Все лето из Алых Песков прибывали облачные скульпторы и водили свои расписные планеры над коралловыми шпилями – те, точно белые пагоды, возвышались неподалеку от шоссе, ведущего к Западной Лагуне. Самым высоким из шпилей был, несомненно, Д-Коралл – возле него в хорошую погоду воздушные массы, поднимающиеся над песчаными рифами, сбивали похожие на лебяжий пух облака. Подхваченные силой воздушной стихии над короной Д-Коралла, мы ваяли из тучек морских коньков и единорогов, портреты президентов и кинозвезд, ящериц и экзотических птиц. С земли на нас смотрели во все глаза зеваки из проезжих автомобилей – холодные капельки дождя стучали по запыленным крышам их стальных коней, покидая облачную стружку, а наши невесомые творения уплывали через пустыню навстречу солнцу.

Из всех облачных творений, вышедших из-под нашего резца, самыми странными были портреты Леоноры Шанель. Когда я вспоминаю тот день прошлым летом, когда она впервые приехала на своем белом лимузине посмотреть на облачных скульпторов Д-Коралла, я понимаю, что мы едва ли осознавали, насколько серьезно эта красивая, но безумная женщина относилась к образам, парящим над ней в спокойном небе. Позже ее портретам, высеченным из вихря, уготовано было пролиться дождем в час грозы на безжизненные тела своих творцов.

В Алых Песках к тому моменту я, пилот-отставник, с трудом привыкавший к сломанной ноге и мысли, что карьере в поднебесье пришел конец, прожил три долгих месяца. Как-то раз, свернув с дороги на Западную Лагуну в пустыню, я притормозил у коралловых башен. Разглядывая эти величественные обелиски, берущие начало на дне давным-давно высохшего моря, я вдруг услышал музыку, несущуюся с ближайших песчаных отмелей.

На костылях я кое-как добрел по рассыпчатому песку до миниатюрной бухты в дюнах, где у входа в полуразрушенную студию стояли медленно погибающие поющие статуи. Старый владелец бросил смахивающую на ангар постройку на произвол судьбы, ее облюбовали песчаные скаты, но меня она чем-то привлекла, и я стал наведываться туда чуть ли не каждый день. Обтачивая на старом станке найденные там бруски и палки, я мастерил огромных воздушных змеев, после перейдя к маленьким планерам с кабинами для пилотажа. Плоды трудов, поднятые в воздух, покачивались надо мной, привязанные за пучок веревок, выписывая в вышине умиротворяющие шифры.

Однажды вечером налетел, словно ниоткуда, резкий ветер, и я, сматывая веревки одной рукой, а другой опираясь на костыль, заприметил странную парочку, бредущую ко мне по песку. Одним из гостей был горбатый карлик с умными ярколубыми глазами и скошенной набок челюстью, напоминающей якорь. Он подбежал ко мне первым, стал помогать с пучком веревок, оттеснив меня мощным плечом. Посадив потрепанных шквалом змеев, он помог мне покрепче ухватить костыль, а сам заглянул в ангар. Там, обретая форму, ждало своего часа очередное мое творение – уже не воздушный змей, а самый настоящий планер, с рулем и системой управления.

Карлик постучал себя кулачком в грудь:

– Petit[26] Мануэль, акробат и тяжелоатлет, к вашим услугам. Нолан! – зычно окликнул он спутника. – Посмотри-ка на это! – Тот тем временем сидел на корточках у поющих статуй и крутил им спирали, чтобы песни звучали погромче. – Нолан – настоящий художник, – сказал Мануэль. – Такие планеры делает, что летают красивее чаек и выше орлов.

Высокий мужчина бродил между моих собственных планеров, касаясь их крыльев рукой скульптора. Взгляд его угрюмых глаз подошел бы скучающему боксеру. Он взглянул на гипс у меня на ноге, на выцветшую летную куртку – и указал на мои детища.

– Вы присобачили им кокпиты, майор, – сообщил он, кивая на планеры. «Свой человек, летный», – сразу же понял я. Помолчав, Нолан кивнул на коралловые башни, торчащие к вечернему небу: – Побольше йодистого серебра сюда – и можно ваять.

Горбатый карлик с энтузиазмом закивал. Его глаза горели огнем мечты.

Так и сформировалась команда облачных скульпторов Д-Коралла. Я себя тоже к ним причислял. В небо я, конечно, ни разу не поднялся, но мой летный опыт плавно перекочевал и к Нолану, и к Мануэлю, и к примкнувшему к нам позже Чарльзу. Этого белокурого пирата, немногословного немца с жестким взглядом и безвольным ртом, Нолан нашел в прибрежном шантане в Песках – и приволок на хвосте к нам. Сезон кончился, все богачи с хорошенькими незамужними дочками разъехались по домам, и Ван Айк здесь порядком заскучал. Мы стали его новым развлечением.

– Майор Паркер, перед вами Чарльз Ван Айк, охотник за головами… исключительно женскими, – представил нас друг другу Нолан. Между этими двумя уже тогда пробегали искры конкуренции за право носить титул самого брутального, но, как по мне, и к лучшему: Ван Айк вносил в атмосферу нашей компании нужную толику лоска.

А ведь я сразу начал подозревать, что ангар в пустыне принадлежал когда-то Нолану и все мы – лишь пешки в какой-то причудливой игре этого брюнета-одиночки. Однако в то время я был куда больше озабочен тем, как научить эту компанию летать – поначалу, само собой, на привязи, с тросом. Они освоили восходящие потоки, охватывавшие низкорослую башню А-Коралла, наименьшего из здешних шпилей, затем стали штурмовать более крутые склоны высот Б, В и Г… и наконец, взялись за те мощные течения, которые овевали Д-Коралл.

Однажды ближе к вечеру, когда я начал сматывать привязь, Нолан обрубил свой трос. Планер перевернулся на спину, нырнул вниз и ударился о каменные пики. Я бросился на землю, когда обрубок веревки грянул о мою машину, разбив лобовое стекло. Подняв глаза, я увидел, как Нолан парит высоко в турбулентном воздухе, над коралловыми шпилями. Ветер, хранитель этих высот и самый древний здешний скульптор, нес его над островами облаков, скрытых вечерним светом.

Когда я подбежал к лебедке, второй трос оборвался, и вот уже малыш Мануэль свернул в сторону, чтобы присоединиться к Нолану. Уродливый краб на земле, в воздухе горбатый лилипут обернулся птицей с размашистыми крыльями, превосходя и Нолана, и Ван Айка. Я наблюдал за командой, пока они кружили над коралловыми шпилями, а затем вместе сошли на дно пустыни, распугивая песчаных скатов – те испуганно снимались с насиженных мест, походя на облака сажи, выдыхаемые печью. Коротышка Мануэль ликовал, крутясь вокруг меня с дико важным видом, прямо-таки карманный Наполеон. Он потешался над моей сломанной ногой, целыми пригоршнями загребал осколки лобового стекла моего автомобиля и бросал их над головой, будто преподнесенные ему обожателями цветы.

Прошло два месяца, и к моменту роковой встречи с Леонорой Шанель наши восторги немного поулеглись. Сезон шел к концу, поток туристов, следующих в Западную Лагуну, измельчал. Иной раз мы вырезали из облаков фигуры прямо над пустым шоссе. Порой Нолан не выходил из отеля целый день – пил в одиночестве, не вставая с кровати. Ван Айк исчезал на несколько дней с какой-нибудь вдовой или разведенной женщиной, и только мы с petit Мануэлем вдвоем оставались верны виражам.

Тем не менее, когда в тот день мы вчетвером выехали на моем автомобиле и я увидел облака, ожидающие нас над коралловыми высями, вся моя депрессия и усталость исчезли. Десять минут спустя три облачных глайдера взмыли в воздух; вскоре на шоссе начали останавливаться первые машины. Нолан лидировал на своем чернокрылом планере, взмывая прямо к вершине Д-Коралла, на высоту двухсот футов, в то время как Ван Айк парил взад и вперед внизу, демонстрируя, как полощется на ветру его белокурая шевелюра, женщине средних лет в топазовом кабриолете с откидным верхом. За ними появился маленький Мануэль – его полосатые крылья вонзались в вихрящийся воздух. Выкрикивая радостные ругательства, он, согнув колени, показывался из кабины, размахивая мощными тренированными ручонками.

Три планера, блестящие раскрашенные игрушки, кружились, как ленивые птицы, над Д-Кораллом, ожидая, когда над головой проплывут первые облака. Первым в атаку пошел Ван Айк. Разбрызгав над ним йодистое серебро, он стал ловко рассекать клочковатую массу, придавая ей форму с боков. Дымящийся град посыпался вниз – мелкие крошащиеся льдинки. Когда капли конденсирующихся брызг попали мне на лицо, я увидел, что Ван Айк лепит огромную лошадиную голову. Он прошелся вверх и вниз по длинному лбу и вырезал глаза и уши.

Как всегда, зевакам, следившим за происходящим из своих машин, будто бы пришелся по нраву этот кусочек небесного марципана. Конь проплыл над их головами, ветром гонимый прочь от Д-Коралла. Тем временем малыш Мануэль трудился над соседним облаком. Пока он огибал его края, обрабатывая их из пульверизатора, в небе проступали узнаваемые, пусть и карикатурно-преувеличенные черты. Высоко зачесанную волнистую гриву, выдающуюся мощную челюсть и слегка приоткрытый рот Мануэль изобразил из облака серией ловких движений – при этом кончики крыльев почти касались друг друга, когда он нырял в этот облачный портрет и выныривал из него.

Блестящая белая голова, отчетливый шарж на Ван Айка, выпячивающий самое худшее в его наружности, пересекла шоссе и отчалила в направлении Алых Песков. Мануэль соскользнул с неба, посадив свой планер рядом с моей машиной. Ван Айк вышел из кабины с вымученной улыбкой.

Мы дождались третьего показа. За считаные минуты ветер пригнал к Д-Кораллу еще облака, и черный планер Нолана ринулся на них, словно кровожадная пустельга. Он обогнул скопление, вгрызаясь в его мягкие ткани. Мягкий небесный флис стекал вниз и превращался над нашими головами в холодный дождик.

От одной из машин донесся удивленный возглас. Нолан оторвался от облака и широко развел крылья, как бы приглашая оценить творение его рук. И вот в лучах послеполуденного солнца показалось безмятежное личико трехлетнего ребенка. Раздутые щеки обрамляли его безмятежные губы и пухлый подбородок. Когда в толпе зевак пара человек зааплодировали, Нолан, волчком завертевшись над облаком, проворно превратил его верхушку в кудряшки и банты.

Самое интересное, впрочем, ждало впереди. Некий бес противоречия, преследовавший Нолана, призывал его в порыве циничного юмора уродовать собственные удачные творения. Как будто вид хорошо сделанной работы претил ему до зубовной боли! Малыш Мануэль отбросил сигарету, и даже Ван Айк отвернулся от женщин в машинах…

Нолан протаранил облачный невинный лик, точно безумный бык – матадора. Минута молчания… и вот кто-то возмущенно захлопнул дверцу машины: стараниями скульптора в небе завис белый череп. Нолан вылепил его из детского лица – и самым интересным было то, что в оскаленных зубах и пустых глазницах каким-то образом все еще узнавался тот самый младенчик. Рыдая моросью, мертвая голова уплыла прочь, а я без особой охоты подцепил с заднего сиденья старый летный шлем и принялся обходить машины туристов. Две тронулись еще до того, как я успел к ним приблизиться. В голову ударило отчаяние – я ведь когда-то был воздушным офицером, а теперь живу на трюкаческие гроши.

Тут меня нагнал Ван Айк и принял шлем из рук.

– Обожди-ка, майор. Глянь, кто едет по нашу душу, – моя всадница Апокалипсиса…

Оглянувшись, я приметил белый «роллс-ройс» и шофера в светлой ливрее с галунами. Через тонированное окошко связи молодая женщина в деловом костюме секретарши о чем-то говорила с шофером. Рядом с ней, все еще держась рукой в перчатке за оконную планку, седовласая женщина с глазами, подобными сверкающим драгоценным камням, смотрела на кружащиеся крылья планера. Ее сильное и элегантное лицо, казалось, было запечатано прямо в темном стекле окна лимузина – будто исполненный тайны образ Мадонны на фоне черных приморских скал[27].

Ван Айк ринулся в небо, будто страшась упустить удачу. Я прищурился, выискивая в небе Нолана. Куда-то он запропастился. А Ван Айк уже знай себе нарезал из белой массы лицо Моны Лизы – Джоконды с почтовой открытки, и выходило у него произведение столь же аутентичное, сколь Богородица из настоящего гипса. Глянцевая поверхность творения сияла в слишком ярком солнечном свете, будто покрытая эмалью из какой-то косметической пены.

Нолан, вдруг налетевший с той стороны, откуда светило солнце, занырнул Ван Айку за спину. Пролетая на своем чернокрылом планере мимо соперника, он пробороздил Джоконде горло – и одним взмахом крыла опрокинул широкоскулую голову. Та рухнула на автомобили внизу – черты лица расплылись, превратившись в бесформенную массу, клочья подбородка и носа взвихрились клубами пара. Резко развернувшись – да так, что планеры оцарапали друг друга крыльями, – Ван Айк расстрелял Нолана из пульверизатора с йодистым серебром. Уже в следующий миг двое сцепились в воздухе – на землю посыпались черные клочья ткани от планеров. Ван Айк сорвался с высоты, направив свой планер на жесткую посадку.

– Чарльз! – раздосадованный, окрикнул я. – Что это с вами такое, что это за воздушные войны – в кого-то из вас что, барон Рихтгофен[28] вселился?

– Вини во всем Нолана, майор, – отмахнулся Ван Айк. – Я за его воздушное пиратство не в ответе.

Он приподнялся в кокпите и уставился на машины. Вокруг него планировали наземь обрывки ткани. Я повернулся и пошел к машине, решив про себя, что команду скульпторов Д-Коралла пора разгонять. Секретарша в белом «роллс-ройсе» открыла дверцу и поманила меня к себе. Через открытую дверь ее хозяйка наблюдала за мной своими драгоценными глазами. Ее белые волосы были уложены кольцом на плече, подобно витку перламутровой змеи.

Я протянул молодой женщине свой летный шлем. Она глянула удивленно:

– Я ведь не летаю – зачем мне это?

– А вам и не нужно. Просто подайте на упокой души Микеланджело, Эда Кинхольца[29] и облачных скульпторов Д-Коралла.

– Ах, вот оно что! Может быть, у шофера есть наличные… Скажите, вы выступаете еще где-нибудь?

– Выступаем ли? – Я перевел взгляд с этой миловидной и приятной молодой особы на бледную Горгону с глазами-самоцветами в полутемном салоне «роллс-ройса». Та, в свою очередь, наблюдала за обезглавленной фигурой Моны Лизы, уплывавшей через пустыню в направлении Алых Песков. – Как вы уже, наверное, догадались, мы не профессиональная труппа. И очевидно, нам понадобится облачко в хорошую погоду. Где именно вы хотели бы нас увидеть?

– Над Западной Лагуной. – секретарша достала записную книжку в кожаном зеленом переплете. – У мисс Шанель там запланирована серия вечеринок на открытом воздухе. Она интересуется, не желаете ли вы у нас выступить – разумеется, за хорошие деньги!

– Шанель? Уж не Леонора ли Шанель, та самая…

Лицо молодой женщины снова приняло оборонительное выражение, будто отгородив ее от всего, что могло бы за этим последовать.

– Мисс Шанель приехала в Западную Лагуну на лето. Правда, она здесь инкогнито… так что вы не должны никому распространяться о ней. Это ясно?

В пятидесяти ярдах от меня Ван Айк тащил свой поврежденный планер к моей машине. Нолан тоже приземлился – карикатура на Сирано[30], исторгнутая из небесного эфира. Малыш Мануэль, прихрамывая, ходил взад-вперед, собирая снаряжение. В угасающем свете полдня они все напоминали видавшую виды цирковую труппу.

– Ладно, мы согласны, – сказал я. – Вот только как насчет облаков, мисс?..

– Лафферти. Беатрис Лафферти. Мисс Шанель обеспечит облака!

Обойдя машины в последний раз, я принес деньги остальным, и мы поделили их. Ван Айк, Мануэль и Нолан застыли в сгущающихся сумерках, держа в руках несколько купюр, и смотрели на шоссе впереди.

Леонора Шанель покинула лимузин и направилась в пустыню. Ее седовласая фигура в пальто из шкуры кобры брела меж дюн. Вокруг нее сновали песчаные скаты, потревоженные явлением этого блуждающего фантома родом из угасающего дня. Не обращая внимания на их бестактные укусы в ноги, она смотрела на воздушный бестиарий, растворяющийся в небе, и на белый череп в миле от нее, над Западной Лагуной, неспешно размазывающийся по небу.

Когда я впервые увидел Леонору Шанель, наблюдающую за облачными скульпторами Д-Коралла, у меня сложилось лишь смутное впечатление о ней. Дочь одного из ведущих мировых финансистов, она была богатой наследницей как сама, так и после смерти мужа, застенчивого монакского аристократа, графа Луи Шанеля. Таинственные обстоятельства его смерти в Кап-Ферра на Ривьере, официально названные самоубийством, привлекли внимание прессы и сплетни к Леоноре. Она спасалась бесконечными скитаниями по всему земному шару, от обнесенной стеной виллы в Танжере до альпийского особняка в снежных горах над Понтрезиной, а оттуда – в Палм-Спрингс, Севилью и на остров Миконос.

За эти годы изгнания лишь на журнальных и газетных фотографиях проявлялись черты ее характера: вот она в задумчивости посещает испанскую благотворительную организацию вместе с герцогиней Альба, вот общается с Сорайей[31] и другими членами светского общества в кафе на террасе виллы Дали в Порт-Льигате, вот самоуверенно глядит куда-то вдаль глазами-яхонтами на лазурном морском берегу Коста-Брава.

Ее роль в стиле Гарбо неизбежно показалась многим чрезмерно продуманной, навсегда подорванной подозрениями в ее причастности к смерти мужа. У графа осталась куча дел на земле – он водил самолет, порой организовывал археологические раскопки на Пелопоннесе, а его любовница, юная дива-ливанка, слыла одной из лучших пианисток-исполнительниц Баха в мире. Зачем было самоуверенному нарциссу сводить счеты с жизнью, никто так и не узнал. Экспонат, суливший сыграть важную роль на коронерском дознании, – изуродованный портрет Леоноры на мольберте, так графом и не дописанный, – был случайно уничтожен как раз накануне слушания. Возможно, картина раскрыла характер Леоноры лучше, чем та сама желала.

Неделю спустя, на пути в Западную Лагуну утром в день первой вечеринки в саду, я прекрасно понимал, почему Леонора Шанель приехала в Алые Пески – на этот чудной песчаный курорт с присущими ему летаргией, знойным томлением, зыбкими перспективами. Вдоль пляжа торчали поющие статуи – их голоса звучали все громче по мере продвижения по прибрежной дороге. Плавленый кремнезем на поверхности песчаного озера образовал огромное радужное зеркало, где отражались багрянец и киноварь береговых дюн. От самого Д-Коралла за мной бесшумно следовали три планера – Нолан, Ван Айк, Мануэль, – бросая на дорогу блики от крыльев цвета пурпура и цикламена.

Мы вошли в зону раскаленного марева. В полумиле от нас угловатые карнизы летнего домика выступали из ярко трепещущего воздуха, точно искаженные каким-то неправильным соединением времени и пространства. Позади домика, подобно изжившему себя вулкану, в остекленевший эфир вдавалась гора с широкой вершиной, на чьи высокие плечи взбирались термальные токи от разогретого озера.

Когда я въехал на подъездную дорожку позади грузовика, груженного оборудованием son et lumière[32], дюжина трудяг расставляла на террасе позолоченные стулья и разворачивала полотнища тента.

Беатрис Лафферти перешагнула через тросы.

– Майор Паркер, а вот и обещанные вам облака!

Я посмотрел на темные клубы, нависшие, словно саваны, над белой виллой.

– Облака, Беатрис? Это же тигры, небесные тигры. Мы мастера воздушного маникюра, но никак не укротители драконов.

– Не тревожьтесь, маникюр – именно то, что от вас требуется.

Бросив лукавый взгляд, она добавила:

– Думаю, ваши парни уже поняли, что наняты воплощать здесь только один образ?

– Саму мисс Шанель, надо полагать? – Взяв Беатрис за руку, я пошел к выходящей на озеро террасе. – А вам, сдается мне, нравится напоминать о таких вещах. Пускай себе богачи оплачивают всякие безумства – мрамор, бронзу, плазму, облачные виды. Ничего же такого в этом нет, правда? Портретная живопись издревле нуждалась в меценатах.

– Бог мой, только не здесь!

Беатрис посторонилась, пропуская лакея с застеленным шелком подносом. Когда он прошел, она все же ответила мне:

– Заказать себе портрет в небесах из воздуха и солнца – конечно, от этого за версту несет тщеславием… да и кое-чем похуже.

– Что может быть хуже? – поддел ее я. – Вы прямо тень на плетень наводите.

– Я скажу вам, что может быть хуже. – она закатила глаза. – Но только через месяц, когда истечет срок моих соглашений с этой женщиной. Итак, где ваши друзья?

– Да вон же они! – Я указал на небо над озером.

Три планера повисли в раскаленном воздухе, мимо них проплывали клочья облачной ваты, растворяясь в дымке. Они следовали за дюноходом, приближавшимся к причалу и вздымавшим шинами облака вишневой пыли. За рулевым сидела Леонора Шанель в брючном костюме из желтой кожи аллигатора, ее седые волосы были убраны под черную повязку из рафии. Пока рулевой швартовал судно, Ван Айк и Мануэль устроили импровизированное представление, придавая форму обрывкам облачной ваты в сотне футов над озером. Первый вылепил орхидею, затем – сердце и губы, а второй – голову попугая, мышек-близнецов и буквы ЛШ. Пока скульпторы кружились и пикировали, иной раз даже задевая крыльями воду, Леонора стояла на набережной и вежливо салютовала взмахом руки каждой из этих облачных диковин.

Вскоре они приземлились на набережной. Леонора, похоже, ждала, что теперь и Нолан возьмется за одну из туч, но он только метался вверх и вниз над озером, словно усталая птица. Наблюдая за этой странной госпожой Западной Лагуны, я подметил, что она глубоко погрузилась в какие-то свои мысли. Ее взгляд был прикован к Нолану, и она не обращала внимания на окружающих. Воспоминания, каравеллы без парусов, пересекли темные пустыни ее выгоревших, безучастных глаз.

Позднее тем же вечером Беатрис провела меня через французское окно библиотеки. Леонора встречала гостей в платье из органди и сапфиров, открывающем плечи и груди, сверкавшие в ажурной броне драгоценностей. Я осмотрел коллекцию портретов, собранную на вилле, и насчитал их больше двадцати: от величественных парадных в гостиной – на одном была подпись Аннигони[33], на другом – президента Королевской академии – до фантастических этюдов Дали и Фрэнсиса Бэкона в столовой и баре. Где бы мы ни проходили, отовсюду – из альковов, украшенных мраморными полуколоннами, из узорных рамок на каминных полках, даже со стенных росписей на лестнице – на нас смотрело одно и то же отстраненное, красивое холодной красотой лицо. Этот чудовищный нарциссизм, похоже, служил оплотом для Леоноры – единственным спасением в ее бесконечном акте эскапизма.

В студии на крыше я увидел большую картину, блестевшую свежим лаком. Это была явная пародия на сентиментализм светских портретистов: нежнолубоватые тона, поворот головы нарочито манерный. Но под всем этим внешним гламуром Леонора была показана мертвой Медеей: дряблая кожа под правой щекой, обтянутый лоб и стиснутый рот придавали ей окоченелый вид. При фотографической точности портрет выглядел жутковатым шаржем.

Я глянул на подпись.

– Нолан! Боже, вы были здесь, когда он это писал?

– Я здесь всего два месяца… Это было до меня. Она не пожелала вставлять его в раму.

– Неудивительно. – я подошел к окну, поглядел вниз на прикрытые маркизами окна спален. – Значит, он жил здесь. А тот ангар у Д-Коралла оставил.

– Но зачем Леонора опять пригласила его? Она же, должно быть…

– Чтобы он опять сделал ее портрет во все небо. Похоже, я лучше знаю ее натуру, чем вы, Беатрис.

Мы вышли из библиотеки и прошли мимо прилавков с коктейлями и канапе туда, где Леонора встречала своих гостей. Рядом с ней стоял Нолан, одетый в костюм из белой замши. Время от времени он поглядывал на нее сверху вниз, словно забавляясь мыслями о тех причудливых возможностях, какие самовлюбленность хозяйки банкета может предоставить его мрачному юмору. Леонора держала его за локоть. Обрамленные диамантами глаза делали ее похожей на варварскую жрицу. Груди, окованные контурными драгоценностями, под этой броней напоминали пару нетерпеливо свернувшихся змей.

Ван Айк представился, слишком уж низко поклонившись. За ним подошел Мануэль – среди обилия смокингов ему явно было нервозно, и он потешно вертел уродливой головой.

Губы Леоноры презрительно скривились, она смерила взглядом мою негнущуюся ногу.

– Ты, Нолан, окружаешь себя калеками – нравственными или физическими. Этот вот карлик… он что, тоже умеет обращаться с планером?

Малыш Мануэль уставился на нее во все глаза – мокрые, как растоптанные астры.

Часом позже мы приступили непосредственно к представлению. Огромные облака, залитые золотом солнца, садящегося за горный хребет, нависали над Лагуной, напоминая золоченые рамы наших будущих картин. Планер Ван Айка поднялся по спирали к кромке первого облака, замер ненадолго – и набрал еще высоту, подбрасываемый турбулентными восходящими потоками.

Когда обрисовались лоб и скулы, гладкие и безжизненные, точно из пены, гости на веранде зааплодировали. Через пять минут, едва планер Ван Айка спустился к озеру, я твердо решил, что тут Чарльз превзошел себя. Облитый светом софитов, сопровождаемый аккордами увертюры к «Тристану» – репродукторы были поставлены на склоне аваншельфа, – портрет Леоноры величаво плыл над нами, сыпля мелким дождиком. Мне казалось, что он раздувается от всей здешней помпезности, как гигантский воздушный шар. Облако попалось удачное: до самой береговой линии оно сохраняло форму, а потом сразу расплылось в вечернем воздухе, словно чья-то раздраженная рука смахнула его с небосклона.

Малыш Мануэль, взлетев, закрутился вокруг темной тучи, будто уличный шалопай кругом старой сварливой матроны. Он метался в разные стороны, как будто не мог решить, что делать с этой непредсказуемой колонной холодного пара, потом начал вырезать контуры женской головы. Кажется, никогда прежде я не видел его в таком замешательстве. Когда он закончил, снова раздались аплодисменты, но вскоре они сменились хихиканьем и игривыми замечаниями. Облако, превращенное в изящный образ Леоноры, начало крениться, вращаясь в колеблющемся воздухе. Челюсть удлинилась, застывшая улыбка стала казаться идиотской. Через минуту гигантская голова Леоноры Шанель повисла над нами вверх тормашками.

Я сообразил отвести софиты, и внимание зрителей обратилось к чернокрылому планеру Нолана, взлетевшему к вершине нового облака. Клочья белой ваты кружились в темнеющем воздухе, мелкий дождь скрывал до времени его двусмысленное творение.

К моему удивлению, портрет вышел очень похожим. Взрыв рукоплесканий, несколько тактов из «Тангейзера» – и софиты озарили элегантную голову.

Стоя среди гостей, Леонора подняла бокал в честь Нолана.

Озадаченный его благородством, я пригляделся к небесному лицу и все понял. Именно точность заключала в себе жесткую иронию. Обращенная вниз линия рта, вздернутый, чтобы натянуть кожу на шее, подбородок, дряблое местечко под левой щекой – все было передано в облаке с той же убийственной дотошностью, что и на той картине в мастерской.

Гости толпились вокруг Леоноры, поздравляя ее с удачным шоу. Она же не отводила глаз от облачного портрета, словно увидела себя впервые. На висках ее выступили вены.

Вскоре голубые и розовые фейерверки затмили плывущий над озером двусмысленный образ.

Незадолго до рассвета мы с Беатрис Лафферти шли по пляжу, наступая на шелуху от выгоревших фейерверков. На опустевшей веранде в лучах фонарей блестели неубранные пластиковые стулья. Едва мы дошли до ступеней, наверху раздался звон стекла и женский возглас. Французское окно с треском растворилось, мужчина в белом костюме бегом пересек веранду.

Едва Нолан исчез в темноте, в освещенный проем вступила и Леонора. Устремив взор в темные облака, клубящиеся над виллой, она рассеянно обрывала одной рукой прилаженные к коже вокруг глаз драгоценности; они падали на плиты пола и слабо вспыхивали у ее ног. Из-под эстрады вдруг ужом вывернулся Малыш Мануэль и быстро пробежал прочь на своих кривых ногах, во тьму.

За воротами взревел мотор. Леонора повернулась и медленно пошла в дом, поглядывая на свои изломанные отражения в осколках стекла. Она встала, когда высокий блондин с холодными и жадными глазами шагнул ей наперерез из-за поющих статуй, стерегущих темную библиотеку. Потревоженные, те отозвались тихим скулежом. Ван Айк неспешно двинулся навстречу Леоноре, и статуи подхватили и усилили ритм его шагов.

Следующему нашему выступлению суждено было оказаться последним.

Всю вторую половину дня, пока не прибыли гости, озеро было окутано тусклым светом – а за плоскогорьем громоздились титанические ярусы грозового нимба, состоящие из туч, черных и недружелюбных. Для ваяния эти монстры явно не годились.

Ван Айк не отходил от Леоноры. Когда я разыскал Беатрис, она хмуро смотрела вслед дюноходу, неровно идущему по озеру. Предгрозовые шквалы трепали и дергали паруса.

– Что-то не вижу ни Нолана, ни Мануэля, – сказала она. – А представление начинается уже через три часа.

Я взял ее за руку.

– Представления тут уже ни к чему. Когда ты здесь закончишь, Беа, приезжай ко мне, к Д-Кораллу. Я научу тебя ваять из облаков.

Ван Айк и Леонора сошли на берег через полчаса. Пилот прошел мимо меня как мимо пустого места; хозяйка торжества прижималась к его плечу. Дневные украшения на ее лице ярко вспыхивали, разбрасывая резкие отблески по всей веранде.

К восьми, когда начали съезжаться гости, Нолана и Мануэля все еще не было. В ореоле электрического света веранда стала теплее и уютнее, но черные громады туч нависали над нею, словно крылья гигантской недоброй птицы. Я поднялся по склону к тому месту, где были привязаны планеры. Их крылья трепетали на ярящемся ветру.

Не прошло и полминуты после подъема в темнеющие небеса, как Чарльз Ван Айк – на фоне огромного шпиля из грозовых туч сущий карлик – уже летел к земле. Планер трепало бешеным потоком воздуха. Он воспарил на пятьдесят футов над виллой и оседлал идущие от озера термальные потоки, проходящие в стороне от зловещей широкой облачной амбразуры. Вот он снова взмыл ввысь… Пока Леонора и ее гости наблюдали со своих мест, планер пролетел у них над головами в облаке пара, а затем рухнул в озеро со сломанным крылом.

Я направился к Леоноре. На балконе стояли Нолан и Мануэль, наблюдая, как Ван Айк поднимается из засыпанного песком кокпита в трехстах ярдах от нас.

– Зачем было приходить? – спросил я Нолана. – Ты уж не летать ли сегодня собрался?

– Нет, – процедил он, не вынимая рук из карманов. – Потому и пришел.

Леонора блистала в вечернем туалете из павлиньих перьев, веером развернувшихся у ее ног. Сотни павлиньих глаз, безумно перемигивающихся в предгрозовом наэлектризованном воздухе, облекали ее тело синепламенной кольчугой.

– Мисс Шанель, – сказал я извиняющимся тоном, – погода нелетная. Сейчас будет буря!

Она кинула на меня встревоженный взгляд.

– А рисковать за те немалые деньги, что я плачу вам, вы, я гляжу, не намерены?

– Для таких облаков мне нужен Микеланджело на крыльях!

– А что Нолан? Тоже в коленках слаб?

Она почти выкрикнула его имя. Когда это произошло, Нолан уставился на нее, затем повернулся к нам спиной. Обстановка над Западной Лагуной изменилась. Половину озера заволокла тусклая пелена.

Кто-то дернул меня за рукав. Я опустил взгляд: Малыш Мануэль уставился хитрыми детскими глазами снизу.

– Майор, уж я-то смогу! Дай-ка планер!

– Мануэль, брось, ради всего святого! Ты разобьешься!

Но храбрый Малыш уже проскочил между золочеными стульями. Леонора вздрогнула, когда он бесцеремонно дернул и ее за руку.

– Мисс Шанель! – Мануэль смущенно улыбнулся. – Я вырежу для вас статую! Прямо сейчас, из большой грозовой тучи – каково, а?

Она смотрела на него сверху вниз, не отвечая. Казалось, ее и отталкивает, и дразнит простодушие маленького горбуна. Он пожирал ее взглядом, нисколько не стесняясь сотни холодных глаз ее павлиньего шлейфа.

Ван Айк, хромая, ковылял от погибшего планера к вилле. Я догадывался, что Мануэль решил потягаться с белокурым тевтоном.

Леонора поморщилась, словно сглотнула какую-то ядовитую слизь.

– Майор Паркер, велите своему… – Она взглянула на темное облако, клубящееся над плоскогорьем, словно извержение какого-то злобного вулкана. – хотя, нет! Поглядим, на что годен этот лилипут.

Она вдруг просияла над Мануэлем своей ослепительной улыбкой:

– Ну, давай, малыш, давай! Посмотрим, что ты сможешь изваять в урагане!

На мгновение мне показалось, что в ее сверкающем драгоценностями лике проступили очертания оскаленного черепа.

Под звуки смеха Леоноры Нолан метнулся через веранду; павлиньи перья хрустнули под его каблуками, но перехватить Мануэля не успел. Ужаленный насмешкой госпожи, тот с быстротой песчаного краба скользнул по склону. А на веранде уже собирались зрители.

Полосатый желто-оранжевый планер набрал высоту, поравнялся с тучей. В пятидесяти ярдах от ее темных валов внезапный вихрь ударил машину, но Мануэль выровнялся и начал ваять. По песку у наших ног забарабанил дождь. Вырисовалось женское лицо – адские очи горели из сквозных прорех в туче, рот темным пятном кривился в шевелящейся облачной массе…

Нолан, подбегая к своему планеру, громко вскрикнул. Мануэля подхватил восходящий поток – и вознес высоко над тучей. Борясь с непогодой, его планер устремился вниз и снова врезался в облачный фронт, чья колоссальная масса вдруг разомкнулась, дрогнула как бы в чудовищном спазме и заглотила машину. В молчании мы смотрели, как размочаленный планер крутит в чреве грозы. Куски фюзеляжа разлетались в стороны, пронзая глумящиеся черты гигантского лица. Когда планер рухнул в воду, это лицо уже корчилось в агонии. Его перекрутило, рот оторвался, глаз лопнул, щеки и лоб отплывали в разные стороны. Новый шквал смешал их.

С небес, ярко освещенных софитами, все еще сыпались обломки планера.

Мы с Беатрис объезжали на дюноходе озеро, разыскивая Мануэля.

Зрители, ставшие свидетелями гибели как скульптора, так и его творения, потеряли вкус к представлению; общество спешно разъехалось. Берег опустел буквально за несколько минут. Леонора равнодушно глядела вслед отъезжающим, стоя рядом с Ван Айком среди неприбранных столов.

Беатрис молчала. На песке тут и там валялись обломки планера: клочья парусины, размочаленные стойки, перепутанные рулевые тяги. В нескольких ярдах от кабины я нашел Малыша Мануэля. По-детски удивленные глаза смотрели в небо с бледного, залитого кровью лица, крохотное тело сжалось в комок, напоминая утонувшую обезьянку.

Я молча отнес его к дюноходу.

– Рэймонд! – Беатрис показала куда-то на берег.

Тучи сгустились уже над всем озером, первые вспышки молний целили в холмы позади дома. В наэлектризованном воздухе вилла, казалось, утратила всю пышность. В полумиле от нас по долине шел смерч, опустив свой пульсирующий хобот к озеру.

Грозовой шквал опасно качнул дюноход на рессорах.

– Рэймонд! Там Нолан… он идет вместе с бурей!

Тут и я различил чернокрылый планер, чертивший круги под чудовищным грибком смерча. Нолан уверенно вел машину у самой воронки, не отставая от гиганта, словно рыбка-лоцман возле огромной акулы. Казалось, что он гонит торнадо прямо на виллу Леоноры.

Через двадцать секунд смерч обрушился на здание, и я сразу потерял Нолана из виду. Вилла будто взорвалась, черный вихрь поломанных стульев и разбитых кирпичей взошел над крышей. Мы с Беатрис бросились прочь от дюнохода и скатились по песчаному склону. Когда центрифуга смерча двинулась прочь, сливаясь с грозовым небом, шквал черного цвета еще висел над разгромленной виллой, обломки порывались снова взлететь. Вокруг носились клочья картин и перекрученные павлиньи перья…

Только через полчаса мы осмелились подойти к вилле. Веранда была завалена битой посудой и обломками мебели. Я долго не мог найти Леонору Шанель – зато лицо ее попадалось чуть ли не на каждом шагу: картины с резким профилем валялись тут и там на влажных плитках. Ее загадочная улыбка, кружась, слетела на меня откуда-то сверху и обернула мою увечную ногу.

А сама она лежала среди разбитых столов у эстрады, увитая окровавленным холстом будто саваном. Лицо было перекошено и разбито, как у того портрета, что Мануэль пытался вырезать в туче.

Ван Айка мы нашли в лоскутах навеса. Он повис в путанице проводов, захлестнутый за шею гирляндой лампочек. Провода каким-то чудом не оборвались, по ним с перебоями шел ток, и лампочки расцвечивали мертвое лицо висельника разноцветными бликами.

Я склонился над перевернутым «роллс-ройсом», потом обнял Беатрис за плечи.

– А Нолана нет… не видно ни куска от его планера.

– Несчастный… Рэймонд, ведь это он привел сюда смерч! Он как-то управлял им…

По мокрой веранде я вернулся к телу Леоноры Шанель и накрыл его кусками холстов – ее же растерзанными лицами.

Мы с Беатрис уехали в студию Нолана, в пустыню у Д-Коралла. Мы ничего больше не слышали о Нолане и никогда не поднимались в воздух. Слишком много плохого помнит это небо.

Три месяца назад случайный проезжий, заметив ветшающие за студией планеры, остановился у Д-Коралла и зашел к нам. Он рассказал, что видел над Ред-Бич планериста, вырезавшего где-то в стратосфере изображения драгоценных камней и детских лиц. Как-то раз загадочный скульптор вырезал голову карлика.

Выходки как раз в духе Нолана – значит, он вырвался тогда из смерча?

Или все же нет и призраки существуют?

По вечерам мы с Беатрис сидим среди поющих статуй, внимая их голосам и глядя, как легкие облака собираются над Кораллом. Мы ждем, что ветер принесет сюда человека в темнокрылом планере – или теперь он будет раскрашен карамельными полосами? – и явит нам изваянных в облаках единорогов и морских коньков, лилипутов, драгоценные камни и беспечные детские лица…

1966