– Они напоминают мне гадаринских свиней[2], – объявила Милдред Пелхэм.

Прервав осмотр битком набитого пляжа, подступавшего к террасе кафетерия, Роджер Пелхэм взглянул на жену.

– Почему ты так говоришь?

Какое-то время Милдред продолжала читать, потом отложила книгу.

– Ну а разве нет? – риторически спросила она. – Они похожи на свиней.

Пелхэм едва улыбнулся при этом слабом, но характерном проявлении мизантропии. Он внимательно посмотрел на свои белые коленки, торчавшие из шортов, на полные руки и плечи жены.

– Все мы немножечко гадаринские свиньи, – уклончиво согласился он.

Вряд ли кто-нибудь мог слышать слова Милдред и обидеться на них. Они сидели за столиком в самом углу, спиной к сидевшим впритык друг к другу сотням посетителей, поглощавших на террасе мороженое и кока-колу. Глухой говор голосов заглушали бесконечные репортажи из транзисторных приемников, пристроенных между бутылок, и доносившиеся из-за дюн далекие звуки с площадки аттракционов.

Чуть ниже террасы был расположен пляж, усеянный множеством распростертых фигур и тянувшийся от самой воды до шоссе, проходившего позади кафетерия, исчезая дальше за дюнами. Не видно было ни песчинки. Даже у кромки воды, в этот час затишья между приливом и отливом еле-еле плескавшейся, баюкавшей пачки из-под сигарет и иной мусор, на самом краю пляжа, толкалась, взметая серый песок, толпа ребятишек.

Снова глядя на пляж, Пелхэм понял, что недобрые слова жены бьют в самую цель. Повсюду в воздухе торчали голые ляжки и плечи; на песке раскинулись чьи-то руки и ноги. Несмотря на солнце и довольно длительное пребывание на пляже, кожа у многих неофитов по-прежнему оставалась белой, в лучшем случае – ярко-розовой, словно ошпаренная. Вся эта куча плоти ерзала по песку в бесплодных попытках найти идеальное положение.

Глянув вдоль пляжа, простиравшегося до далекого мыса, Пелхэм, как наяву, увидал в воздухе зловонное марево, поддерживаемое снизу звуковой волной гомона десяти тысяч транзисторов. В другой ситуации вид теснящейся и толкающейся чрезмерно оголенной людской массы, отдающей отвратительным амбре застарелого крема для загара и пота, заставил бы его тотчас повернуть прочь и удалиться по первой же ведущей от моря дороге на скорости в сто километров в час. Но на сей раз обычная неприязнь Пелхэма к массовости почему-то улетучилась. В присутствии такого множества людей – он уже подсчитал, что на отрезке пляжа протяженностью в пять миль он может видеть более пятидесяти тысяч человек, – Пелхэм испытывал странное оживление и не хотел покинуть террасу, хотя было уже три часа, и ни он, ни Милдред ничего не ели с самого завтрака. Стоит только встать, и назад этих мест в уголке ни за что не получишь.

«Поешь мороженого на пляже Эхо…» – вообразил он рекламный слоган и поиграл стоявшим перед ним пустым стаканом. К его стенкам пристали волокна апельсиновой мякоти, интересовавшие лениво кружащую над ними муху. Море было гладкое и спокойное, как непрозрачное серое зеркало, но в миле от берега, словно пар над ушатом, низко, у самой воды, висел туман.

– У тебя разгоряченный вид, Роджер. Может, сходишь искупаться?

– Можно. Знаешь, странная вещь. Из всех людей на пляже никто не купается.

Со скучающим видом Милдред кивнула. Крупная, инертная женщина, она, по-видимому, была бы вполне довольна просто посидеть на солнышке и почитать книжку. Однако она-то и предложила поехать на пляж и в качестве исключения удержалась от обычного ворчания, когда они попали в первую большую пробку и были вынуждены покинуть машину и пройти две оставшихся мили пешком. Пелхэм десять лет не видел, чтобы она так ходила.

– Странно, – сказала она. – Но сегодня не особенно и жарко.

– Не думаю. – он собирался было продолжить, но внезапно вскочил и через парапет террасы стал всматриваться в пляж. Посередине его, параллельно набережной, по стихийно образовавшемуся проходу бесконечной цепью двигались люди, протискиваясь мимо друг друга с бутылками кока-колы, лосьоном и мороженым.

– В чем дело, Роджер?

– Да, ничего… Мне почудилось, будто я увидел Шеррингтона.

Пелхэм осматривал пляж, не обнаруживая там больше никого похожего.

– Вечно тебе мерещится Шеррингтон. Только сегодня это уже четвертый раз. Перестань волноваться.

– Я и не волнуюсь. Не уверен, конечно, но мне показалось, что в тот момент я видел Шеррингтона.

Неохотно Пелхэм снова сел, понемножку пододвигая стул к парапету. Несмотря на то, что он пребывал в состоянии вялости и праздной скуки, неопределенное, однако вполне отчетливое ощущение беспокойства владело им весь день. Каким-то образом оно было связано с пребыванием Шеррингтона на пляже, и эта тревога постепенно возрастала. Вероятность того, что Шеррингтон, его коллега в университете по факультету физиологии, действительно выбрал эту часть пляжа, была ничтожна. Пелхэм не понимал, почему, собственно, был убежден, что Шеррингтон тут. Возможно, эти обманчивые видения – тем более невероятные ввиду черной бороды, сурового, с высоким лбом лица и сутулой, при длинных ногах, фигуры Шеррингтона – были попросту продолжением внутреннего напряжения и его странной зависимости от коллеги.

Ощущение беспокойства было свойственно не одному Пелхэму. Хотя Милдред и не поддавалась ему, большинство людей на пляже, как видно, разделяло настроения Пелхэма. С течением времени безликий общий гомон уступил место обрывкам вдруг завязывавшихся отдельных разговоров. Временами гул вообще прекращался, и огромная толпа, словно несметное сборище фанатов, ожидающих начала какого-то надолго задержанного концерта, привстав, садилась, нетерпеливо ерзая на месте. Пелхэму, со своего поста ведущему чуткий надзор за пляжем, сигналом таких приливов беспокойной активности, когда все люди огромным, во всю длину пляжа валом подавались вперед, служил металлический блеск тысяч портативных приемников. Извиваясь и сверкая, блеск напоминал ему волну на экране осциллографа. Каждый раз во время очередного «приступа», повторявшегося примерно с промежутком в полчаса, толпа, казалось, пододвигалась чуточку ближе к морю.

Прямо у бетонного основания террасы среди массы развалившихся на песке фигур расположилось большое семейство, устроив себе нечто вроде отдельного загона. В одном его конце, буквально рукой подать от Пелхэма, вырыли себе гнездо юные отпрыски, их распростертые угловатые тела в мокрых коротеньких купальниках переплелись друг с другом и высовывались из этого клубка наподобие какого-то странного кольчатого животного. Через бесконечный шум, долетавший с пляжа и от аттракционных площадок, и сквозь бессмысленную болтовню соседей до Пелхэма доносились обрывки радиорепортажа по хрипучему транзисторному приемнику, то и дело соскакивавшему с пойманной волны.

– Вот-вот запустят новый спутник, – сказал он. – «Эхо ХХII».

– И чего стараются? – Равнодушные голубые глаза Милдред разглядывали марево вдали над морем. – По-моему, их и так более чем достаточно.

– Ну…

Пелхэм замолчал, не решаясь расценивать скупую реплику жены как приглашение к разговору. Хотя она была замужем за преподавателем Школы физиологии, ее интерес к ученым материям сводился почти что к огульному осуждению всей этой сферы. К его работе в университете она относилась с мучительной для него терпимостью, презирая его пребывавший в вечном беспорядке кабинет, студентовлодранцев и старое лабораторное оборудование. Пелхэму так и не удалось выяснить, какую профессию она уважала. До женитьбы, как он понял впоследствии, она хранила вежливое молчание относительно его деятельности, и за одиннадцать лет супружества отношение это вряд ли изменилось, хотя трудности существования на его скудное жалованье побудили ее заинтересоваться тонкой, сложной и бесконечно утомительной игрой «тише едешь – дальше будешь» в области служебных продвижений.

Как и следовало ожидать, ее ядовитый язычок привлек на их сторону мало друзей, но – любопытный парадокс – Пелхэм чувствовал, что ему шло на пользу неприязненное уважение, завоеванное супругой. Порой ее язвительные замечания, высказанные на каком-нибудь чересчур затянувшемся приеме неизменно громким голосом, во время паузы в разговоре восхищали Пелхэма своей ядовитой точностью. Например, как-то раз она назвала престарелого предводителя факультета физиологии, увлекавшегося идеями большевизма, «пародией Ленингхауза» в присутствии находившейся от нее не далее чем в пяти шагах жены профессора. Но вообще-то в ее непоколебимом отсутствии сострадания к остальной части рода человеческого было что-то пугающее. Круглое, равнодушное лицо с церемонно поджатыми, похожими на бутон розы губами напомнило Пелхэму одно шуточное описание Моны Лизы, где утверждалось, будто у нее «вид женщины, съевшей на обед собственного мужа».

Милдред, однако, даже не улыбалась.

– У Шеррингтона довольно занятная теория относительно спутников, – сказал Пелхэм. – Я надеялся, что, может, мы его встретим и он снова объяснит ее тебе. Думаю, тебе будет любопытно послушать. В настоящий момент он исследует ВИП…

– ВИП-персон?

Сидевшая позади них компания включила приемник погромче, и у них над головой загремел репортаж с мыса Кеннеди с последним перед стартом отсчетом времени.

– ВИП, – пояснил Пелхэм, – это «врожденные инициирующие протоколы». Я уже тебе о них рассказывал. Это рефлексы, передаваемые по наследству…

Он осекся, робко таращась на Милдред. Та перевела на него отсутствующий взгляд, прежде обращенный к остальной публике на пляже.

– Милдред, – с недовольством бросил Пелхэм. – Я же пытаюсь объяснить теорию Шеррингтона о спутниках…

Милдред невозмутимо покачала головой.

– Роджер, здесь так гудят, что я все равно ничего не могу слушать. А тем более теории Шеррингтона.

Почти незаметно по пляжу прокатилась новая волна беспокойства и активности. Возможно, в ответ на кульминацию счета в репортажах с далекого мыса Кеннеди люди, привстав, садились и отряхивали песок со спин друг друга. Пелхэм наблюдал, как заплясали солнечные зайчики, отражаясь от хромированных транзисторов и зеркальных стекол солнцезащитных очков, когда взволновался и пришел в движение весь пляж. Гул заметно стих, и сквозь него яснее послышался звук музыки на площадке аттракционов. Повсюду происходило одно и то же исполненное ожидания копошение. Пляж представлялся Пелхэму, взиравшему на него полуприкрытыми от ослепительного света глазами, огромной ямой, кишевшей белыми змеями.

Где-то раздался громкий женский крик. Пелхэм, сидя, подался вперед, вглядываясь в ряды скрытых под темными очками лиц. В воздухе стояло резкое напряжение, неприятное, почти зловещее ощущение неистовой энергии, бурлящей под оболочкой спокойствия и порядка.

Постепенно, однако, активность спала. Огромная толпа успокоилась и вновь растянулась на песке. Маслянистая вода лизала неподвижные ступни людей, лежавших у кромки. Над пляжем пролетел легкий ветерок, вызванный волнением в открытом море, разнося сладковатый запах пота и лосьона для загара. Пелхэм отвернулся, почувствовав, как ему сводит горло от приступа дурноты. Вне всякого сомнения, homo sapiens в массе, размышлял он, представляет собой более отвратительное зрелище, чем чуть ли не все остальные виды животных. Загон с лошадьми или молодыми быками производит впечатление могучей нервной грации, тогда как это скопище коленчатой, бесцветной, как у альбиносов, распростертой на песке плоти напоминает больную фантазию художника-сюрреалиста на анатомические темы. Что привело сюда всех этих людей? Прогноз погоды на утро был не очень благоприятен. Большинство сообщений было посвящено известиям о предстоящем запуске спутника, последнего звена всемирной системы связи, которая обеспечит каждый квадратный фут земной поверхности качественной телевизионной связью с одним из десятка сателлитов, выведенных на орбиту. Очевидно, окончательное и бесповоротное сведение этого воздушного моста побудило всех отправиться на ближайший пляж и в знак покорности свершить там символический акт самообнажения.

Пелхэм беспокойно заерзал на стуле, неожиданно ощутив, как впивается в локти ребро металлической столешницы. Сидеть на сбитом из узких планок дешевом стуле было неудобно и больно, словно его тело было втиснуто в железный футляр с шипами и зажимами. Странное предчувствие чего-то ужасного опять шевельнулось в его душе, и он посмотрел на небо, почти ожидая увидеть самолет, терпящий крушение аккурат над всей этой собравшейся многоликой толпой.

– Удивительно, каким популярным может сделаться загорание на пляже, – сказал он. – Перед Второй мировой войной это превратилось в Австралии в серьезную проблему.

Оторвавшись от книги, Милдред, мигая, подняла глаза.

– Им, наверное, больше нечего было делать.

– В том-то и дело. Пока люди готовы проводить все время, растянувшись на пляже, мало надежды создать другие виды отдыха. Загорать антиобщественно, ибо это абсолютно пассивное времяпрепровождение. – он понизил голос, заметив, что сидевшие вокруг них люди оглядываются через плечо и, навострив уши, прислушиваются к его чеканной речи. – С другой стороны, оно, конечно, сближает людей. Воистину коммунистическое, если подумать, действо. В голом, ну или в полуголом виде принцессу и в самом деле не отличишь от нищенки…

– Вот даже так?

Пелхэм передернул плечами.

– Ну да. Но, по-моему, гораздо интереснее психологический аспект пляжа. Особо важна полоса прилива, промежуточная область, одновременно и принадлежащая морю, и находящаяся выше его, извечно наполовину погруженная в неизвестность времени. Если принять море за воплощение подсознания, тогда стремление на пляж можно рассмотреть как попытку к бегству от экзистенциальной роли в повседневной жизни и возвращению в извечное время-море…

– Роджер, помилуй. – Милдред устало отвела взгляд в сторону. – Ты говоришь сейчас совсем как Чарльз Шеррингтон.

Пелхэм снова уставился на море, пока радиокомментатор сообщал местоположение и скорость удачно запущенного спутника, рапортовал о его пути вокруг земного шара. От нечего делать Пелхэм подсчитал, что спутник долетит сюда минут через пятнадцать, примерно в полчетвертого. Его, разумеется, не будет видно с пляжа, хотя последние работы Шеррингтона по восприятию инфракрасных лучей позволяли предположить, что часть насылаемого солнцем коротковолнового излучения неосознанно воспринимается сетчаткой глаза. Думая о том, какие перспективы открывает это перед политиками и рекламщиками, Пелхэм слушал стоявшее внизу на песке радио. Вдруг к приемнику протянулась длинная белая рука и выключила его. Владелица руки, полненькая девушка с белой кожей и лицом безмятежной Мадонны, чьи круглые щеки обрамляли кудряшки черных волос, перекатилась на спину, отстраняясь от своих приятелей, и с минуту они с Пелхэмом смотрели друг другу в глаза. Нарочно выключила, решил он, чтобы он не смог услышать репортаж, но потом сообразил, что на самом деле девушка слушала его и надеялась, что он возобновит свой монолог.

Польщенный, Пелхэм рассматривал круглое, серьезное личико девушки, ее вполне сложившуюся, но еще немного детскую фигурку, распростертую на песке чуть ли не в такой же близости от него и в таком же обнаженном виде, в каком она могла быть, находясь в одной с ним постели. Ее откровенное, юношеское, притом странно снисходительное выражение ничуть не изменилось, и Пелхэм отвернулся, не желая признавать его смысла, с болью осознав вдруг всю глубину своего смирения перед Милдред и существование теперь уже непреодолимой изоляции, исключавшей из его жизни всякую возможность испытать что-то новое, настоящее. За десять лет тысячи принимавшихся ежедневно компромиссов и предосторожностей ради того, чтобы их жизнь была сносной, выделяли свои дурманящие, обезболивающие соки, и все, что осталось от его личности со всеми ее возможностями, было заспиртовано, как образец в банке. Некогда он презирал бы себя за такое пассивное подчинение обстоятельствам, но сейчас ему была недоступна любая реальная самооценка, ибо не существовало больше никаких критериев, по каким он мог бы оценить себя. В самом деле, его положение отличалось большей глубиной грехопадения, чем у этого вульгарного глупого стада, окружавшего его.

– Там что-то в воде, – Милдред махнула рукой вдоль пляжа.

Пелхэм посмотрел в ту сторону, куда указывала ее поднятая рука. В двухстах ярдах от них у кромки волн собралась небольшая толпа; буруны лениво плескались у их ног, пока люди наблюдали за чем-то на мелководье. Многие для защиты от солнца подняли над головой газеты. Пожилые женщины стояли, зажав юбки между колен.

– Ничего не могу разобрать, – Пелхэм почесал подбородок; его внимание отвлек человек с бородой, стоявший выше его на краю набережной, – лицо не Шеррингтона, однако удивительно похожее. – Как будто ничего опасного. Может, выбросило на берег необыкновенную морскую рыбу.

На террасе и пляже все ожидали чего-то, в предвкушении вытянув головы вперед. Чтобы уловить любые звуки от стоявшей в отдалении группы, они приглушили транзисторы, и по пляжу, подобно громадной черной туче, застилающей солнце, волной пробежало молчание. Почти полное отсутствие всякого шума и движения после стольких часов надоедливой возни казалось странным и жутким, придавая тысячам смотрящих на море людей вид сосредоточенно ушедших в себя.

Стоявшая у воды группа не двигалась с места, даже ребятишки невозмутимо разглядывали то, что привлекло внимание родителей. Впервые за все время обнажилась узкая полоска пляжа: беспорядочно брошенные там, наполовину засыпанные песком транзисторы и пляжные принадлежности напоминали свалку металлолома. Постепенно пустоты заполнялись вновь прибывшими с набережной, однако маневр этот не привлек внимания застывшей у воды группы. Пелхэму они показались похожими на семейство кающихся пилигримов, которые, совершив длинный путь, стояли теперь у священных вод, кротко дожидаясь, пока животворные силы сотворят чудо.

– Что же там происходит? – спросил Пелхэм через несколько минут. Группа у воды по-прежнему не проявляла ни малейшего признака движения. Он заметил, что, следуя линии берега, они выстроились не полукругом, а по прямой. – Они вообще ни на что не смотрят.

Марево находилось теперь над морем всего в пятистах ярдах, закрывая контуры громадных валов. Абсолютно непроницаемая вода походила на горячую нефть, набегавшие время от времени на берег небольшие волны лениво уходили в песок, смешанный с мусором и пачками из-под сигарет, оставляя после себя маслянистые пузыри. Пиная таким образом берег, море походило на поднявшееся из глубин огромное морское животное, слепо пытающееся ухватиться за песок.

– Милдред, я на минутку схожу к воде. – Пелхэм встал. – Там что-то чудное. – он запнулся и показал на пляж по другую сторону террасы. – Погляди – еще группа. Что же это?..

И снова, не отрывая взгляда от моря, в семидесяти пяти ярдах от террасы у самой воды выстроилась вторая группа. Всего на пляже собралось уже человек двести. В полном молчании они смотрели на море прямо перед собой. Пелхэм заметил, что нервно хрустит костяшками пальцев. Обеими руками он ухватился за парапет террасы, чтобы удержаться и не пойти туда. Его останавливала лишь толчея на пляже.

На этот раз интерес толпы через несколько минут иссяк, и глухой гул голосов снова воцарился над всем и вся.

– Бог знает, что они там делают. – Милдред повернулась к группе спиной. – Вон еще одни. Наверное, ждут чего-то.

И действительно, у кромки воды выросло уже с полдюжины таких групп, стоявших почти на одинаковом – в сотню ярдов – расстоянии друг от друга. Пелхэм внимательно всматривался в дальний конец бухты, стараясь отыскать какие-нибудь признаки моторной лодки. Он поглядел на часы. Было почти три тридцать.

– Не может быть, чтобы они чего-нибудь ждали, – сказал он, пытаясь скрыть, что нервничает. Под столом его ноги беспокойно отбивали чечетку, упираясь в засыпанный песком цемент. – Единственное, чего можно ждать, – это спутник, но его все равно никто не увидит. Очевидно, что-то в воде. – при упоминании о спутнике он снова вспомнил Шеррингтона. – Милдред, ты не думаешь…

Прежде, чем он успел продолжить, сзади под странным углом, словно собираясь протиснуться к парапету, встал мужчина, вонзив в спину Пелхэма острое ребро своего стула. Пока тот пытался привести его в равновесие, Пелхэма окутал едкий запах пота и прокисшего пива. Он увидел уставившийся в одну точку остекленевший взгляд мужчины, шершавый небритый подбородок и открытый, подобно жерлу орудия, рот; все это с какой-то импульсивной жадностью было обращено к морю.

– Спутник!

Высвободившись, Пелхэм извернулся и посмотрел на небо. Оно было бледнолубое и равнодушное, без единого самолета или птицы, хотя нынче утром чайки попадались в двадцати милях от берега, словно в предчувствии шторма. Яркий свет резал глаза, и неясные светящиеся точки взмыли и судорожно заплясали по кругу на фоне неба. Однако одна из них, появившаяся, по-видимому, на западном горизонте, непрерывно двигалась вперед по краю его поля зрения, тусклым пятнышком приближаясь к нему.

Вокруг них поднимались люди – по полу заскрежетали передвигаемые стулья. С одного столика свалились несколько бутылок и разбились на цементном полу.

– Милдред!

Под ними в огромной, беспорядочной, простиравшейся, насколько хватало глаз, свалке люди медленно поднимались на ноги. Неясный шепот сменился более настойчивым и жестким звуком, эхом отдававшимся над головой с обоих концов пляжа. Казалось, весь пляж задергался и судорожно зашевелился. Лишь фигуры людей у воды оставались недвижны. Теперь они образовали вдоль берега сплошной заслон, закрыв собой море. К ним все время подходили новые и новые, и в отдельных местах друг другу в затылок стояло до десяти человек.

На террасе все тоже теперь стояли. Теснимые прибывающими, толпы людей с пляжа подавались вперед. Располагавшееся под ними семейство футов на двадцать отодвинулось к морю.

– Милдред, ты нигде не видишь Шеррингтона? – Удостоверившись по ее часам, что было ровно три тридцать, Пелхэм потянул ее за плечо, стараясь привлечь ее внимание. Жена посмотрела на него оледеневшим взглядом, с гримасой полного непонимания. – Милдред! Нужно выбраться отсюда! Шеррингтон убежден, – хрипло прокричал он, – что мы можем видеть какую-то часть инфракрасных лучей, исходящих от спутника, и лучи эти могут сложиться в такую систему, что активирует ВИПы, эти врожденные инициирующие протоколы! Паттерны, заложенные миллионы лет назад, когда вокруг Земли летали другие космические корабли. Милдред!..

Неведомая сила подняла их так, будто они превратились в беспомощные манекены, и притиснула к ограде кафетерия. Огромная толпа текла вниз, к воде, и весь пятимильный склон затопил людской поток. Все молчали с одинаково отрешенным и застывшим на лице выражением, какое бывает у людей, уходящих со стадиона после поражения любимой команды. За спиной в парке аттракционов бессмысленно крутилось чертово колесо с пустыми кабинками. Через плечо Пелхэм взглянул на площадку в полукилометре от пляжа. Среди пестрых строений все еще крутилась-вертелась пустующая карусель. Он решительно подтолкнул Милдред к парапету, помог ей соскочить на песок и попытался выбраться на набережную. Но как только они завернули за угол здания, встречный людской поток объял их и поволок назад по трещавшим под ногами транзисторам и бутылкам.

По-прежнему держась вместе, они, когда немного спал напор давившей сзади толпы, смогли нащупать землю под ногами. Вновь обретя равновесие, Пелхэм продолжал:

– …Шеррингтон считает, что кроманьонец доходил от страха до безумия, вроде гадаринских свиней, – большинство их захоронений обнаружено на берегах озер. Рефлекс может оказаться слишком силен… – тут он прервал свою речь.

Гул внезапно утих, и огромное скопище, заполонившее теперь пляж до последнего дюйма, безмолвно стояло, обратив лицо к морю. Пелхэм тоже повернулся к морю, где туманное марево уже всего в пятидесяти футах от берега огромными клубами надвигалось на них. Слегка склонив головы набок, передовая линия толпы безучастно взирала на высоко вздымавшиеся валы. От поверхности воды шло яркое, пульсирующее, призрачное сияние огромного накала, и по сравнению с ним воздух на пляже казался серым. Неподвижные фигуры людей в этом странном фильтре напоминали надгробные статуи.

Наискось от Пелхэма, ярдах в двадцати впереди, стоял высокий человек с мирным, задумчивым выражением лица – борода и высоко подстриженные виски безошибочно указывали, кто он такой.

– Шеррингтон! – закричал было Пелхэм. Он невольно посмотрел при этом на небо и почувствовал, как светящаяся точка обожгла ему сетчатку.

На увеселительной площадке позади них в пустом воздухе кружила музыка.

Это было последнее, что он успел почувствовать, потому что в следующий миг толпа, охваченная единым порывом, снесла его и поволокла за собой в морскую пучину.

1962