– Знаки, доктор! Вы прочли все эти знаки?

Нахмурившись, доктор Франклин ускорил шаг и поспешил вниз по ступенькам больницы к ряду припаркованных автомобилей. Оглянувшись через плечо, он заметил худого, неряшливо одетого молодого человека в рваных сандалиях и заляпанных известкой джинсах. Сперва тот махал ему с противоположной стороны подъездной аллеи, а затем вдруг бросился в погоню, увидев, что Франклин пытается ускользнуть от него.

– Доктор Франклин! Знаки!..

Опустив голову, Франклин обогнал пожилую пару, приближавшуюся к амбулаторному отделению. Его машина стояла в сотне ярдов. Слишком уставший, чтобы сбежать, он подождал, пока молодой человек нагонит его.

– Ладно, Хэтэуэй, что на этот раз? – раздраженно огрызнулся он. – Меня уже тошнит от того, что ты торчишь здесь весь день.

Хэтэуэй резко остановился перед ним. Челка нестриженых черных волос падала ему на глаза, как навес. Он наскоро разделил ее надвое пальцами с давно не стриженными ногтями и широко улыбнулся, явно радуясь встрече с доктором и не обращая внимания на его враждебность.

– Я пытался дозвониться до вас ночью, док, но ваша жена, как слышит мой голос, сразу же кладет трубку, – сообщил он без тени недовольства, будто давно смирившись с подобным пренебрежением в свой адрес. – Ну и я не хотел искать вас в клинике…

Они стояли у живой изгороди из бирючины, которая скрывала их от окон нижнего этажа главного административного корпуса, но регулярные встречи Франклина с Хэтэуэем и его странные мессианские воззвания уже стали предметом насмешливых пересудов среди персонала.

«Спасибо и на том, что ты не стал меня искать», – хотел было сказать Франклин, но еще до того, как слова сошли с языка, Хэтэуэй остановил его небрежным жестом руки:

– Полноте, док, сейчас на повестке дня не церемонии, а вещи поважнее. Они приступили к монтажу первых больших билбордов. Каждый – на подставке высотой более ста футов, на пешеходных переходах сразу за городом. Скоро перекроют все подъездные пути. Когда они это сделают, нам лучше перестать думать.

– Твоя беда как раз в том, что ты слишком много думаешь, – бросил ему Франклин. – Ты уже несколько недель бессвязно рассуждаешь обо всяких «знаках». Скажи, ты своими глазами видел хоть один?

Хэтэуэй сорвал горсть листьев с живой изгороди, раздраженный их неуместностью.

– Разумеется, нет. Но, доктор, в этом-то все и дело. – Он понизил голос, когда мимо прошла группа медсестер, с беспокойством наблюдавших за ним краем глаза. – Прошлой ночью строительные бригады снова работали, прокладывая огромные силовые кабели. Вы увидите их по дороге домой. Сейчас все уже почти готово!

– Они монтируют дорожные знаки, – терпеливо объяснил Франклин. – Только что была закончена эстакада. Хэтэуэй, ради бога, расслабься. Постарайся думать о Доре и ее ребенке.

– Я думаю о них! – Голос Хэтэуэя сорвался на крик. – Эти провода держат напряжение в сорок тысяч вольт. Строительные платформы загружены гигантскими стальными решетками. Завтра они начнут ставить их по всему городу и закроют половину неба! Как думаете, какой будет Дора через полгода после этого? Нужно остановить их, доктор, они хотят запечь нам все мозги!

Смущенный словесным напором сумасброда, доктор Франклин, на миг забыв, кто он и где находится, стал беспомощно озираться, выискивая в море машин свою.

– Хэтэуэй, я больше не могу тратить время на разговоры с тобой. Тебе нужна квалифицированная помощь, поверь. Все эти навязчивые идеи начинают овладевать тобой.

Хэтэуэй начал было протестовать, но Франклин решительно поднял правую руку.

– Послушай, в последний раз говорю: если сможешь показать мне один из этих новых знаков и доказать, что он транслирует команды, влияющие на подсознание, мы с тобой вместе обратимся в полицию. Но пока что тебе нечего предоставить, и ты сам это знаешь. Реклама, воздействующая на подсознание, была запрещена более тридцати лет назад, и с тех пор законы о ее применении ни разу не нарушались. В любом случае, техника была очень слабая, а успехи – мизерные. Твоя идея о масштабном заговоре с тысячью гигантских вывесок всюду абсурдна.

– Хорошо, доктор. – Хэтэуэй прислонился к капоту одной из машин. Казалось, настроение у него резко поменялось. Он дружелюбно наблюдал за Франклином. – В чем дело, вы потеряли свою машину?

– Это твоя трескотня совершенно сбила меня с толку. – доктор вытащил из кармана ключ зажигания и прочитал номер: – NY–299–566–36721. Видишь такую?

Хэтэуэй лениво облокотился на капот, задрав одну сандалию, и оглядел площадь – перед ними выстроилось около тысячи машин.

– Сложно ориентироваться, не правда ли, когда все они одинаковые, даже одного цвета? Тридцать лет назад было около десяти разных марок, и каждая выпускалась в дюжине цветов.

Франклин наконец заметил свою машину и направился к ней.

– Шестьдесят лет назад было сто марок, и что? Очевидно, экономия от стандартизации достигается дорогой ценой.

Хэтэуэй легонько постучал ладонью по крыше:

– Но этот транспорт не такой уж и дешевый, доктор. На самом деле, если сравнивать со средними доходами тридцатилетней давности, машины стали примерно на сорок процентов дороже. Поскольку выпускается только одна марка, можно было бы ожидать существенного снижения цен, а не их повышения.

– Возможно, – сказал Франклин, открывая дверцу. – Но современные автомобили намного совершеннее в техническом отношении. Они легче, долговечнее и безопаснее в управлении.

Хэтэуэй скептически покачал головой.

– Они мне надоели. Одна и та же модель, один и тот же стиль, один и тот же цвет из года в год. Это ведь своего рода коммунизм. – он провел жирным пальцем по ветровому стеклу. – Опять новая, да, док? А куда вы дели прежнюю? Ведь она прослужила вам всего три месяца, не больше.

– Я продал ее, – сказал Франклин, заводя двигатель. – Если бы у тебя когда-нибудь завелись деньги, ты бы понял, что это самый экономичный способ владения личным транспортом. Нельзя же ездить на одной и той же машине, пока она не развалится. То же справедливо и для любого другого имущества, будь то телевизор, стиральная машина или холодильник. Но в твоем случае этот вопрос даже не встает – ты же у нас убежденный безземельник…

Хэтэуэй проигнорировал насмешку и облокотился на окно машины Франклина.

– Тоже неплохая идея, доктор. Надо хорошенько обдумать ее. Но я работаю по двенадцать часов в день не для того, чтобы оплачивать уйму вещей, до которых у меня из-за занятости и руки-то не дойдут, – а они за это время, видите ли, устареют. – он помахал рукой, когда Франклин вывел машину задним ходом из ряда, а затем крикнул в облако выхлопных газов: – Быстро не гоняйте, а то потом медленно понесут!

По дороге домой Франклин старался ехать по самой «медленной» из четырех скоростных полос. Как обычно, после бесед с Хэтэуэем он ощущал легкую подавленность. Подсознательно он завидовал вольному, как перекати-поле, образу жизни этого типа. Несмотря на грязную квартиру с вечно холодной водой в тени грохочущей эстакады, несмотря на ворчливую жену и их больного ребенка, извечные препирательства с домовладельцем и кредитным менеджером супермаркета, Хэтэуэй по-прежнему сохранял свободу. Избавленный от каких-либо обязанностей, он мог сопротивляться малейшему посягательству на него со стороны общества, хоть бы и упиваясь навязчивыми идеями вроде самой свежей – о подсознательной рекламе.

Способность реагировать на раздражители, пусть даже иррационально, – важный аспект свободы. Если сравнивать с Хэтэуэем, свобода Франклина имела отчетливый привкус «второй свежести». Ее радикально ограничивали многочисленные обязанности, занимавшие главное место в его жизни: три ипотечных кредита на дом, непременные вечеринки с коктейлями и просмотр телепередач, а также работа частного консультанта, занимавшая большую часть субботы, но зато оплачивающая взносы за множество бытовых приборов, одежду и траты по праздникам. Единственное время, когда он был предоставлен самому себе, – по пути на работу и обратно.

Но, по крайней мере, дороги были великолепны. Какие бы критические замечания ни высказывались в адрес современного общества – оно, безусловно, знало, как строить дороги. Восьми–, десяти– и двенадцатиполосные скоростные автомагистрали пересекали континент, спускаясь с насыпных дамб к гигантским автостоянкам в центре городов или разделяясь на крупные пригородные магистрали с многоакровыми парковочными площадками возле торговых центров. В совокупности дороги и автостоянки занимали более трети всей территории страны, причем в окрестностях городов их доля была выше. Старые города были окружены огромными, захватывающими дух абстрактными скульптурами в виде клеверных развязок и эстакад, и даже при таком-то изобилии от пробок было никуда не деться.

Десятимильный путь до его дома на самом деле составлял более двадцати пяти миль и занял у него вдвое больше времени, чем до строительства скоростной автомагистрали; причем дополнительные мили накрутились за счет поездки по трем гигантским лепесткам бетонного «клевера». Новые города на пути его следования буквально вырастали из групп мотелей, кафе и автомобильных киосков, расположенных вдоль шоссе. При малейшем намеке на перекресток среди леса электрически подсвеченных указателей и маршрутных табло вырастали трущобы из лачуг и заправочных станций.

Вокруг него проносились машины, устремленные в пригород. Расслабленный плавным движением автомобиля, Франклин перестроился на следующую полосу скоростного движения. Когда он разогнался с 40 до 50 миль в час, из-под его шин вырвался резкий, режущий слух звук. Автомобиль затрясся на рессорах, жалобно скрипя. Якобы для поддержания дисциплины на трассах, дорожное покрытие тут застилали сеткой из мелких резиновых шипов, разбросанных на возрастающем расстоянии друг от друга в каждой полосе движения – так, что при езде по ним шум от шин был слышен на скоростных режимах 40, 50, 60 и 70 км/ч. Езда на скорости в течение более чем нескольких секунд выматывала нервы водителя, вдобавок приводя к износу шин и подвески.

Когда шипы изнашивались, их заменяли на такие же, но с немного другим рисунком, который подходил к рисунку протекторов новых моделей. Таким образом, смена шин становилась одной из регулярных, а не просто сезонных, обязанностей; зато показатели безопасности на трассе вроде как поднимались выше некуда – равно как и доходы производителей. Многие автомобили, прослужившие хозяину больше полугода, вскоре просто разваливались на части от постоянной тряски, но на то и был расчет: увеличение оборота снижало цену за единицу продукции и приводило к более частой смене моделей, также избавляя дороги от потенциально опасных транспортных средств.

В четверти мили впереди, на подъезде к первой из «клеверных» полос, поток машин замедлился, появились огромные полицейские знаки, предупреждающие о том, что впереди трасса перекрыта; допустимый скоростной режим – десять миль в час. Франклин попытался вернуться на прежнюю полосу, но та уже была забита бампер к бамперу. Когда новый приступ тряски разнесся по всему салону, провоцируя боль в позвоночнике, доктор стиснул зубы и изо всех сил зажмурился, стараясь не протянуть руку к клаксону. Другие водители отличались куда меньшей сдержанностью – гудки ревели отовсюду. Дорожные налоги в настоящее время небывало взлетели, до тридцати процентов от валового национального продукта – для сравнения, подоходный налог насчитывал всего два процента. Любая, даже самая пустяковая пробка на скоростных магистралях немедленно требовала правительственного расследования. Главные государственные департаменты были повернуты на сверхэффективном менеджменте дорожных систем.

Ближе к «клеверному листу» полосы были перекрыты, чтобы бригада строителей могла воздвигнуть массивный металлический знак на одном из бетонных островков между полосами. Огороженная частоколом территория кишела инженерами и геодезистами, и доктор Франклин предположил, что это тот самый знак, который попался Хэтэуэю на глаза прошлой ночью. Квартира Хэтэуэя, собственно, находилась в одном из ветхих зданий в стихийном поселке, притулившемся рядом с ближайшей эстакадой, в районе с низкой арендной платой, населенном персоналом станции технического обслуживания, официантками и трудовыми мигрантами.

Конструкция выглядела титанической, не менее ста футов высотой. Мощные сводчатые решетки, похожие на радарные дуги, торчали из нее, и все это поддерживалось несколькими бетонными опорами. Она возвышалась над подъездными путями, обозримая на сотни миль. Франклин вытянул шею, разглядывая решетки и прослеживая, как силовые кабели от трансформаторов вплетаются в замысловатую сетку металлических витков, покрывавших все эти «радары». Вдоль верхней стойки уже горел ряд красных сигнальных маячков, и Франклин предположил, что этот знак является частью системы наземного захода на посадку в городском аэропорту, расположенном в десяти милях к востоку.

Тремя минутами позже, когда он, набирая скорость, мчался по двухмильному прямому шоссе к следующему перекрестку, он увидел второй из гигантских знаков, маячивший перед ним в небе.

Съезжая на полосу с режимом скорости сорок миль в час, Франклин наблюдал в зеркале заднего вида, как удаляется массивная фигура второго знака. Хотя на проволочных кольцах, покрывающих решетки, не было никаких графических символов, предупреждения Хэтэуэя все еще звучали в его ушах. Сам не зная почему, он был уверен, что эти знаки не являются частью системы захода на посадку в аэропорту. Они не могли быть частью системы аэропорта, так как ни один из них не совпадал с какой-нибудь крупной авиалинией. Чтобы оправдать затраты на их размещение в центре скоростной автомагистрали – для установки второго знака на узком островке потребовались хитроумные сварные угловые опоры, – они каким-то образом должны были быть связаны с транспортными потоками.

В двухстах ярдах от них находился придорожный автосервис, и Франклин вспомнил, что ему нужны сигареты. Свернув на въездной пандус, он встал в очередь, пройдя мимо автомата самообслуживания в дальнем конце ряда. Автомаркет был забит машинами: вдоль каждого из пяти рядов для покупок – усталые мужчины, клюющие носами над рулевыми колонками.

«Накормив» автомат монетами – бумажные деньги вышли из обихода, их не принимали больше нигде, – Франклин купил себе блок сигарет. Это была единственная марка в продаже – на самом деле, всего одна толковая марка существовала в принципе, альтернативой служили непомерных размеров оптовые спайки эконом-класса. Вернувшись в салон, Франклин запихал покупку в бардачок, в компанию к еще трем аналогичным, до сих пор запечатанным блокам.

* * *

Дома Франклина встретил запах печеной рыбы, валивший из духовки. Принюхиваясь, он снял пальто и шляпу. Жена сидела в гостиной, склонившись к телевизору. Диктор диктовал ряд цифр, и Джудит записывала их в блокнот, время от времени ругаясь себе под нос.

– Какая неразбериха! – огрызнулась она. – Он говорил так быстро, что я расслышала только несколько слов.

– На то и расчет, думаю, – прокомментировал Франклин. – Это что, очередная телеигра?

Джудит чмокнула мужа в щеку, чуть не опрокинув пепельницу, полную мятых окурков и оберток от конфет.

– Привет, дорогой! Извини, не успела сделать тебе что-нибудь выпить. Тут вышло новое специальное предложение… Кто успел без ошибок переписать все озвученные в эфире цифры, может получить скидку в девяносто процентов, правда, при условии, что он проживает в определенном районе и пользуется услугами конкретных магазинов. Такая запара…

– Зато любопытно придумано. А что ты хочешь?

Джудит заглянула в свой список.

– Ну, насколько помню, единственное, что нужно, – это инфракрасный гриль для барбекю. Но мы должны успеть за ним до восьми вечера. Уже половина восьмого!

– Значит, номер не пройдет. Я совсем без сил, мой ангелочек, и голоден как волк.

Когда Джудит начала протестовать, он твердо добавил:

– Послушай, зачем нам новый инфракрасный гриль для барбекю, когда этот у нас всего два месяца? Черт возьми, это ведь даже не новая модель!

– Но, дорогой, неужели ты не понимаешь, что купить новую выгоднее? Ведь в конце года старую все равно придется продать. Мы же подписали договор на право пользования не больше года. Значит, мы выиграем на этой сделке по меньшей мере пять фунтов. Между прочим, мне эти деньги тяжело достаются – попробуй-ка весь день, не отходя от экрана, слушать эту нудную торговую рекламу.

В ее голосе послышались нотки раздражения, но Франклин стоял на своем, упорно не обращая внимания на часы:

– Допустим, мы не получим эти пять фунтов. Ну и что с того? Можем себе позволить. – Прежде чем она успела возразить, он добавил: – Джудит, умоляю… Ты же сама сказала, что не уловила на слух правильный промокод! – Пока она шла к бару, пожимая плечами, он крикнул: – Сделай покрепче! Мне кажется, что у нас на обед настоящая свежая рыба – нужно перебить вкус.

– Рыба полезная, милый. Нельзя же все время есть готовое, полуфабрикаты. Там ведь и белков недосчитаешься, и витаминов. И потом, ты же сам всегда говоришь: «Мы должны, как люди в старые добрые времена, правильно питаться…»

– Я бы с удовольствием ел натуральное, не будь этих запахов как в столовке. – уставившись на темнеющий за окном горизонт, Франклин откинулся на спину в ожидании своего бокала виски.

В четверти мили от него, над крышей соседнего торгового центра, сияли пять красных огней. Время от времени, когда фары подъезжающих машин потребителей, спешащих применить услышанный по телевизору промокод, освещали фасад здания, он мог разглядеть массивную афишную панель, четко вырисовывающуюся на фоне вечернего неба.

– Джудит! – Франклин прошел на кухню и подвел ее к окну. – Вон тот билборд, сразу за супермаркетом. Когда его успели повесить?

– Не знаю. – Джудит пристально посмотрела на него. – Может, это нужды аэропорта. А почему ты интересуешься, Роберт?

Франклин уставился на огромный темный силуэт.

– Про аэропорт, наверное, все в первую очередь думают, – сказал он и осторожно вылил виски в раковину.

Припарковав машину на стоянке супермаркета в семь часов следующего утра, Франклин тщательно вывернул карманы и сложил монеты в бардачок. От утренних покупателей уже в такую рань не было прохода, и линия из тридцати турникетов-счетчиков беспрерывно щелкала. Торговый комплекс ни на секунду не прекращал работу – перешел на круглосуточный режим. Основную массу визитеров составляли заручившиеся промокодами «ловцы выгоды», а также домохозяйки, заключившие контракт на крупные закупки продуктов питания, бытовой техники и одежды в условиях существенного общего снижения цен. Они были вынуждены целый день ездить из супермаркета в супермаркет в отчаянном стремлении не отставать от графика потребления, борясь с дополнительными стимулами, введенными для поддержания общей схемы на плаву.

Многие женщины объединились в своеобразные «потребительские банды» – Франклин, идя ко входу, слышал и видел, как они складывают покупки в машины, распихивают платежные квитанции по карманам и задорно перекликаются. Спустя минуту их машины дружно снялись с мест и стройным рядом двинулись к следующему торговому центру.

На большой неоновой вывеске над входом была указана последняя скидка – всего лишь пять процентов, – рассчитанная в зависимости от объема оборота. Самые высокие скидки, не так уж редко доходившие до двадцати пяти процентов, предоставлялись в жилых комплексах, где проживали служащие низшего класса. Там траты обладали мощным социальным стимулом, а желание прослыть самым расточительным в округе морально подкреплялось перечислением всех имен и сумм, выплаченных в кассу наличными, на огромном светодиодном табло в фойе супермаркета. Чем больше тратит гражданин, тем больше его вклад в скидки, предоставляемые другим; те, кто тратит меньше всех, по всеобщему убеждению, наглые нахлебники, жирующие за чужой счет.

К счастью, в районе Франклина подобная система еще не была внедрена – не потому, что мужчины-профессионалы и их жены могли проявлять больше осмотрительности, а в силу того, что их более высокие доходы позволяли им заключать контракты на более выгодные дискаунты в престижных универмагах города.

В десяти ярдах от входа Франклин остановился, глядя на огромную стальную махину, установленную за ограждением на краю автостоянки. В отличие от других билбордов и щитов, находившихся повсюду, ничто не украшало и не маскировало этот неуютный прямоугольник из стальной сетки с заклепками, навевающий нечто вроде мегалофобии. С его краев паутиной спадали высоковольтные кабели. Бетонную поверхность автостоянки пересекал длинный шрам в том месте, где был проложен распределитель.

Франклин зашагал дальше. В пятидесяти футах от билборда он остановился и обернулся, осознав, что опаздывает в больницу и что ему нужна новая пачка сигарет. Из трансформаторов под панелью доносилось негромкое, но мощное гудение; когда он пошел обратно к супермаркету, звук стал тише.

Подойдя к автоматам в фойе, он поискал мелочь – и тут же резко присвистнул, вспомнив, зачем так аккуратно вывернул карманы.

– Хэтэуэй! – сказал он достаточно громко, чтобы двое покупателей уставились на него. Не желая смотреть прямо на билборд, он наблюдал за его отражением в стеклянной двери, чтобы любое подсознательное сообщение, транслируемое с него, не смогло найти адресата.

Почти наверняка он получил сразу два четких сигнала: «Держись подальше» и «Купи сигареты». Гости, обычно парковавшиеся по периметру стоянки, избегали зоны у ограждения билборда – транспорт формировал полукруг в пятидесяти футах от него.

Франклин повернулся к уборщику, мывшему пол в вестибюле.

– Послушайте, для чего нужен этот экран?

Мужчина оперся на швабру и беспечно взглянул на огромное сооружение.

– Понятия не имею, – признался он. – Должно быть, что-то аэропортовское.

С уголка губ у него свисала нетронутая сигарета, но он неожиданно сунул руку в карман и вытащил еще одну. Франклин резко развернулся и пошел к выходу, а служащий недоуменно смотрел ему вслед, рассеянно постукивая второй сигаретой по ногтю большого пальца.

Все, кто заходил в супермаркет, покупали курево.

Спокойно двигаясь по полосе, допускавшей разгон до сорока миль в час, Франклин все более пристально оглядывал окружающий пейзаж. До сегодняшнего дня он, сидя за рулем, или думал о своем, или просто отдыхал. Теперь же он внимательно изучал все попадавшиеся на пути виды рекламы, начиная с небольших щитов над придорожными кафе. Неоновые призывы окаймляли вход и заполняли витрины. В большинстве своем они казались безобидными, и Франклин переключил внимание на большие рекламные билборды, стоящие на пересечениях скоростных автомагистралей. Многие из них были высотой с четырехэтажный дом. Огромные, лоснящиеся от сознания своего совершенства женщины в коротких домашних халатиках, чьи образы создавало светодиодное излучение, строили с них глазки и обнажали в улыбках зубки. Они сновали по идиллическим кухонькам, хлопоча по дому – и при этом не забывая принимать тщательно выверенные соблазнительные позы.

Райончики по обе стороны скоростной автомагистрали напоминали сплошные свалки, заполненные легковыми и грузовыми автомобилями, пылесосами, стиральными машинами и холодильниками. Все это прекрасно работало, но было списано в утиль из-за экономического давления, вызванного последующими волнами скидок на новые модели. Их нетронутый хром почти не потускнел, металлические корпуса и тумбы ярко блестели на солнце. Ближе к городу рекламные щиты располагались достаточно близко друг к другу, чтобы скрыть их, но время от времени, когда Франклин замедлял ход, подъезжая к одной из эстакад, он мельком видел все эти жертвенные пирамиды из металла, поблескивающие, как золотые горы Эльдорадо.

Вечером Хэтэуэй опять поймал его, когда Франклин спускался по лестнице. Они вместе быстро направились к машине.

– Что-то случилось, док? – спросил Хэтэуэй, пока Франклин открывал дверцу и с тревогой осматривал стоящие на стоянке автомобили. – За вами кто-то гонится?

Франклин мрачно рассмеялся.

– Не знаю. Надеюсь, что нет, но если все то, что ты мне рассказывал, – правда… тут волей-неволей почувствуешь себя загнанным.

Хэтэуэй со смешком запрыгнул в салон, уткнулся коленями в приборную панель.

– Значит, вы все-таки что-то увидели, доктор.

– Я пока не уверен, что именно. Но, возможно, ты не так уж и неправ. Сегодня утром в супермаркете «Фэрлонг»…

Он замолчал, с тревогой вспоминая огромный черный билборд и то, как резко повернул обратно к супермаркету, когда приблизился к нему; затем описал Хэтэуэю случай в подробностях. Тот понимающе кивнул.

– Видал я ту конструкцию. Здоровенная, зараза, но все же не такая огромная, как те, что строят сейчас повсюду. Их возводят по всему городу. Что предпримем, доктор?

Франклин крепко сжал руль. Плохо скрываемая веселость Хэтэуэя раздражала его.

– Ничего, конечно! Черт возьми, это может быть просто самовнушение – ты, наверное, задурил мне голову свой болтовней и заставил вообразить…

При этих словах Хэтэуэй взвился:

– Не говорите глупостей, доктор! Если вы не верите собственным ощущениям, какой у вас остается шанс? Они вторгаются в ваш мозг, и, если вы не будете защищаться, они захватят его полностью! Мы должны действовать сейчас, пока нас всех не парализовало!

Франклин устало поднял руку, прерывая поток бреда.

– Минутку. Если предположить, что эти… средства внушения… размещаются повсюду – что у них за цель? Да и кому есть смысл вкладывать миллиарды в строительство этих средств? Выгода лично мне неочевидна. Некоторые ипотечные и дисконтные программы рассчитаны на полвека вперед – кому захотелось бы внести в такой-то порядок фактор хаоса?

– Вы забываете вот о чем, – сказал Хэтэуэй. – Что могло бы обеспечить дополнительную покупательную способность? Значительный рост производства. Они уже начали увеличивать продолжительность рабочего дня с двенадцати часов до четырнадцати. Там, где я живу, стоит один заводик по производству бытовой техники, воскресные трудовые смены на нем давно уже стали нормой. Можете себе представить, доктор, семидневную рабочую неделю, когда у каждого и так есть как минимум три работы?

Франклин покачал головой:

– Люди этого не потерпят.

– Они уже терпят. За последние двадцать пять лет валовой национальный продукт вырос на пятьдесят процентов, но вместе с ним выросло и среднее количество отработанных часов. В конечном счете мы все будем работать двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Никто не посмеет сачковать. Подумайте, чем грозит экономический спад: миллионы будут уволены, люди без свободного времени, не знающие, на что его тратить, вдруг этим самым свободным временем обзаведутся… реальным свободным временем, а не этим «шопинговым досугом», как сейчас говорят. Чем они займутся, когда начнут думать? – Хэтэуэй вдруг цепко схватил Франклина за плечо. – Ну что, доктор, вы присоединитесь ко мне?

Франклин стряхнул его руку. В полумиле от них, частично скрытая четырехэтажным зданием патологоанатомического отделения, виднелась верхотура одного великана-билборда – на подъемниках, протянутых к его скелету, все еще можно было заметить фигурки монтажеров. Авиалинии, незримо прочерченные над городом, намеренно пролегали в стороне от больницы – так что, как нетрудно было догадаться, никакого отношения к делам аэропорта конструкция не имела.

– Разве же не существует закона о… как они это формулировали… неприкосновенности подсознательной жизни? Как профсоюзы еще не взбунтовались, Хэтэуэй?

– Страх перед экономическим спадом. Вам известны новые экономические догмы. Если объем производства не увеличится на пять процентов при устойчивой инфляции, экономика пребудет в состоянии стагнации. Десять лет назад повышение эффективности само по себе могло бы увеличить объем производства, но сейчас преимущества минимальны, и остается только одно: больше работы. Реклама, воздействующая на подсознание, послужит стимулом.

– Хэтэуэй, я уже по твоему тону слышу, что ты что-то задумал.

– Я не расскажу вам об этом, док, пока вы не запишетесь в мои соучастники.

– Ты прямо Дон Кихот. Идешь войной на ветряные мельницы. Их мечом не срубишь.

– Я даже пытаться не буду. – Хэтэуэй открыл дверцу прямо на ходу, и Франклин судорожно притормозил. – Не ждите слишком долго, чтобы принять решение, доктор. Очень может быть, что к тому времени, как вы решитесь действовать, право выбора, – Хэтэуэй постучал пальцем себя по лбу, – перейдет от вас к кому-нибудь еще.

Помахав рукой, он ушел.

По дороге домой к Франклину вернулся скептицизм. Идея о заговоре звучала абсурдно, а экономические аргументы – вполне правдоподобно. Однако, как обычно, в мягкой приманке, подброшенной ему Хэтэуэем, скрывался крючок – работа по воскресеньям. Его собственные консультации продлились до утра воскресенья, поскольку он был назначен заводским врачом на один из автомобильных заводов, перешедших на воскресные смены. Но вместо того чтобы возмутиться этим вторжением в его и без того скудные часы досуга, он обрадовался. По одной пугающей причине: ему требовался дополнительный доход.

Глядя на ряды снующих машин, он заметил, что вдоль скоростной автомагистрали было установлено по меньшей мере с десяток огромных билбордов. Как и сказал Хэтэуэй, всюду их становилось только больше – они простирались над супермаркетами в жилых районах подобно парусам из стали.

Когда он вернулся домой, Джудит была на кухне и смотрела телевизор, подвешенный на кронштейне над плитой. Франклин обошел большую картонную коробку, загораживающую ему проход – нераспечатанную, под слоями скотча, – и поцеловал ее в щеку, пока она записывала в свой блокнот циферки промокодов. Приятный аромат курицы, запеченной в горшочках, – или, скорее, ее желатиновой начинки, ароматизированной и не содержащей никаких токсичных или питательных веществ, – смягчил его раздражение, вызванное тем, что она все еще продолжает охотиться за пустячной выгодой. Он постучал ногой по коробке:

– Что тут?

– Понятия не имею, дорогой. В последнее время постоянно что-то происходит, не могу за всем угнаться. – через стеклянную дверцу она посмотрела на курицу, шестикилограммового «народного» бройлера, раздутого стероидной подкормкой, трансглютаминазой и желатиновой фаршировкой до габаритов индейки. Большую часть глянцевито поблескивающей раздутой грудки они к концу трапезы попросту выбрасывали – ни одна собака или кошка, даже и будь в их семье таковая, не стала бы это есть.

– Выглядишь встревоженным, Роберт, – заметила Джудит, переводя с бройлера на мужа многозначительный взгляд. – Неудачный день?

Франклин что-то уклончиво пробурчал. Долгие часы перед телевизором в ожесточенных поисках решения продовольственных вопросов обострили восприятие Джудит. Доктор вдруг воспылал острым сочувствием к сонму мужей, оказавшихся в таком же, как и он, невыгодном положении.

– Ты снова разговаривал с этим сумасшедшим битником?

– С Хэтэуэем? Ну да, было дело. Не такой уж он и сумасшедший. – он шагнул назад и споткнулся о картонную коробку, чуть не расплескав свой напиток. – Так, а это что за штука? Поскольку я буду работать следующие пятьдесят воскресений, чтобы оплатить ее, желательно узнать заранее…

Покрутив ящик, он нашел, в конце концов, товарную этикетку.

– Опять телевизор? Джудит, ну что за фокусы! У нас их и так три – в столовой, гостиной и на кухне. Куда ты думаешь втиснуть еще один?

– Не буянь, дорогой. Поставим его в комнате для гостей. Неприлично принимать гостей без телевизора, верно? Я стараюсь экономить на всем, но четыре телевизора – это необходимый минимум. Об этом пишут все журналы.

– И три радиоприемника, да? – Франклин с ненавистью взглянул на коробку. – Послушай, Джудит, гости обычно приходят пообщаться, а не посмотреть телевизор. Весь этот скарб нам не бесплатно достается – он не такой уж и дешевый. Так или иначе, телевидение – пустая трата времени. Распылять одну и ту же программу на четыре экрана? Бога ради, зачем?

– Роберт! Вообще-то есть целых четыре канала!

– Да, и единственное различие в сетке их вещания – рекламные ролики!

Прежде чем жена смогла возразить, Франклин снял трубку зазвонившего телефона. В ней тут же кто-то дико затараторил – поначалу доктор даже решил, что это новый рекламный трюк. Только потом он понял, что звонит Хэтэуэй, и у бедняги явно что-то вроде нервного срыва.

– Хэтэуэй! – рявкнул в трубку Франклин. – Спокойнее, прошу! В чем дело?

– Доктор, на этот раз вам придется мне поверить! Я проник к подножию одной из этих штук со стробоскопом. Оказывается, там, на этих щитках, сотни импульсных ламп. Лупят световыми вспышками прямо людям в лица – так быстро, что те даже и не видят ничего. Это фантастика! Следующее рекламное внушение застолблено под автомобили и телевизоры – они пытаются сократить эксплуатационные сроки до двух месяцев! Можете себе это представить, док, одна шестая года – и нужна новая машина! Господи, да это просто…

Франклин с нетерпением ожидал, когда уже начнется пятисекундная рекламная пауза. Все телефонные звонки были бесплатными, но продолжительность рекламного аудиоролика увеличивалась в зависимости от диапазона – так, при междугородних звонках соотношение рекламы и разговора достигало 10:1, и участники отчаянно пытались вставить хоть словечко в перерывах между бесконечными прерываниями. Но незадолго до того, как в излияния Хэтэуэя вклинилась перебивка, он вдруг сам резко положил трубку, а затем и вовсе снял ее с рычага.

Джудит подошла и взяла его за руку.

– Роберт, в чем дело? Ты выглядишь ужасно напряженным.

Франклин взял свой бокал и прошел в гостиную.

– Это всего лишь Хэтэуэй. Как ты правильно заметила, я начинаю слишком увлекаться им. Этот тип отнимает львиную долю моего мыслительного ресурса.

Он посмотрел на темный контур билборда над супермаркетом, на красные предупреждающие огни, горящие в ночном небе. Он ничего не показывал – пустой, не несущий никакой информации… или передаваемые им сведения были просто-напросто надежно зашифрованы, как имплицитная память безумца? Обезличенность – вот что пугало в этой конструкции больше всего; с тем же успехом это мог быть не билборд, а космический корабль непознаваемой инопланетной расы.

Даже не похожий на корабль. Не похожий ни на что.

– И все же я не уверен, – пробормотал Франклин. – Многое из того, что говорит Хэтэуэй, имеет смысл. Эти методы воздействия на подсознание – своего рода последняя попытка взять верх, какую вполне можно ожидать от сверхкапитализированной промышленной системы…

Он подождал, пока Джудит ответит, затем поднял на нее глаза. Она стояла в центре ковра, безвольно сложив руки на груди, и ее острое, умное лицо казалось непривычно бесстрастным. Он проследил за ее взглядом, устремленным на крыши, затем с усилием повернул голову и быстро включил телевизор.

– Эй, – мрачно окликнул он, – садись, будем смотреть телевизор. Боже, кажется, нам все-таки понадобится этот четвертый…

Неделю спустя Франклин решил составлять опись.

Он больше не видел Хэтэуэя. Вечером, когда доктор покидал больницу, знакомая неряшливая фигура отсутствовала в поле зрения. Потом он услышал какие-то странные домыслы, а затем и прочел в газетах о таинственных диверсиях в районах строительства новых билбордов. Вскоре в газетах появились туманные сообщения о том, что взрывчатку разместили сами рабочие, которые эти билборды строили. Тем не менее новые прямоугольные контуры возносились над морем городских крыш. Они вырастали на бетонных островах, огороженных стальными заборами с мелкой сеткой, в районе всех крупных торговых центров.

Расстояние между домом Франклина и больницей составляло десять миль, и уже больше тридцати щитов попадалось на его пути, как будто загадочный великан поставил на ребра кости своего исполинского домино. Франклин старался избегать их взглядом; его терзала догадка, что это Хэтэуэй каким-то образом надоумил тех работяг-взрывников ввязаться в противостояние с капиталистической машиной.

Как-то вечером, после выпуска новостей, доктор задумал разобраться в своих с Джудит тратах за последнюю половну месяца. Он составил длинную опись.

Автомобиль (предыдущая модель – 2 месяца);

2 телевизора (4 месяца);

триммер (7 месяцев);

электроплита (5 месяцев);

фен (4 месяца);

холодильник (3 месяца);

2 радиоприемника (7 месяцев);

аудиосистема (5 месяцев);

коктейль-бар (8 месяцев).

Половину этих вещей купил он сам, а когда именно – никак не мог вспомнить. Машину, например, он загнал на станцию техобслуживания неподалеку от больницы, чтобы пройти там дежурный профилактический осмотр, а вечером того же дня купил новую. Он сделал покупку, не успев сесть за руль, – уступив уговорам механика, что выгоднее продать старую модель, чем оплачивать ее профилактику. Лишь через десять минут он сообразил, что ему «толкнули» эту новую марку. Аналогичным образом телевизоры были заменены на идентичные новые модели после появления на экранах раздражающей интерференционной картины. Любопытно, что на новых телевизорах также наблюдалась эта картина, но, как заверил их продавец, всего два дня – и она «рассосется» сама собой. Ни разу Франклин по собственной воле не решил, что ему что-то нужно, – но при этом все равно шел в магазин и делал покупку.

Он постоянно носил с собой опись, дополняя ее по мере необходимости, спокойно и без возражений анализируя эти новые методы продаж и задаваясь вопросом, может ли капитуляция быть единственным путем к победе. До тех пор, пока он будет оказывать хотя бы символическое сопротивление, кривая инфляции будет демонстрировать контролируемый десятипроцентный рост ежегодно. Однако, если даже это мизерное сопротивление устранить, инфляция с прытью ракеты взмоет ввысь, и ничто ее не остановит…

Два месяца спустя Франклин, возвращаясь домой из больницы, впервые воочию узрел, чем это может обернуться.

Он ехал по полосе со скоростью сорок миль в час, не в силах угнаться за потоком новых машин, и только что проехал второй из трех перекрестков, когда движение в полумиле от него начало замедляться. Сотни машин подъехали к заросшей травой обочине, и вокруг одного из билбордов собралась целая толпа. Две маленькие черные фигурки проворно карабкались по металлическому щиту, и в сумерках на нем вспыхивали и гасли световые узоры с решетчатым рисунком. Узоры выходили дергаными и ломаными, как будто билборд тестировался в самый первый раз.

Испытав облегчение от того, что подозрения Хэтэуэя оказались беспочвенными, Франклин свернул на мягкую обочину, а затем прошел вперед сквозь толпу зрителей. Свет фонарей упал им на лица. Внизу, за стальными ограждениями, окружавшими бетонный островок, выстроился целый отряд полиции. Вытягивая шеи, они смотрели на людей, штурмовавших билборд в сотне футов над их головами.

Внезапно Франклин остановился, и чувство облегчения вмиг испарилось. Полицейские, находившиеся на земле, вооружились дробовиками, а у двух спецназовцев, взбиравшихся на стальной щит, за плечами висели автоматы. Они настигали третью фигуру, проводившую некие манипуляции у распределительного короба на предпоследнем ярусе конструкции. Прожектор, направленный с земли, обнаружил ее: смутьяном оказался бородатый мужчина в грязной рубашке и джинсах с дырками в районе колен…

Хэтэуэй!

Франклин поспешил к островку. Билборд шипел и трещал – похоже, предохранители в нем перегорали целыми контурами. Но мерцание прояснилось и выровнялось – и теперь огни вспыхнули ровным светом; толпа дружно подняла глаза на ряды ярких букв. И сами фразы, и все возможные их сочетания были ему хорошо знакомы – и Франклин понял, что читал их уже несколько недель, проезжая взад и вперед по скоростному шоссе:

КУПИ СЕЙЧАС КУПИ СЕЙЧАС КУПИ СЕЙЧАС

НОВУЮ МАШИНУ НОВУЮ МАШИНУ

КУПИ ПРЯМО СЕЙЧАС

ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА

Завывая сиренами, два патрульных экипажа выкатились на обочину и протиснулись через толпу по мокрой траве. Полицейские высыпали наружу с дубинками в руках и быстро начали оттеснять зевак. Франклин не сдвинулся с места, когда они приблизились, крича:

– Офицер! Офицер, я знаю этого человека! Дайте мне…

Но полицейский ударил его в грудь раскрытой ладонью. Задыхаясь, Франклин попятился к машинам, беспомощно навалился на бампер. Стражи порядка принялись резво громить лобовые стекла дубинками. Незадачливые водители гневно протестовали; те, кто стоял дальше, бросились к своим стальным коням.

Шум стих, когда один из автоматов дал короткую ревущую очередь, – а затем усилился, когда Хэтэуэй, раскинув руки, издал крик триумфа и боли… и прыгнул.

– Но, Роберт, какое это на самом деле имеет значение? – спросила Джудит, когда застала Франклина на следующее утро абсолютно сокрушенным в гостиной. – Я знаю, это трагедия для его жены и дочери, но Хэтэуэй был во власти навязчивой идеи. Если он так уж ненавидел рекламные билборды – почему не взорвал те, где хоть какая-то информация видна? Смысл так беспокоиться о тех, где почти никогда ничего не видно?

Франклин уставился на экран телевизора, надеясь, что программа отвлечет его.

– Хэтэуэй был прав, – сказал он.

– Был ли? Реклама не может развиваться дальше. У нас так и так нет выбора, ведь мы не можем тратить больше, чем зарабатываем. Скоро вся эта финансовая махинация накроется.

– Ты так думаешь? – Франклин подошел к окну. В четверти мили впереди, на территории какого-то поместья, устанавливался еще один билборд. Он находился прямо к востоку от них, и в лучах раннего утра тени от его прямоугольной надстройки накрывали сад – доходя почти до основания французских окон, ложась к его ногам. В качестве уступки соседству и, возможно, для того чтобы развеять любые подозрения, вызванные мелочным снобизмом, нижние секции конструкции были обшиты панелями с узором, имитирующим тюдоровский стиль.

Франклин уставился на нее, пересчитывая с полдюжины полицейских, бездельничавших у своих патрульных машин, пока бригада строителей выгружала из грузовика секции решетки. Он посмотрел на вывеску супермаркета, пытаясь отогнать воспоминания о Хэтэуэе и о жалких попытках этого человека убедить в чем-то Франклина, заручиться его помощью.

Он все еще стоял там час спустя, когда вошла Джудит, надевая шляпу и пальто, готовая отправиться в супермаркет. Франклин проводил ее до двери.

– Я отвезу тебя, Джудит. Оставлю в салоне заказ на новую машину – новые модели поступят в продажу в конце месяца. Если повезет, нам достанется экземпляр из первой партии.

Они вышли на аккуратную подъездную аллею. Тени от билбордов, отбрасываемые днем на тихий райончик, нависали над головами людей, спешивших в супермаркет, словно лезвия огромных кос.

1961