В канун дня летнего солнцестояния в городок на юго-западе, где я отдыхал, наведался маленький цирк. За три дня до этого в центральный парк привезли аттракционы – колесо обозрения, карусели, тиры и палатки с надписями «Узнай судьбу» и «Выиграй сахарную вату». Парк занимали каждое лето, так что цирку пришлось довольствоваться пустырем у реки, позади складов.

Близился вечер, и я бродил по городу – над морем огней высилось колесо обозрения, молодежь раскатывала на каруселях или гуляла рука об руку по мощеным мостовым. За пределами зоны оживленности город казался неестественно тихим – до самых берегов реки. Мне нравились эти одинокие хождения по городу, от одной тени к другой, мимо темных витрин закрывшихся магазинов. Канун дня летнего солнцестояния казался временем не для праздников, а для дум и внимательного созерцания меняющейся природы. Когда я прошел мимо темных речных вод, лентой вившихся через город, и углубился в начавшийся за дорогой лес, показалось, что там, на лоне природы, кто-то в спешке готовится к прибытию чего-то. Деревья будто бы осторожно шевелили корнями под землей – говорят, такое бывает перед шабашами.

Возвращаясь после прогулки через мост, я зацепил взглядом маленький передвижной цирк. Караван, подогнанный к мосту по рукаву дороги, насчитывал всего-навсего пять или шесть повозок с высокими стальными клетками, передвигаемыми старыми и изможденными тягловыми лошадьми. Молодая женщина на сером жеребце возглавляла процессию. Встав посреди моста, я оперся на ограду и стал смотреть, как караван выползает на набережную. Потянув за узду, женщина остановила жеребца и бросила украдкой взгляд через плечо на сгрудившиеся позади повозки. И вот процессия принялась одолевать мост. Ничего сложного из себя пологий подъем не представлял, но лошадям на подкашивающихся костлявых ногах он дался нелегко – так что у меня было предостаточно времени, чтобы во всех подробностях разглядеть этот чудаковатый караван, позже послуживший предметом множества размышлений.

Торопя припадающего то на одну, то на другую ногу жеребца, женщина поравнялась со мной. Тогда она показалась мне молодой, но потом я понял, что возраст ее отражения в моих глазах определялся, скорее, настроением, как ее, так и моим. Я видел ее несколько раз, и порой она казалась мне девчонкой лет двенадцати, с острыми скулами и безвольным подбородком, а иногда – женщиной в летах, чьи седые волосы и дряблая кожа не могли скрыть ту смертную маску, что в итоге украшает всякое чело.

Тогда, на мосту, я дал ей лет двадцать от роду, посчитав, что передо мной – дочь владельца затрапезного цирка. Жеребец вяло протрусил мимо меня, и всполохи огней аттракционов вдалеке легли на решительно поджатые губы наездницы. Красивой ее вряд ли можно было назвать, но своеобразной причудливой привлекательностью – безотчетной, но совершенно очевидной, несмотря на видавшую виды одежду и жалкие жизненные обстоятельства, – она обладала. Проезжая мимо, она скользнула по мне взглядом спокойных глаз, отметив какую-то неощутимую точку на моем лице.

За нею последовали шесть повозок с массивными клетками. Лошади на последнем издыхании одолели подъем моста, и за толстыми прутьями решеток я углядел в углу каждой клетки что-то вроде миниатюрного загона, а на полу – солому. Самих животных было не видать – наверное, так оголодали в дороге, что сейчас только и спят. Замыкал процессию еще один член труппы – как выяснилось, он же и последний: карлик в кожаной куртке.

Я побрел вслед за запоздалым цирком, раздумывая, не имеет ли он отношение к аттракционной компании, обосновавшейся в центральном парке. Но когда перед мостом весь караван нерешительно замер, молодая женщина принялась озираться по сторонам, а карлик сгорбился в тени последней клетки, я понял, что сверкающим огням и колесу обозрения они чужды. Казалось, даже лошади, сбившись с поступи и воротя морды от переливчатого сияния, ощущали здесь себя посторонними.

Выждав паузу, караван тронулся по узкой прибрежной дороге. Колеса постоянно соскальзывали с поросшей травой кромки, повозки качались туда-сюда. Вскоре показался пустырь, отделявший портовые склады от небольшой россыпи домов под мостом. Со стороны пустырь освещал одинокий мачтовый фонарь. Уже совсем стемнело, и этот клок земли показался мне отчужденным от всего на свете – даже близость реки не влияла на него, не вносила оживление.

Дернув узду, женщина свернула с дороги – вслед за серым жеребцом караван пересек пустырь и остановился у высокой складской стены. Очутившись в тени, лошади как-то приободрились. Спрыгнув с последней повозки, карлик засеменил к голове вставшей процессии. Спрыгнула наземь и молодая женщина.

Я тем временем неспешно шагал по линии берега, чуть в отдалении. Труппа, немногочисленная и странная, заинтересовала меня – теперь, по прошествии времени, мне кажется, что спокойный взгляд, брошенный женщиной на мосту, мог зацепить меня куда сильнее, чем виделось тогда. В любом случае, меня смущала кажущаяся бессмысленность их существования. Нет ничего тоскливее затрапезного зверинца, а этот смотрелся таким бедным и замороченным, что о прибыли явно оставалось только мечтать. Но кто эта женщина – и кто этот карлик? Неужто они думают, что кого-то завлечет мрачный пустырь, что кто-то захочет посмотреть на их скрытных зверей? Может, их цель – доставить состарившийся зверинец на усыпление и тут они просто решили остановиться на ночлег?

Но женщина и карлик стали расставлять повозки типичным цирковым кругом – она потянула за поводья, он, проскочив у нее за спиной, стал хлопать лошадей кожаной шляпой по бокам. Клячи, пусть и с трудом, повиновались, и минут через пять на пустыре образовалось более-менее ровное кольцо. Дело было сделано, кляч распрягли и свели к реке – там они сразу принялись тихо щипать росшую под копытами жухлую траву.

Из клеток послышался шорох соломы, мелькнули несколько неясных теней. Карлик по лесенке вскарабкался в фургон и зажег лампу над видневшейся через дверной проем печкой. Назад он спустился с жестяным ведром в руках. Обходя караван, он разливал воду по поилкам и шваброй пропихивал в глубь клеток.

Женщина двинулась следом, но, видно, животные в клетках занимали ее ничуть не более карлика. Когда тот убрал ведро, она приставила к боку фургона лестницу. Карлик забрался на крышу и снял туго свернутые афиши. Распутав завязки, он переставил лестницу к первой клетке, вскарабкался наверх и стал крепить плакат.

В тусклом свете уличного фонаря я различал только выцветший за давностью лет цветочный орнамент в классическом ярмарочном стиле; надпись же была совершенно неразборчива. Я подошел поближе; когда под ногами у меня захрустел измельченный шлак пустыря, женщина обернулась. Карлик прикреплял последнюю афишу, а женщина придерживала лестницу и не сводила с меня взгляда. Вероятно, в позе ее было что-то охранительное по отношению к суетящейся наверху фигурке, но теперь она казалась гораздо старше, чем когда появилась со своим зверинцем на городской окраине. В тусклом свете волосы ее стали почти седыми, а оголенные до плеч руки – изможденными и морщинистыми. Когда я поравнялся с первой из клеток, женщина проводила меня взглядом, будто пытаясь проявить заинтересованность к моему возникновению на сцене.

Что-то там, наверху, на лестнице, не заладилось – карлик уронил афишу, и та, шелестя, спланировала к ногам женщины. Молотя воздух коротенькими ручками и ножками, он соскочил с лестницы и, восстанавливая равновесие, закачался, словно волчок; затем поднял шляпу, отряхнул о голенища сапог и опять стал взбираться на лестницу.

Женщина придержала его за руку и сдвинула лестницу вдоль клетки, пытаясь найти положение поустойчивей. Повинуясь неожиданному импульсу и чувствуя какое-то необъяснимое участие к этим двоим, я шагнул вперед.

– Давайте помогу! – вызвался я. – У меня, может быть, получится достать до верха. Давайте афишу…

Карлик замер в неуверенности, изучая меня страдальческим взором. Вроде бы он хотел согласиться на мою помощь, но стоял со шляпой в руке и молчал, будто говорить ему мешал некий пока что непреодолимый кастовый порог.

Впрочем, женщина кивнула на лестницу. Когда я приставил ее к клетке, она отвернулась и стала разглядывать лошадей, лакомящихся жухлой травой на берегу реки.

Я вскарабкался на лестницу, и карлик протянул мне афишу. Верхний край ее я придавил двумя половинками кирпичей, специально оставленными на крыше клетки, и попытался прочесть, что написано на потрепанной фанере. Кое-как мне удалось расшифровать два слова: «Поразительное Зрелище». К животным афиши явно не относились никак и были не то стащены из какого-то другого цирка, не то и вовсе найдены на свалке. Вдруг в клетке подо мной что-то зашуршало. Я дернулся посмотреть, но опоздал: животное, бледное и приземистое, разворошило солому и опять скрылось из виду.

Не знаю, испугал я зверя или же своей панической реакцией тот хотел предупредить меня о какой-то опасности, но от потревоженной соломы поднялся едкий и неуловимо знакомый запах. Я спустился с лестницы, но вонь продолжала стоять в носу, и чем слабее делалась, тем хуже воспринималась. Сощурившись, я попробовал вглядеться в проем загона в дальнем углу клетки, но там было слишком темно, да и соломы навалом.

Женщина и карлик кивнули мне, когда я отвернулся от лестницы. Никакой враждебности в них я не ощущал; карлик даже явно собирался поблагодарить меня. Рот его несколько раз безмолвно открылся и закрылся, и почему-то у меня возникло ощущение, что установить со мной контакт выше их сил. Женщина стояла спиной к фонарю, и лицо ее, смягченное окружающей темнотой, казалось теперь маленьким и едва сформировавшимся, словно у ребенка.

– Все готово! – шутливо щегольнул я и уточнил: – Хорошо ведь смотрится, правда?

Когда ответа не последовало, я оглянулся на клетки. У нескольких домиков в глубине виднелись бледные, размытые тени; максимум, что можно было сказать о них, так это то, что они сидели.

– Когда вы открываетесь? – спросил я. – Завтра?

– Мы уже открыты, – ответил карлик.

– Уже?

Сомневаясь, шутит он или нет, я начал было показывать на клетки, – но ответ, очевидно, следовало понимать буквально.

– То есть вы только на один вечер. – я лихорадочно выдумывал, что бы еще сказать; они явно были готовы стоять так бесконечно. – И когда уезжаете?

– Завтра, – негромко ответила женщина. – Утром мы должны будем исчезнуть.

Словно сговорившись, они синхронно двинулись убирать импровизированную арену, сгребая в сторону обрывки газет и прочий мусор. В конце концов я ушел, по-прежнему недоумевая, что тут понадобилось этому жалкому зверинцу; тем временем женщина и карлик закончили с приборкой и заняли места между клетками, ожидая первых посетителей. Я замедлил шаг на берегу, возле тихо пасущихся лошадей. Иноходцы казались столь же призрачными, сколь и женщина с карликом. «Что за безумная логика, – подумал я, – привела их сюда, когда в центральном парке уже развернулся целый парад аттракционов, бесконечно больше и завлекательнее?»

При мысли о животных мне вспомнился специфический запах, витавший около клеток, подспудно неприятный, но точно хорошо знакомый. Почему-то у меня возникло убеждение, что ключ к разгадке кроется именно в запахе. От лошадей же приятно веяло по'том и отрубями. Опустив головы в прибрежную траву, они неторопливо двигали челюстями, и глаза их, отражающие свет фонаря, казалось, скрывали от меня какую-то тайну.

Я направился обратно к центру города и, выйдя к мосту, с облегчением увидел вращающееся над крышами колесо обозрения, расцвеченное огнями. Все-таки карусели и комнаты смеха, тиры и «Тоннель любви» относились к знакомому миру; даже ведьмы и вампиры, изображенные на стенках «Комнаты страха», узнавались и принимались. А эта женщина – молодая ли? – и ее карлик прибыли из неведомых краев, из ничьих земель, где ничто не имело смысла. Ни намека на смысл. Эта непостижимость их мотивов больше всего тревожила меня.

Я потолкался в бурлящей между павильонами толпе и вдруг решил прокатиться на колесе обозрения. Пока ждал своей очереди вместе с группкой молодежи, над головой у нас плавно кружились подвешенные к ободу колеса гондолы, и казалось, будто вся гремящая вокруг музыка и сверкающие огни зачерпнуты ими из звездного неба.

Я забрался в освободившуюся гондолу, на противоположном сиденье устроились молодая женщина с дочкой, и через несколько секунд мы уже поднимались в испещренное огнями небо, а под нами открылась панорама парка. Полный оборот колесо делало за две-три минуты; все это время мы с соседками по гондоле занимались тем, что, перекрикивая шум ветра, наперебой показывали друг другу знакомые городские достопримечательности. Когда мы достигли самой верхней точки, колесо замедлило вращение – внизу происходила смена пассажиров, – и лишь тогда я заметил мост, совсем недавно мной пройденный. Проследив взглядом течение реки, я увидел единственный уличный фонарь, тускло освещавший пустырь у пакгаузов, где бледная женщина и карлик развернули свой цирк. Наша гондола дернулась и начала спуск; в последний момент я углядел в разрыве между крышами смутные силуэты двух повозок с клетками.

Через полчаса, когда парк начали закрывать, я снова направился к реке. По улицам рука об руку прохаживались горожане – но когда уже показались склады, то в мощенном брусчаткой проулке, петлявшем между прибрежными домиками, не оставалось, кроме меня, фактически ни души. Потом возник уличный фонарь и круг повозок за ним.

К моему удивлению, несколько человек действительно пришли взглянуть на зверинец. Я остановился под фонарем и присмотрелся к двум парам, расхаживавшим между клетками в попытках распознать животных. Время от времени тот или иной из мужчин приближался к прутьям вплотную; тогда спутница его отшатывалась в притворном испуге, и раздавался взрыв хохота. К четверым посетителям присоединился пятый; шагнув к клетке, он просунул руку сквозь прутья, набрал горсть соломы и швырнул в сторону загона – но животное упорно отказывалось вылезти на свет. Обход они продолжали уже впятером.

Тем временем женщина и карлик молча оставались в стороне. Женщина стояла у ступенек фургона и смотрела на посетителей с таким видом, будто ей совершенно безразлично, есть они тут или нет. У карлика тень от шляпы скрывала лицо; он терпеливо выжидал на противоположном конце арены, переходя с места на место по мере продвижения посетителей. Он не держал ни коробки для пожертвований, ни рулона билетиков; судя по всему, вход был бесплатный.

Необычная атмосфера места, похоже, передалась посетителям – или, может, им стало досадно, что зверей никак не выманить из клеток. Один из мужчин сперва попытался прочесть афиши, а затем принялся стучать тростью по прутьям клетки. Потом они как-то вдруг потеряли интерес ко всей затее и отправились прочь, даже не оглянувшись на женщину с карликом. Проходя мимо меня, мужчина с тростью скорчил гримасу и помахал перед носом ладонью.

Я подождал, пока они скроются из виду, и тогда подошел к клеткам. Похоже, карлик меня помнил – по крайней мере, он не пытался уйти в тень, а смотрел на меня своими блуждающими глазами. Женщина села на ступеньки фургона и уставилась на пустырь, глядя перед собой по-детски устало и бездумно.

Я заглянул в одну-две клетки. Животных видно не было, но запах, спугнувший предыдущих посетителей, ощущался вполне явственно. В ноздрях закололо от знакомой едкой вони. Я подошел к женщине.

– У вас были посетители, – произнес я.

– Немного было, да, – ответила она. – Всего-то с пяток человек.

Я собирался заметить, что с такими скрытными зверями странно было бы ожидать аншлага, но виноватый вид девушки остановил меня. В неплотно запахнутом вороте халата виднелась маленькая, совсем еще детская грудь, и мне показалось невозможным, чтоб этой бледной молодой женщине поручили руководить столь обреченным предприятием.

– Уже довольно поздно… – проговорил я, изыскивая какой-нибудь утешающий предлог. – К тому же там аттракционы, в центральном парке. И… – Я показал на клетки, – этот запах, вы-то к нему, может, и привыкли, а других отпугивает. Прошу прощения, я не хотел…

Я выдавил улыбку.

– Понимаю, – совершенно невозмутимо отозвалась она. – Поэтому мы так скоро и уезжаем. – кивком она указала на карлика. – Убираемся-то мы каждый день.

Только я собирался спросить, что за животные у них в клетках – запах напоминал мне обезьянник в зоопарке, – когда с реки донесся шум голосов, и на прибрежной тропинке появилась группа матросов с двумя-тремя девушками. Завидев зверинец, матросы пронзительно заулюлюкали. Взяв друг друга под руки, компания цепью взбежала по травянистому откосу и, громко шурша измельченным шлаком, направилась прямиком к клеткам. Карлик отодвинулся в тень и со шляпой в руке наблюдал за вновь прибывшими.

Матросы вплотную надвинулись на первую клетку и, поддевая друг друга локтями под ребра, вжались лицами в прутья. Несколько оглушительных свистков разрезали воздух, но животное так и не показалось из загона; пьяно пошатываясь и чуть не падая, матросы перешли к следующей клетке.

– Вы что, закрыты? – крикнул один из них женщине, так и сидящей на ступеньках фургона. – Ваша скотинка даже носу не кажет!

Последовал взрыв смеха. Матрос побренчал сумкой одной из девиц и полез в карман.

– Пацаны, ищем мелочь. Где тут билет купить?

Он заметил карлика и швырнул тому пенни. Мгновением позже на голову бедолаги пролился целый медный дождь. Тот заметался, прикрываясь шляпой, но подбирать монеты не стал и пытаться.

Матросы перешли к третьей клетке. Когда выманить животное из домика так и не удалось, они принялись раскачивать повозку из стороны в сторону. Пьяная веселость на глазах начинала уступать место раздражению. Когда я отошел от женщины и направился к клеткам, несколько матросов уже карабкались вверх по прутьям.

В этот момент дверца, шумно звякнув о прутья, распахнулась. Гомон тут же утих. Все отступили, словно ожидая, что из клетки выпрыгнет огромный полосатый тигр. Наконец двое матросов выдвинулись вперед и осторожно протянули руки к дверце. Затворяя ее, один из них заглянул в клетку – и вдруг запрыгнул внутрь. Не обращая внимания на поднявшийся крик, матрос расшвырял ногами солому и заглянул в домик в углу.

– Черт, да тут пусто!

В ответ на этот возглас прозвучал радостный рев. Захлопнув дверцу – странно, но защелка была изнутри, – матрос принялся прыгать по клетке, как бабуин, и громко утробно ухать. Сперва я подумал, что он ошибся, и оглянулся на женщину с карликом. Но те спокойно глядели на матросов; если звери в клетках и были, то, вероятно, никакой опасности не представляли. Потом к первому матросу присоединился второй, и вместе они подтащили загон к самым прутьям; тот был действительно пуст.

Я невольно уставился на молодую женщину. Неужели в этом и заключался весь смысл – что никаких животных не было по крайней мере в большинстве клеток, и что напоказ выставлялась пустота, демонстрируя сущность заточения в чистом виде, со всеми вытекающими двусмысленностями? Может, это абстрактный зоопарк – этакий чудной комментарий на тему смысла жизни? Впрочем, казалось мне, для женщины и карлика это как-то сложно; наверняка существовало какое-нибудь более очевидное объяснение. Может, когда-то животные и были, но постепенно издохли, а девушка с карликом обнаружили, что все равно обязательно хоть кто-нибудь да придет взглянуть на пустые клетки; примерно так же должно притягивать заброшенное кладбище. С течением времени они перестали брать плату за вход, бесцельно мотаясь от города к городу…

Прежде чем я успел довести эту логическую цепочку до конца, сзади раздался громкий выкрик. Задев меня за плечо, мимо пробежал матрос. Обнаружив, что клетки пустые, матросы перестали себя сдерживать и принялись гонять между повозок карлика. Стоило ситуации выйти из-под контроля, женщина поднялась по ступенькам и скрылась в фургоне, а бедный карлик остался один против всех. Ему сделали подножку, он полетел вверх тормашками, и с него сбили шляпу.

Выбежавший передо мной матрос подобрал головной убор и хотел закинуть на крышу клетки. Шагнув вперед, я удержал его занесенную руку, но он вырвался. Карлик тем временем скрылся из виду, а другая группа матросов принялась разворачивать одну из повозок, чтобы столкнуть к реке. Еще двое матросов добрались до лошадей и пытались усадить на них спутниц-девиц. Неожиданно серый жеребец, возглавлявший недавний караван, взбрыкнул и понесся вскачь вдоль по берегу. Все смешалось; я бросился за жеребцом и услышал из-за спины предупреждающий окрик. Копыта выбили глухую дробь по травянистому склону; почему-то я оказался прямо на пути жеребца – тот, услышав женский визг, шарахнулся вбок. Меня ударило по плечу и голове, и я тяжело осел на землю.

Пришел в себя я часа через два на прибрежной скамейке. Высоко над головой висело ночное небо, и город был абсолютно тих – настолько, что с реки доносился далекий плеск волн об устои моста. Я встал и отряхнул с одежды капли росы. Чуть в отдалении из предрассветных сумерек выступали силуэты повозок с клетками; у воды неподвижно застыли лошади.

Судя по всему, решил я, после того как меня сбил жеребец, матросы отволокли меня к скамейке и оставили приходить в себя. Ощупывая голову и плечи, я огляделся, но, кроме лошадей, на берегу не было ни души. Встав со скамейки, я побрел к цирку в смутной надежде, что карлик поможет мне дойти до дома.

Где-то на двадцатом шаге я увидел в одной из клеток движение, и за прутьями мелькнул неясный белый силуэт. Ни карлика, ни женщины поблизости не было – но повозки стояли прежним кругом. Я замер в центре арены и неуверенным взглядом окинул клетки, чьи обитатели наконец-то выбрались из своих домиков. Угловатые серые фигуры были едва различимы в полумраке, но так же знакомы, как и идущий от клеток едкий запах.

За спиной раздался короткий бранный вопль. Я обернулся и встретил холодный взгляд одного из обитателей зверинца. Тот поднял руку и свернул пальцы в непристойный жест.

Словно по сигналу из клеток засвистели и заулюлюкали. Я с усилием мотнул головой, разгоняя туман, и двинулся вдоль них, окончательно удостоверившись в личности их обитателей. Все клетки, кроме самой последней, оказались заняты. Тощие фигуры, не таясь, маячили за прутьями, защищавшими их от меня, и бледные лица отражали тусклый свет фонаря.

В конце концов я все-таки признал эту вонь.

Сопровождаемый оскорбительными возгласами, я двинулся прочь, а разбуженная шумом молодая женщина вышла на ступеньки фургона и молча глядела мне вслед.

1965