокируя меня внутри. Теплый воздух из печки ударил в лицо, окутывая запахом дорогого салона.

Через секунду Максим обошел машину, поднял с асфальта мой грязный оранжевый чемоданчик, бросил его на заднее сиденье и сел за руль.

Двигатель мощно зарычал.

— Куда... куда мы едем? — прошептала я, вжимаясь в кресло. Мой голос дрожал так сильно, что я едва выговаривала слова.

Максим переключил передачу, положил руку на руль и впервые за все это время позволил себе легкую, холодную полуулыбку.

— Мы едем возвращать твою жизнь, Оксанка, — тихо ответил он, ударив по газам. — И забирать то, что принадлежит тебе по праву.

Огромный черный внедорожник сорвался с места, увозя меня в неизвестность. Прочь от предателей. Прочь от моей разбитой жизни.

Я повернула голову и посмотрела на профиль мужчины, сидящего рядом со мной. Мужчины, которого я любила больше жизни и которого похоронила пять лет назад.

В этот момент я поняла одно: моя старая жизнь закончилась там, на мокром бордюре.

Но новая жизнь обещает быть чертовски страшной. И я понятия не имею, спасает ли меня сейчас этот воскресший демон, или везет прямиком в ад.