Летом 1968 года, впервые услышав об этом задании, я всячески пытался от него отказаться. Чарльз Уайтхед, продюсер «Горизонта», научного телеканала Би-би-си, попросил меня вместе с ним вылететь во Францию и записать на пленку пресс-конференцию, которую устраивал четырнадцатилетний вундеркинд Жорж Дюваль, попавший в поле зрения парижских газет. Фильм должен был стать частью новой серии передач «Горизонта» под названием «Расширяя границы разума», для которой я на тот момент писал сценарии. В ней рассказывалось о роли спутников связи и устройств по обработке информации в условиях так называемого информационного взрыва. Меня сильно раздосадовало включение в серьезную программу неуместного, на мой взгляд, «сенсационного» материала.

– Чарльз, ты загубишь передачу, – протестовал я в то утро, сидя за рабочим столом. – Эти вундеркинды все под одну гребенку. У них либо какой-то ненормальный талант, либо ими манипулируют амбициозные родители. Ты серьезно считаешь, что этот парнишка – гений?

– Я этого не исключаю, Джеймс. Как знать? – Чарльз указал пухлой рукой на прикнопленные к стенам снимки орбитальных спутников. – Мы делаем программу о современных системах связи. Если в них вообще есть какой-то смысл, так это то, что они выявляют вот такие редкие таланты.

– Чушь, эти вундеркинды время от времени выявляются сами. К истинной гениальности они имеют такое же отношение, как пловец через Ла-Манш к побывавшему на Луне астронавту!

В конце концов, несмотря на все мои протесты, Чарльз меня уломал. Впрочем, когда на следующее утро мы приземлились в аэропорту Орли, я по-прежнему был настроен скептически. Сообщения об очередном новоявленном юном гении появлялись каждые два-три года. Модель всегда была одна и та же: вундеркинд овладел шахматами в возрасте трех лет, санскритом в шесть, эйнштейновской общей теорией относительности – в двенадцать. Университеты и консерватории Старого и Нового Света с готовностью распахивали перед ним двери.

Странно, но по какой-то причине ничего путного из этих скороспелых талантов не выходило. Как только родители или неразборчивый спонсор выжимали из ребенка последнюю каплю сенсации, его так называемый гений как будто испарялся, а сам он куда-то исчезал в полной безвестности.

– Ты помнишь Мину Друэ? – спросил я Чарльза, когда мы ехали из Орли. – Юная поэтесса, о которой много писали несколько лет назад. Жан Кокто, прочитав ее стихи, сказал: «Каждый ребенок гениален, кроме Мины Друэ».

– Успокойся, Джеймс… Как и все ученые, ты терпеть не можешь вещи, которые бросают вызов твоим предрассудкам. Давай подождем, пока мы сами не увидим его. Он может нас удивить.

И он нас удивил, хотя и не так, как мы ожидали.

Жорж Дюваль жил со своей овдовевшей матерью в небольшом городке Монтро на Сене, в тридцати милях южнее Парижа. Когда мы проезжали мощенную брусчаткой главную площадь с ее обшарпанным зданием префектуры, мне с трудом верилось, что в таком месте мог появиться на свет новый Дарвин, Фрейд или Мари Кюри. Впрочем, дом семьи Дюваль оказался солидным особняком с белыми стенами, окна которого выходили на плавный изгиб реки. Ухоженная лужайка спускалась вниз, к берегу, где виднелись лебеди и заливные луга.

На подъездной дорожке стоял нанятый нами автобус съемочной группы, а рядом с ним – фургон французской телерадиокомпании и «мерседес» со стикером «Пари-Матч» на заднем стекле. По гравийной дорожке, скрываясь в окне кухни, змеились кабели звукового канала. Остроносая горничная без лишнего шума отвела нас на пресс-конференцию. В гостиной, напротив стола из красного дерева, придвинутого к самым окнам, были расставлены четыре ряда складных стульев, принесенных из мэрии. Примерно десяток репортеров были заняты тем, что фотографировали мадам Дюваль – красивую женщину тридцати пяти лет со спокойными серыми глазами. Она сидела, сложив на груди руки под двумя нитками жемчуга. Трио мужчин в костюмах с серьезными лицами ограждали ее от сновавших рядом техников, которые устанавливали микрофоны и тянули под столом звуковые кабели.

Еще за четверть часа до того, как появился сам Жорж Дюваль, я ощутил во всем этом некую фальшь. Три человека в темных костюмах – глава отдела научных исследований Сорбонны, старший чиновник министерства образования Франции и представитель института Паскаля, центра перспективных исследований, – придавали конференции некий напыщенный дух, который лишь слегка ослабляло присутствие непритязательной фигуры местного мэра в лоснящемся костюме и директора школы со впалыми щеками, посасывавшего курительную трубку.

Как и следовало ожидать, сам юный Жорж Дюваль меня разочаровал. Сопровождаемый молодым кюре, семейным советником, он сел за стол, кивком поприветствовал троих официальных лиц и, как полагается, чмокнул в щеку мать. Когда же зажглись софиты и заработали телекамеры, его взгляд без смущения остановился на нас.

Жоржу Дювалю было тогда четырнадцать – щуплый, узкоплечий, невысокий для своего возраста, сдержанный, в сером фланелевом костюме. Бледное и анемичное лицо, волосы зачесаны вниз на огромный выпуклый лоб. Руки он держал в карманах, пряча непомерно широкие запястья. Первое, что поразило меня, это отсутствие каких-либо эмоций на его лице, как будто разум юноши остался в другой комнате и до сих пор бьется там над разгадкой какой-то сложной проблемы.

Пресс-конференцию открыл профессор Леру из Сорбонны. О Жорже впервые заговорили, когда он в тринадцать лет получил ученую степень по математике, став самым юным ученым после Декарта. Леру описал его карьеру: научился читать в два года, в девять сдал все экзамены за курс средней школы, какие обычные школьники сдают в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Во время каникул в качестве хобби овладел английским и немецким, в одиннадцать лет получил диплом Парижской консерватории по теории музыки, в двенадцать приступил к работе над диссертацией. В нем рано проснулся интерес к молекулярной биологии, и теперь он вел переписку с биохимиками Гарварда и Кембриджа.

Пока Леру перечислял все эти хорошо известные факты, в глазах Жоржа под огромной черепной коробкой, похожей на панцирь черепахи, не мелькнуло даже слабой искорки эмоций. Время от времени он бросал взгляды на молодого лысеющего мужчину в сером костюме, который сидел отдельно от других в первом ряду. Тогда я решил, что это его старший брат – у незнакомца были такие же костистые виски и непроницаемое лицо. Однако позднее мне стало известно, что он играл совершенно иную роль.

Затем Леру предложил задать Жоржу вопросы. Вопросы последовали, но самые банальные: что он думает о войне во Вьетнаме, о соревновании в исследовании космоса, психоделической рок-музыке, мини-юбках, девушках, Брижит Бардо? Короче, ни одного серьезного вопроса. Жорж честно признался, что за пределами его штудий он не имеет достойных мнений. Его голос звучал твердо и вместе с тем скромно. Однако было видно, что эта пресс-конференция все больше и больше его тяготит, и как только она закончилась, он присоединился к молодому человеку, сидевшему в первом ряду. Они вместе вышли из комнаты, у обоих на лицах было одинаковое рассеянное выражение, какое бывает у умалишенных, как будто их случайно по касательной занесло в нашу с вами вселенную.

Пока мы выходили на улицу, я поговорил с другими журналистами. Отец Жоржа в свое время был рабочим на конвейере автомобильного завода «Рено» в Париже. Ни он, ни его супруга не могли похвастаться образованием, а за дом, в который вдова с сыном переехали всего два месяца назад, платил один крупный научный фонд. Похоже, Жоржу благоволили некие незримые силы. Он наверняка никогда не играл с соседскими мальчишками.

– Я заметил, что ты не задал ни одного вопроса, – лукаво произнес Чарльз Уайтхед, как только мы отъехали.

– А зачем? Это был отрепетированный спектакль на публику. С таким же успехом мы могли интервьюировать де Голля.

– Пожалуй, ты прав.

– Ты думаешь, что за всем этим может стоять сам генерал?

– Не исключено. Давай посмотрим правде в глаза: если мальчишка и впрямь такая выдающаяся личность, ему будет трудно работать на «Дюпон» или на «Ай-Би-Эм».

– Выдающаяся? Разумеется, он мозговитый. Но я готов спорить на что угодно, что через три года о нем никто даже не вспомнит.

Мы вернулись в Лондон, и мое любопытство слегка оживилось. Пока мы в автобусе «Эйр Франс» ехали в телецентр в Уайт-Сити, я внимательно разглядывал детей на тротуаре. Вне всякого сомнения, никто из них не обладал зрелостью ума Жоржа Дюваля. На второе утро, поймав себя на том, что Жорж не выходит у меня из головы, я отправился в библиотеку, чтобы кое-что проверить.

Просматривая газетные вырезки за последние двадцать лет, я сделал любопытное открытие. Начав поиски с 1948 года, я обнаружил, что крупные новости о гениальных детях появлялись каждые два года. Последней «сенсацией» был Бобби Сильверберг, пятнадцатилетний мальчишка из Тампы, штат Флорида. С тем же успехом фотографии в «Лук», «Пари-Матч», биографические очерки в «Огги» могли быть посвящены Жоржу Дювалю. За исключением американского антуража, все прочие детали совпадали: пресс-конференция, телекамеры, президиум из официальных лиц, директор школы, слепо обожающая свое чадо мать и сам юный гений, на этот раз с короткой стрижкой ежиком – теперь ничто не скрывало высокий выпуклый лоб. Уже получены дипломы двух колледжей, из Массачусетского технологического, Принстона и Калифорнийского технологического поступили предложения об аспирантуре. И что потом?

– Это было почти три года назад, – сказал я Джуди Уолш, моей секретарше. – Что он делает сейчас?

Покопавшись в картотеке, она покачала головой.

– Ничего. Наверно, учится еще в каком-нибудь университете.

– Но у него уже и так два диплома. По идее, к этому времени он уже должен был объявить об изобретении им двигателя, позволяющего путешествовать со сверхсветовой скоростью, или о способе синтеза белка.

– Ему всего лишь семнадцать. Подожди, пока он немного повзрослеет.

– Повзрослеет? Ты подсказала мне идею. Давай вернемся к началу, в 1948 год.

Джуди протянула мне пачку вырезок. Журнал «Лайф» опубликовал историю семнадцатилетнего шведского паренька Гюнтера Бергмана, первого послевоенного вундеркинда. Со всех фотографий на нас смотрели его светлые, немного навыкате глаза. Необычным было и присутствие на выпускной церемонии в университете Упсалы трех представителей Нобелевского фонда. Поскольку Бергман был старше Сильверберга и Дюваля, его интеллектуальные достижения поражали. Диплом Упсалы должен был стать третьим по счету. Бергман уже провел оригинальное исследование в области радиоастрономии, которое помогло распознать необычные источники радиоволн – десятилетие спустя те получили название квазаров.

– Блестящая карьера в астрономии, похоже, была ему гарантирована. Думаю, ее будет несложно отследить. Одну минутку! Сейчас ему тридцать семь, он, по меньшей мере, профессор и находится на пути к Нобелевской премии.

Мы с Джуди прошерстили все профильные справочники, позвонили в Гринвичскую обсерваторию и Лондонский секретариат Всемирной астрономической федерации. Никто даже слыхом не слыхивал ни о каком Гюнтере Бергмане.

– Итак, где же он? – спросил я Джуди, когда она исчерпала все мыслимые варианты поисков. – Бог мой, ведь прошло двадцать лет! По идее, сейчас он должен был быть всемирно известен.

– Может, он умер?

– Возможно. – я задумчиво посмотрел на озадаченное лицо Джуди. – Закажи телефонный разговор с фондом Нобеля. Более того, очисти свой письменный стол и принеси все международные справочники, которые у нас есть. Мы попробуем расколоть КОМСАТ.

Через три недели, когда я принес в кабинет Чарльза Уайтхеда мой разбухший от бумаг портфель, я был весь буквально наэлектризован.

Чарльз с подозрением посмотрел на меня поверх очков.

– Джеймс, я слышал, что ты пустился в розыск наших пропавших гениев. И что тут у тебя?

– Новая программа.

– Новая? Мы уже включили в программу «Радио таймс» Жоржа Дюваля.

– Надеюсь, ненадолго? – Придвинув стул к его столу, я открыл портфель и разложил перед ним десяток папок с бумагами. – Для начала обрисую картину. Мы с Джуди покопались в прошлом вплоть до 1948 года. За эти двадцать лет было одиннадцать случаев появления так называемых юных гениев. Жорж Дюваль – двенадцатый.

Я положил перед ним список.

1948 год – Гюнтер Бергман (Упсала, Швеция).

1950 год – Яакко Литманен (Вааса, Финляндия).

1952 год – Джон Уоррендер (Канзас-Сити, США).

1953 год – Артуро Бандини (Болонья, Италия).

1955 год – Гесаи Рей (Калькутта, Индия).

1957 год – Джулиано Кальдаре (Палермо, Сицилия).

1958 год – Вольфганг Гертер (Кёльн, Германия).

1960 год – Мартин Шеррингтон (Кентербери, Англия).

1962 год – Иосиф Обленский (Ленинград, СССР).

1964 год – Янь Сишань (Ухань, Китай).

1965 год – Роберт Сильверберг (Тампа, США).

1968 год – Жорж Дюваль (Монтро, Франция).

Чарльз внимательно изучил список, время от времени вытирая лоб носовым платком в цветочек.

– Честно говоря, кроме Жоржа Дюваля, эти имена мне ничего не говорят.

– Разве это не странно? Здесь столько талантов, что можно трижды получить все Нобелевские премии!

– Ты пытался отследить их?

Я издал мучительный стон. Даже всегда спокойная Джуди содрогнулась в беспомощном отчаянии.

– Пытались ли мы?! О господи, Чарльз, мы только это и делали! Мы изучили сотни справочников и реестров, мы общались с представителями новостных агентств, журналов и газет, проверили университеты, которые изначально предлагали им стипендии, разговаривали по международному телефону с репортерами Би-би-си в Нью-Йорке, Дели и Москве!

– И? Что вы узнали?

– Ничего. Абсолютно ничего.

Чарльз недоверчиво помотал головой.

– Но они же где-то должны быть. А как же университеты, в которых они якобы учились?

– Там тоже ничего. Странно, но ни один из них не пошел учиться дальше в университет. Мы обзвонили почти пятьдесят университетов. Ни единого слова о них! Они получили дипломы экстерном, еще учась в школе, после чего обрубили все связи с миром науки.

Чарльз склонился над списком, словно над картой, на которой указано место, где закопаны сокровища.

– Джеймс, похоже, ты выиграл наш спор. Став старше, они все как один растеряли свои таланты. Неожиданная вспышка интеллекта, подкрепленная исключительной памятью, при отсутствии реальной творческой искры… В общем, сдается мне, никто из них не был гением в полном смысле этого слова.

– А по-моему, все-таки были. – прежде чем он успел возразить, я продолжил: – Давай вообще на минутку об этом забудем. Неважно, были они гениями или нет. Безусловно, их интеллект был выше среднего – равный двумстам ай-кью, огромный научный талант в самых разных областях знания. У каждого – свой краткий момент славы, известности и…

– Все как один бесследно исчезли. Ты на что намекаешь? На какой-то заговор?

– В некотором смысле, да.

Чарльз вернул мне список.

– Не говори глупостей! Или ты на самом деле считаешь, будто некое зловещее правительственное бюро тайно их куда-то переправило, и они как рабы трудятся над каким-то супероружием?

– Возможно, но лично я в этом сомневаюсь. – с этими словами я достал стопку фотографий из второй папки. – Взгляни сюда.

Чарльз взял в руки первое фото.

– Ах, это Жорж. Здесь он выглядит старше, эти кинокамеры определенно старят человека.

– Это не Жорж Дюваль. Это русский юноша по фамилии Обленский, снимок сделан шесть лет назад. Однако какое сходство! – Я полукругом разложил на столе двенадцать фотографий. Чарльз взялся их рассматривать, сравнивая глаза навыкате, выпуклые лбы и одинаково пристальный взгляд.

– Погоди минуту! Ты уверен, что это не Дюваль? – Взяв фото русского юноши, Чарльз указал на фигуру молодого человека в сером костюме, стоявшего позади какого-то человека, по виду чиновника мэрии, в какой-то ленинградской гостиной. – Он был на пресс-конференции Дюваля, сидел прямо перед нами.

Я кивнул Джуди.

– Ты прав, Чарльз. И он не только на этом фото. – я сдвинул вместе фотографии Бобби Сильверберга, Гертера и Мартина Шеррингтона. На каждой из них на заднем плане маячила одна и та же фигура лысеющего молодого человека в сером костюме, чьи проницательные глаза избегали смотреть в объектив фотоаппарата. – Ни в одном из университетов его не знают, равно как и в «Шелл», «Филипс», «Дженерал моторс» и еще десятке международных компаний. Конечно, есть и другие организации, для которых он может выискивать таланты…

Чарльз встал и медленно обошел стол.

– Такие, как ЦРУ… Думаешь, что он занят поисками талантливых парней для какого-нибудь сверхсекретного научного центра? По-моему, такое маловероятно, но все же…

– А как насчет русских? – перебил я его. – Или китайцев? Давай признаем честно: одиннадцать талантливых юношей бесследно исчезли. Что с ними стало? Куда они подевались?

Чарльз снова посмотрел на фотографии.

– Странно, но я смутно припоминаю все эти лица. Эти выпуклые лбы, эти глаза навыкате… Где я их видел? Послушай, Джеймс, возможно, у нас наклевывается новая программа. Этот английский вундеркинд, Мартин Шеррингтон, отыскать его будет проще других. Затем этот немец, Гертер. Найди их, и мы, похоже, получим кое-что интересное.

На следующее утро мы отправились в Кентербери. Адрес, который я раздобыл у моего друга, научного редактора «Дейли Экспресс», был в жилом микрорайоне за большим радиотелевизионным заводом компании «Дженерал электрик» на самом краю города. Мы ехали мимо вереницы домов из серого кирпича, пока в самом конце не нашли дом Шеррингтонов. Над развалинами теплицы возвышалась огромная радиомачта. Державшие ее тросы проржавели, а кое-какие даже лопнули. За восемь лет, прошедших с того момента, как его великий интеллект был выявлен директором местной школы, Мартин Шеррингтон мог уехать куда угодно, на край света, будь то мыс Кеннеди, Уральские горы или Пекин.

По указанному адресу не оказалось ни Мартина, ни его родителей. Более того, нам потребовалось целых два дня, чтобы найти хоть кого-то, кто бы их помнил. Нынешние жильцы дома, потертого вида пара, поселились здесь два года назад. До них там обитала многодетная семейка с криминальными наклонностями, которую выселили судебные приставы и полиция. Директор школы ушел на пенсию и перебрался в Шотландию. На наше счастье, Мартина вспомнила сестра-хозяйка школы – «мальчик блестящего ума, мы все им гордились. Хотя, если честно, не скажу, что мы его любили; он не слишком располагал к себе». О миссис Шеррингтон она ничего не знала, что же касается отца мальчика, все считали, что он погиб на войне.

В конце концов – спасибо кассиру из бухгалтерии местной электрической компании – мы узнали, куда перебралась миссис Шеррингтон.

Стоило мне увидеть симпатичный особняк с белыми стенами в богатом пригороде на другом краю Кентербери, как я почувствовал, что мы вышли на верный след. Хрустящий гравий подъездной дорожки и огромный ухоженный сад тотчас напомнили мне о другом доме – доме Жоржа Дюваля недалеко от Парижа.

С крыши моей машины, которую припарковали вплотную к живой изгороди, мы увидели широкоплечую женщину, неторопливо прогуливавшуюся по розарию.

– Она преуспела в жизни, – заметил я. – Интересно, кто платит за этот шик?

Встреча прошла довольно странно. Глядя на нас поверх серебряного чайного сервиза, словно испуганная Мона Лиза, эта довольно некрасивая, скромно одетая женщина лет сорока сообщила нам, что у нас нет абсолютно никаких шансов взять у Мартина интервью для телевидения.

– В свое время ваш сын, миссис Шеррингтон, привлек к себе такой огромный интерес. Вы можете рассказать нам о его последующей научной карьере? В какой университет он поступил?

– Свое образование он завершил частным образом.

Что касается его нынешнего местонахождения, то, по ее мнению, в данный момент сын живет где-то за границей, работает на крупную международную организацию, название которой она не имеет права разглашать.

– Неправительственную, миссис Шеррингтон?

Она на миг замешкалась с ответом.

– Насколько мне известно, эта организация неким образом связана с правительствами разных стран, но точно я не знаю.

Ее голос звучал излишне ровно, как будто она пыталась спрятать свой настоящий акцент. Насколько же одинока ее жизнь, подумалось мне, когда мы ушли, но, как заметила Джуди, она была одинока с тех самых пор, как Мартин Шеррингтон научился говорить.

Наша поездка в Германию оказалась столь же бесплодной. Вольфганг Гертер исчез с карты мира. Несколько человек в крохотной деревушке рядом с Франкфуртским автобаном припомнили его, а деревенский почтальон сказал, что фрау Гертер перебралась в Швейцарию и теперь живет близ Люцерна, на вилле на берегу озера. Женщина скромных средств и со столь же скромным образованием, но ее сын, несомненно, преуспел в жизни.

Я задал лишь пару вопросов.

Отец Вольфганга? Фрау Гертер приехала в эти места с ребенком после войны. Ее муж, по всей видимости, погиб в одном из безымянных лагерей для военнопленных или на полях Второй мировой войны. Лысеющий мужчина в светло-сером костюме? Да, такой точно приезжал к ним в деревню, помогал фрау Гертер с переездом.

– Возвращаемся в Лондон, – сказал я Джуди. – Это требует больше средств, чем мы с тобой можем себе позволить.

– Одного не понимаю. Почему отцы вечно куда-то исчезают? – сказала Джуди, когда мы летели домой в Англию.

– Хороший вопрос. Грубо говоря, дорогая моя, этих двенадцать гениев произвело на свет некое уникальное генетическое совокупление. Такое впечатление, будто кто-то разорвал карту с местонахождением сокровищ пополам и одну половинку оставил себе. Или как будто кто-то создает банк замороженной спермы, этакий евгенический коктейль, которого должно хватить, чтобы заново заселить целую планету.

Одолеваемый именно такими мыслями, я на следующее утро вошел в офис Чарльза Уайтхеда. И впервые застал Чарльза без пиджака. К моему удивлению, он отмахнулся от моих извинений, кивком указав на фотоснимки, пришпиленные к оштукатуренной стене позади его стола. Кабинет был буквально завален ворохом газетных вырезок и увеличенных кадров из кинохроники. Вооружившись лупой, Чарльз изучал фото президента Джонсона и Роберта Макнамары, сделанное на приеме в Белом доме.

– Пока тебя не было, мы провели собственное расследование, – пояснил он. – Если тебя это утешит, скажу, что мы не сразу смогли выйти на их след.

– Но затем все-таки вышли? Где же?

– Здесь. – он указал на десятки фотографий. – Прямо у нас перед носом. Мы смотрим на них каждый день.

Он указал на фото агентства новостей, на котором был изображен прием в честь президента ГДР Вальтера Ульбрихта. Рядом с ним Брежнев и Косыгин. Председатель Верховного Совета Подгорный разговаривает с послом Финляндии. Здесь же два десятка других высших функционеров КПСС.

– Узнаешь кого-нибудь? Кроме Косыгина и компании?

– Обычная команда высоколобых приспешников, какими любят окружать себя эти люди. Хотя… подожди минуту.

Палец Чарльза остановился на молодом человеке рядом с Косыгиным – узкий, вытянутый череп, бесстрастное лицо. Что любопытно, Косыгин, скорее, стоял, повернувшись лицом к нему, чем к Брежневу.

– Обленский, русский вундеркинд. Что он делает рядом с Косыгиным? Похож на переводчика.

– Переводит слова Косыгина для Брежнева? Вряд ли. Я связался с московскими корреспондентами Би-би-си и «Рейтер». Они его частенько видели. Сам он никогда ничего не говорит на публике, однако важные люди всегда с ним разговаривают.

Я положил фотографию на стол.

– Чарльз, свяжись с Форин-офисом и посольством США. Все сходится! Все одиннадцать, скорее всего, там, в Советском Союзе.

– Успокойся. Мы тоже так подумали. Но ты посмотри на это.

Следующий фотоснимок был сделан на встрече Джонсона, Макнамары и генерала Уэстморленда[34] в Белом доме, где эти трое обсуждали политику Соединенных Штатов во Вьетнаме. Там на лужайке, как всегда, присутствовали адъютанты, секретари и люди из службы безопасности. Одно лицо было обведено кружком – лицо мужчины тридцати с небольшим лет, скромно стоящего позади Джонсона и Уэстморленда.

– Уоррендер! Юный гений 1952 года! Он работает на правительство США!

– Есть и другие сюрпризы. – Чарльз показал мне остальные фотографии. – Тебе наверняка будет интересно взглянуть на это.

На следующем снимке папа Павел с балкона собора Святого Петра выступал с ежегодным посланием «Граду и миру» перед огромной толпой на площади. Рядом с папой – глава папского секретариата кардинал Манчини и прочие ватиканские функционеры. Чуть наискосок позади папы стоял мужчина лет тридцати в иезуитской сутане. Пучеглазый, он буквально буравил понтифика взглядом.

– Бандини. Артуро Бандини, – прокомментировал я, узнав это лицо. – Журнал «Огги» сделал о нем серию репортажей. Он высоко поднялся в ватиканской иерархии.

– Таких любимчиков папы, как он, можно пересчитать по пальцам.

Затем последовала фотография У Тана[35], сделанная на заседании Совета Безопасности ООН во время кубинского ракетного кризиса. За генеральным секретарем сидел молодой светлокожий брамин с красивым лицом, Гесай Рей, единственный, как я выяснил, из гениев, родившийся в богатой, привилегированной семье.

– Рей сейчас поднялся еще выше в окружении У Тана, – добавил Чарльз. – Есть интересная фотография, на которой он вместе с Уоррендером в дни кубинского кризиса. Тогда Уоррендер был в аппарате Джона Кеннеди.

Секунду помолчав, он как бы невзначай, добавил:

– Через год в Кремль проник Обленский, а Хрущева свергли.

– Значит, они контактируют? Кажется, я начинаю понимать, для чего на самом деле нужна горячая линия Москва – Вашингтон.

Чарльз протянул мне новый снимок.

– Вот твой старый друг, наш земляк Мартин Шеррингтон. Он состоит в штате профессора Ловелла в радиообсерватории «Джодрелл Бэнк». Он один из немногих, кто не пошел ни в правительство, ни в большой бизнес.

– Зато пошел в большую науку. – я вгляделся в спокойное, серьезное лицо неуловимого Шеррингтона. Черт, кто-то в обсерватории «Джодрелл Бэнк» намеренно сказал мне неправду.

– Как и Гюнтер Бергман. Пятнадцать лет назад он перебрался из Швеции в Соединенные Штаты и теперь занимает высокий пост в НАСА. Янь Сишань – самый молодой, ему нет и семнадцати, но ты только взгляни на это.

Снимок запечатлел Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая[36] в дни «культурной революции». Стоя на высокой трибуне в Пекине, они взирали вниз, на бесконечные колонны молодых людей с цитатниками Мао в руках, скандирующих революционные лозунги. Между двумя вождями стоял молодой человек со вскинутым кулаком, глава китайских хунвейбинов[37].

– Янь Сишань. Он начал рано, – сказал Чарльз. – Есть еще парочка других, которых нам пока не удалось найти, хотя мы слышали о том, что Гертер якобы работает в гигантском банковском тресте «Цюрих – Гамбург». Яакко Литманен, юный финский гений, по слухам, задействован в советской космической программе.

– Что ж, следует признать, что все они определенно добились успехов, – заметил я.

– Не все, – возразил Чарльз и показал мне последний снимок. На нем был сицилийский гений Джулиано Кальдаре.

– Один из них пошел по кривой дорожке. В 1960 году Кальдаре эмигрировал в Соединенные Штаты и теперь, по слухам, считается одним из главарей коза ностра.

Я сел за стол Чарльза.

– Ну хорошо. Однако что это доказывает? На первый взгляд, да, похоже на заговор, но учитывая их талант, вполне можно было ожидать, что они добьются в жизни больших успехов.

– Это еще мягко сказано. Честное слово, всего один шаг, и эта компания будет заправлять целым миром.

– Согласен. – я открыл блокнот Чарльза. – Не возражаешь, если мы слегка переделаем программу? Начнем с пресс-конференции Жоржа Дюваля, добавим наши изыскания об остальных, включим кадры старой кинохроники, интервью с матерями. Это тянет на крутую передачу.

По крайней мере, мы на это надеялись.

Нет необходимости говорить, что никакой передачи не состоялось. Два дня спустя, когда я просматривал кадры кинохроники, поступило распоряжение от главы отдела научных программ положить наш проект на полку. Мы попытались возражать, но решение было окончательным.

Вскоре мой контракт на сотрудничество с «Горизонтом» истек, и я получил заказ на серию детских передач о великих изобретателях. Чарльза перевели в «Международный гольф». Мы оба понимали, что слишком приблизились к чему-то такому, что вызвало у кого-то крайнее неудовольствие, но ничего не могли поделать. Через три месяца в составе группы журналистов, занимающихся научной тематикой, я побывал в обсерватории «Джодрелл Бэнк» и мельком видел там Мартина Шеррингтона, высокого мужчину с тонкими чертами лица. Он холодным взглядом следил за залом, пока профессор Ловелл проводил пресс-конференцию.

В течение последующих месяцев я пристально следил за газетами и выпусками телевизионных новостей. Если действительно существует некий заговор, то что замыслили заговорщики? Вот они, никуда не прячутся, сидя за спинами сильных мира сего, готовые в любую минуту взять в свои руки рычаги верховной власти. Всемирная диктатура? Крайне маловероятно. По меньшей мере, двое из них, на первый взгляд, противостояли законной власти. Это Кальдаре в коза ностра и Жорж Дюваль, чьи музыкальные таланты снискали ему громкую славу, затмившую даже славу «Битлз». Менее чем через год он стал самым знаменитым из всех французских исполнителей в стиле йе-йе. Признанный лидер психоделического поколения молодежи, Дюваль фактически возглавил всемирное протестное движение. Неудивительно, что его ненавидела полиция десятка государств. Зато подростки от Бангкока до Мехико боготворили своего кумира.

Любое сотрудничество Жоржа и Бандиди представлялось невероятным. Кроме того, ничто из происходящего в мире не предполагало, что члены данного сообщества занимаются чем-то недостойным. Напротив, благодаря им ядерной конфронтации в дни кубинского ракетного кризиса удалось избежать. Сюда же можно добавить низложение Хрущева, разрядку в отношениях между СССР и США, попытки достижения мира во Вьетнаме, либерализацию позиции Ватикана в вопросах контроля рождаемости и разводов. Даже разгул хунвейбинов и творимый ими хаос можно было рассматривать как хитрый способ направить воинственность Китая внутрь страны и тем самым уберечь Вьетнам от вторжения.

Через три месяца мне позвонил Чарльз Уайтхед.

– В «Шпигеле» опубликована статья, – как бы невзначай сообщил он. – Я подумал, что тебе это может быть интересно. Обнаружен еще один юный гений.

– Великолепно, – ответил я. – Мы сделаем об этом программу. Насколько я понимаю, все та же история, что и раньше?

– Абсолютно. Тот же самый лоб и те же глаза; мать, много лет назад потерявшая мужа, наша знакомая по делу с виллой. Впрочем, похоже, этот парень по-настоящему мозговитый. Ай-кью зашкаливает за триста. Блестящий ум.

– Я читаю сценарий. Проблема в другом: я ни разу не увидел программы в эфире. Кстати, где это?

– В Хевроне.

– Это где?

– Недалеко от Иерусалима. В Израиле.

– Израиле?

Я положил телефонную трубку. В глубине сознания что-то щелкнуло. Израиль! Ну конечно! Все стало на свои места. Двенадцать молодых мужчин, занимающих ключевые места во власти, контролирующих все от правительств США, Советского Союза и Китая до правил запуска спутников, международных финансов, ООН, большой науки, молодежного и протестного движения. Среди них был даже Иуда, Джулиано Кальдаре из коза ностра. Теперь это было очевидно. Я всегда думал, что эти двенадцать работают на какую-то загадочную организацию, на самом же деле они сами и были организацией. Они ждали нужный момент. Когда родится этот ребенок, к его появлению все будет подготовлено надлежащим образом: спутники связи будут держать его в поле зрения, заработают горячие линии, армии всего мира будут обездвижены. На этот раз ошибок не будет.

Через час я перезвонил Чарльзу.

– Чарльз, – начал я, – я знаю, что происходит. Израиль…

– О чем ты?

– Израиль. Неужели ты не понимаешь, что Хеврон рядом с Вифлеемом?

Возникла напряженная пауза.

– Джеймс, во имя всего святого… Ты ведь не думаешь, что?..

– Конечно. Двенадцать молодых мужчин, к чему еще они могут готовиться? И почему арабо-израильская война закончилась всего через два дня? Сколько лет этому парню?

– Тринадцать.

– Скажем так, еще десяток лет. Господи, у меня такое ощущение, что он проявит себя!

Когда Чарли запротестовал, я передал трубку Джуди.

Кстати, я абсолютно уверен в своей правоте. Я видел фотографии Иешуа Герцля, сделанные во время пресс-конференции. Парень оказался колючий, он явно поддразнил коекого из репортеров. После этого он куда-то исчез, но я не сомневаюсь, что его мать теперь имеет превосходную виллу с белыми стенами неподалеку от Хайфы или Тель-Авива.

А в обсерватории «Джодрелл Бэнк» скоро появится новый огромный радиотелескоп. Когда-нибудь, совсем скоро, мы кое-что увидим на небе.

1967