Рано-рано поутру светлое марево расползлось по болотным просторам, и тельца убитых птиц-переростков засверкали, словно облака, подсвеченные снизу солнцем. С разлетевшихся по округе перьев стекали капельки кристальной росы. Прогуливаясь по палубе корабля радиолокационного дозора, Криспин вел свою вахту. Трупы птиц набились в ручейки и протоки, некоторые двухмесячной давности. Течение, медленное, но беспрерывное, придало им вид взмокших исполинских подушек.

Вот уже какое по счету утро ему на глаза попадалась старуха, живущая в обветшалом доме у обрыва. Вышагивая по узкой змейке побережья, она порой останавливалась у птичьих тел, распластавших по земле гигантские крылья, и, подолгу примеряясь и выбирая, рвала то одно, то другое перо. Она не шла домой, пока не набирала полную охапку, и о наблюдавшем за ней с капитанского мостика Криспине то ли не догадывалась, то ли не волновалась.

Поначалу он испытывал чуть ли не раздражение при виде этой незнакомки, беззастенчиво ворующей оперение его трофеев. Окрестные берега и болота, окружавшие лагуну, где курсировало дозорное судно, были буквально завалены трупами крылатых монстров, но он все равно мнил этих птиц своими. Когда они, снявшись с гнездовий на северных берегах, прилетели сюда и устроили форменный кавардак, именно он вывел корабль в бой – и почти что в одиночку положил всем им конец. Тела этих тварей, чьи размеры будоражили разум, были превращены в решето его пулями. Почти все они были либо чайками, либо буревестниками. Реже попадались поморники и альбатросы.

Глядя, как старуха бредет по запущенному газону к дому, Криспин стиснул кулаки. В его памяти ожили безумные часы последней азартной битвы, когда он дервишем метался по ржавой палубе, сбитыми в кровь руками тягая к турели ящики с патронными лентами. Это сейчас, когда все они мертвы и их туши усыпали промозглые Норфолкские болота, можно говорить о каком-то там азарте, а тогда, жалкие два месяца назад, когда небо над мачтами потемнело от обилия кровожадных стай, он подумал, опустив руки: «Ну все, нам с Куимби конец». Шести–, восьмиметровые крылья взбивали воздух в тайфуны, и твари вдруг будто по команде стали бросаться вниз, осыпаясь с неба крикливым гневом божьим.

Куимби был недалеким фермерским сынком из Лонг-Рич. Криспин уболтал его занять должность канонира на дозорном судне. Со своими обязанностями парень справлялся неважно, но Криспин был рад даже такому неказистому помощнику. Быть может, именно благодаря ему в тот день он одержал над птичьими ордами победу. Залпом очередей, раскаливших турель добела, он уложил в болото сначала первую, затем и вторую, подоспевшую на помощь со стороны реки волну. Борта корабля над ватерлинией были испещрены вмятинами от ударов их мощных клювов. В самый разгар смертельной битвы крылатые монстры были везде: радар и мачты побелели и дымились от их едких экскрементов, туши прорывались через такелаж и всем весом прикладывались о палубу, а Криспин разворачивал тяжелые стволы от упора до упора и строчил, строчил, строчил. Последняя надежда не раз и не два покидала его, и он беззвучно проклинал управу, бросившую его на этой ржавой посудине один на один с чудовищными алконостами, без поддержки и финансирования, ведь даже службу придурка Куимби он оплачивал из собственного кармана.

Но позже, когда стало казаться, что битва длится уже целую вечность, что птиц в небе меньше не становится, а патроны вот-вот кончатся, алая пелена спала с глаз Криспина, и он увидел, как его горе-канонир победно выплясывает чечетку на заваливших палубу птичьих трупах и, ловко орудуя вилами, сбрасывает их за борт. Сраженные отродья градом осыпались с небес – и он выдохнул: победили-таки. Охваченный боевой лихорадкой, Куимби приволок еще ящик боеприпасов, весь перемазанный в крови и перьях, и Криспин, издавая победные варварские вопли, расправился с жалкими остатками атакующей стаи, подбив «подростков», птиц габаритами поменьше. Добрых полчаса после того, как издохла последняя пернатая бестия, он не отрывался от пулеметной установки, решетя впустую небосвод, осмелившийся бросить ему вызов.

Потом, когда кураж пошел на спад, он осознал, что свидетелем его беспримерной отваги был один лишь несчастный болван Куимби, и даже если этому простаку взбредет в голову поведать о том, как они вдвоем выстояли против крылатых бригад смерти, – кто поверит? Ну, само собой, есть еще та старуха, жительница ветхого дома, но она выходит только тогда, когда ей нужно, – выходит нарушать покой его военных трофеев, угомонившихся в стылых водах лагуны и болот, столь приятных глазу в мертвом виде.

Отослав Куимби обратно на прибрежную ферму ниже по течению, он проводил плоскодонку болвана-деревенщины взглядом. Утлые борта раздвигали раздутые трупными газами туши птиц в стороны. Когда лодка исчезла из виду, Криспин взошел на мостик своего дозорного судна. С груди его свисали крест-накрест пулеметные ленты. «Знай, старуха, – думал он, – если бы не я, не хаживала бы сейчас твоя пыльная душонка там и не дергала бы перья – скорее бы тебя саму ощипали». Но пожилая мародерша никогда не удостаивала его чем-то большим, чем мимолетный равнодушный взгляд, словно оспаривая его триумф. Хотя, скорее всего, собственные поиски на берегу и на лужайке у дома попросту интересовали ее больше, чем Криспин.

На третий день после битвы она вышла во двор вместе с Куимби. Тот потратил весь день, горбатясь на нее и расчищая вверенную ему территорию от птичьих останков. Свалив их горой на массивную телегу, он лично впрягся в оглобли и оттащил груз к яме, вырытой поблизости. Днем позже Куимби выступал уже в роли гребца на шлюпке, а старуха, которой, казалось, было глубоко наплевать на все окружающее, поглядывала из-за его спины на то, как весла расталкивают в стороны туши птиц. Время от времени Куимби, явно следуя ее приказу, ворочал туши острогой, как будто высматривая что-то. По округе ходили слухи, что в клювах у некоторых птиц можно найти самоцветы. Криспин прекрасно знал, что вся эта болтовня попросту антинаучна – просто новая версия старых суеверий.

Прогулки этой старухи вызывали недоумение у Криспина, подсознательно считавшего, что его победа над птицами укротила весь ландшафт, окружавший корабль, и все в нем. Как только она начала собирать птичьи перья, Криспин почувствовал, что она каким-то образом забирает те права, которые должны принадлежать только ему. Рано или поздно, конечно, шакалы, крысы и другие хищники уничтожили бы птиц, но до тех пор он не хотел, чтобы кто-нибудь трогал их. Сразу после битвы он направил краткий, наспех составленный отчет штабному офицеру на пост, до которого отсюда было миль двадцать, и ему хотелось, чтобы до ответа вся перебитая птичья кавалькада лежала там, где упала. Криспин не был контрактником, так что о денежном вознаграждении и думать не смел, но смутные надежды хотя бы на медаль или благодарность у него еще теплились.

Старуха была единственным свидетелем его побед, если не брать в расчет деревенщину Куимби, и Криспину пока не хотелось угодить в немилость. Ее странные маневры не раз наводили его на мысль, что со здравым умом она распрощалась давным-давно. Криспин никогда не замечал, чтобы старуха подходила ближе, чем на триста ярдов, отделявших дозорный корабль от берега, куда она спускалась из дому, но в бинокль ее можно было превосходно разглядеть. Седая, худющая, волосы паклей, кожа болезненно-сухая – старуха расхаживала в своем бесформенном балахоне до колен, подбоченясь мосластыми руками. У нее был вид человека, не вполне осознающего, что давно живет в одиночку, – неопрятный и серый.

Несколько часов подряд Криспин следил, как она расхаживает среди трупов. Прилив каждую ночь прибивал к берегу новую партию, но теперь, когда туши стали гнить, вид их лишь издалека представлялся величественным. Залив, где стоял дозорный корабль, залег через реку от дома, точно напротив. При желании, поднеся бинокль к глазам, Криспин смог бы пересчитать десятки лунок на бледной штукатурке, оставленных его шальными пулями.

К концу прогулки старуха насобирала полную охапку перьев. Вытерев взмокшие руки о пулеметную ленту на груди, Криспин приложился к окулярам. Ее фигура навевала смутное беспокойство – сама по себе напоминая какой-то павлиний скелет. Неужто мадам из белого дома решила, что стала своего рода птицей?

Заняв пост в рулевой, Криспин поправил висевшую на переборке ракетницу. Завтра утром он выйдет еще раз – и выпустит ракету у старухи над головой. Тогда-то она поймет, что все птицы – его собственность и ничья больше, что он унаследовал их по праву! Фермер по имени Хасл, однажды пришедший вместе с Куимби и спросивший Криспина, можно ли сжечь часть птиц и удобрить пеплом землю, – вот он был молодец, он признавал и авторитет, и его моральное право на здешние трофеи.

По обыкновению, Криспин каждое утро тщательно инспектировал судно, пересчитывая ящики с боеприпасами и смазывая пулеметы. Палуба от здешней сырости успела заржаветь и потрескаться, да и сам дозорный корабль медленно, но верно уходил в трясину – в часы прилива Криспин слышал, как вода запускает свои щупальца в трюм сквозь уйму щелей и дырок, оставшихся в тех местах, где повыпадали бортовые заклепки. Но в это утро осмотр вышел так себе: удостоверившись, что турель на мостике не заедает и что возможная атака заплутавших птиц с прибрежных гнездовий будет без проблем отражена, Криспин снова занял свой наблюдательный пост. Старуха была на улице, во дворе – резво вжикала вниз-вверх пилой, снося то немногое, что осталось от маленькой беседки. Порой, устремляя взор к небесам, она внимательно оглядывала темный край облачного фронта, словно опасаясь новой атаки птиц.

Вспомнив о том, что и сам когда-то боялся смерти с неба, Криспин понял, почему его так раздражает собирательница перьев. Чем больше трупов съедал распад, тем больше он хотел сохранить от них хоть что-нибудь. Зачастую он ловил себя на том, что ему едва ли не стыдно смотреть в их огромные, наивно-трагичные глаза. Во многих аспектах все эти птицы заслуживали жалости, нежели страха и презрения, – как сказал один профессор, «жертвы биологического несчастного случая». Экспериментальные стимуляторы роста, направленные на повышение урожайности в Восточной Англии, породили этих крылатых монстров.

Пять лет назад Криспин устроился на ферму поденщиком. Годы, проведенные на военной службе, оказались напрасными, и он попросту не смог найти себе места получше. Он помнил, как распылял над пшеничными полями и фруктовыми садами эту новомодную дрянь – по ночам липкий налет светился в темноте, превращая мирный сельский пейзаж во что-то инопланетное и противное самой природе. Потом на полях стали все чаще попадаться чайки и сороки, полумертвые от забившего их клювы серебристого флюида. Своими руками он спас тогда многих птиц – вычищал им перья и глотки и отпускал у побережья, чтобы им не составило труда вернуться на насиженные места.

Но птицы вернулись к нему самому – через три года. Сначала – гигантские хохлатые бакланы и черноголовые чайки, с размахом крыльев в десять, а то и в двадцать футов, с мощными лапами и клювами, способными насмерть задрать собаку. Они низко кружили над полями, по которым Криспин гонял плуг, замирали в пустоте небес над его головой. Все они будто выжидали чьего-то приказа.

Следующей осенью прибыла вторая волна совсем уж гигантских птиц – воробьев с орла размером, глупышей и чаек, больше напоминавших кондоров. Эти монстры с мощными и широкими, почти как у человека, телами, в часы прибрежных бурь совершали налеты на луга, безжалостно клевали скот, нападали на фермеров и их семьи. Возвратившись по неведомой причине на те самые поля, пища с которых превратила их в чудовищ, они были всего-навсего «первыми ласточками» многомиллионного воздушного нашествия, нависшего над всей страной. Голод вскоре повел их в прямую атаку на людей.

Криспин был слишком занят обороной фермы, на которой жил, чтобы отслеживать ход бедствия, так или иначе затронувшего весь мир. До берега было жалких десять миль, без труда преодолимых по воздуху, и вскоре ферма пала. Перебив скот, птицы атаковали жилые строения. Однажды ночью Криспина разбудил гигантский фрегат, вынесший клювом ставни и сунувший голову в комнату. Схватив вилы, Криспин пригвоздил пернатого дьявола к стене.

В итоге на ферме выжил он один: хозяин, его жена и дети, а также трое других поденщиков были убиты. Похоронив их, Криспин записался добровольцем в патрульную службу. Он пришел к штабному офицеру изрядно потрепанный, со сломанным носом и звездообразным шрамом, вспахавшим щеку, вся его одежда пропиталась кровью насквозь. Понятное дело, ему едва не отказали – офицер видел в его глазах лишь слепое желание отмщения. Однако, подсчитав убитых птиц, устлавших участок вокруг домны для обжига, у которой Криспин держал последнюю оборону, вооруженный одной лишь косой, что была больше его самого, штабной сменил равнодушие на милость. Криспина снарядили винтовкой, и он до конца дня патрулировал опустошенные поля, расхаживая между обглоданных до костей туш свиней и коров и добивая попадавшихся на пути раненых птиц.

В конечном итоге под отчет Криспина перешла ржавая радиолокационная баржа, застрявшая в затхлых водах среди речных плесов и болот – вместе с простофилей Куимби и сумасшедшей старухой, плетущей какие-то варварские ожерелья из перьев.

Целый час, пока ни у дома, ни в саду старухи не наблюдалось движения, Криспин занимался нуждами корабля. Но вот она снова вышла, в этот раз с набитой перьями бельевой корзиной. Придвинув к себе столик для пикников, старуха принялась раскладывать добычу.

Пройдя на корму, Криспин ударом ноги распахнул дверь в камбуз и сощурился в царивший внутри мрак:

– Куимби, ты тут?

Отсыревший камбуз стал дурачку чуть ли не вторым домом. Время от времени Куимби возвращался по собственной воле на сторожевик, видимо, желая поучаствовать в еще одной схватке с птицами-мутантами.

Не дождавшись ответа, Криспин закинул на плечо винтовку и пошел к трапу. Все еще глядя на противолежащий берег, он оправил на груди пулеметные ленты и ступил на ржавую ступень – первую из многих, сбегавших к пришвартованному внизу катеру.

После нескольких бесплодных попыток провести катер через ковер мертвых птиц, Криспин заглушил мотор и ухватил острогу. Птичьи туши весили немало. Лежа вповалку, они сцепились крыльями, запутались в сброшенных с палубы веревках. Острога ворочала их с трудом – елееле удавалось расчистить себе путь из залива.

Криспину вдруг вспомнились слова штабного офицера. Тот сказал ему, что ближайшие родственники птиц – рептилии, следовательно, птицы отчасти должны разделять их вроде как эволюционную неприязнь к млекопитающим. Забавно, но теперь, омытые стылой водой, именно млекопитающих убитые твари и напоминали – дельфинов, если говорить точно. Каждая клювастая морда несла свое, уникальное выражение, до ужаса роднившее ее с лицом человека. Продвигаясь к суше, Криспин думал, что его недавние злостные враги – неведомое племя крылатых людей, движимое не свирепостью и не глухим к мольбам инстинктом, а неким Роком, неотвратимым и непознаваемым. Среди редких деревьев и на зеленой траве, пробившейся на прогалинах, белели их крылья. Весь пейзаж напоминал поле битвы богов, а птицы – падших ангелов.

Криспин причалил лодку, оттолкнув с пути завал из мертвых птиц у самой отмели. Они лежали на чистом песке, словно уснувшие, и солнечный свет падал на их десятифутовые тела, отсвечивал в полузакрытых глазах. Незнамо как в общую могилу крупных мутантов затесалось несколько простых, одомашненных с виду голубей.

Держа оружие в руках, он быстро вскарабкался на берег. Впереди простерся небольшой луг. Стараясь не наступать на птиц, Криспин твердым шагом направился к дому.

Старый деревянный мост пролегал над неглубокой канавой. Подойдя к нему, Криспин замер. Перед ним, как геральдический символ, возвышалось отчлененное крыло белого орла. Оно напомнило Криспину надгробный памятник изысканной лепки, а сам сад вдруг обрел зловещие черты гигантского птичьего кладбища.

Он обошел дом. Старуха стояла у большого стола, раскладывая перья на просушку. Слева от нее белело что-то – некий монумент, вечный огонь из перьев, заключенный в грубую раму, которую она, видимо, соорудила из остатков беседки. Здесь царил дух истинного запустения, дикий и безотрадный.

Старуха обернулась и посмотрела на Криспина. Казалось, она не была удивлена его появлением здесь – ее нисколько не смутило его угрюмое лицо в шрамах, пулеметные ленты на груди, винтовка на плече. В бинокль она казалась старше своего возраста – он ведь повадился называть ее старухой, – но на деле этой женщине было не больше тридцати, и поседевшие полностью волосы, напоминавшие цветом оперение чаек, подчеркивали ее скромную, но явственную красоту. У нее были грубые красные руки прачки, обута она была в стоптанные туфли, и промасленная роба на ее теле как-то не шла к ее лицу, отрешенному будто бы и от этого мира, и от постигшего его бедствия.

Криспин замер в нескольких метрах от незнакомки и вдруг задался вопросом, зачем пришел сюда. Охапки перьев на столе и в раме у беседки не казались теперь попиранием его власти над птицами – путь через луг убедил его в этом окончательно. И все же он чувствовал с этой женщиной некое родство, некий скрепленный птичьей кровью союз. Смертоносные и недружелюбные небеса посылали привет из безмятежного прошлого – солнце залило поля, отягощенные гниющей ношей и смиренно притихшие.

Уложив на столик оставшиеся перья, женщина обратилась к Криспину:

– Они скоро просохнут, солнце сегодня в ударе. Поможете мне?

Криспин неуверенно шагнул поближе:

– Ну… допустим. А что вам нужно?

Женщина указала на останки беседки. Из щербины в одной из стоек торчал ребристый язык покоробленной ржавчиной пилы.

– Сможете ее спилить?

Сбросив винтовку с плеча, Криспин подошел к беседке. Кивнул на штакетины забора из сосны, валявшиеся в огороде:

– Если вам нужны дрова, эти вот деревяшки горят получше.

– Нет, не дрова. Мне нужна хорошая крепкая рама. Сможете сделать? Куимби в этот раз не придет. Обычно он мне помогает.

– Справимся как-нибудь и без него. – прислонив винтовку к беседке, Криспин выдернул пилу из щербины и начал с нового места.

– Премного благодарна. – пока он махал пилой, женщина стояла рядом и следила за ним с отстраненной улыбкой. Патронташи раскачивались в такт его движениям и слегка мешали. Взяв передышку, он нехотя снял их – все-таки они подчеркивали его военный статус. С тоской Криспин глянул в сторону корабля, и женщина перехватила его взгляд:

– Вы капитан? Я видела, как вы гуляете по палубе.

– Допустим. – его никто не посвящал в ранг капитана, но звучало это внушительно. – Меня Криспин звать. Рад знакомству.

– А я Кэтрин Йорк. – ухватив висевший у плеча хвост седых волос, она снова расплылась в улыбке и кивнула на дозорный корабль: – Внушительная посудина.

«Интересно, ты правда так думаешь или просто мне льстишь?» Отнеся древесину к похожей на заготовку под кострище конструкции, увенчанной перьями, и свалив ее наземь, он, крякнув, подобрал свои ленты и повесил на шею. Кэтрин до него, похоже, не было дела – она смотрела куда-то в небо. Криспин поднял винтовку и подошел к ней.

– Что там, птица? Если да, я с ней справлюсь. – он проследил за ее взглядом – тот скользнул по горизонту, будто вычерчивая траекторию какого-то невидимого предмета, приземлившегося где-то на другом берегу. Отвернувшись, Кэтрин стала перекладывать перья прерывистыми механическими движениями. Обведя рукой поля и почувствовав, как тревожно забилось сердце, как тогда, когда он сжимал рукояти пулеметов, Криспин похвастал: – Думаю, я перестрелял всех птиц в округе…

– Что? Простите, что вы сказали? – Кэтрин недоуменно огляделась по сторонам. Было очевидно, что Криспин ее больше не интересовал, и она ждала, когда он куда-нибудь отсюда денется.

– Вам нужны еще доски? – спросил он. – Могу накропать побольше.

– Мне пока хватит. – проведя рукой над перьями, выложенными на столике, она вдруг развернулась и пошла к дому. Скрывшись внутри, она закрыла за собой дверь – скрип ржавых петель огласил окрестности.

Криспин пошел обратно, стараясь удержать в памяти ее пусть мимолетную, но явно дружелюбную улыбку и не замечать птиц, лежащих вокруг. Столкнув катер в воду, он поплыл, бесцеремонно раздвигая туши острогой, к дозорному кораблю, прочно засевшему в ряске. Впервые вид ржавого сторожевика, осевшего на мертвых якорях, пробудил в нем тоску. Поднявшись на палубу, он застал на мостике Куимби. Деревенский дурень испуганно таращился на небо.

– Крисп! – сипло выкрикнул он вместо приветствия. – Тут заприметили одну птаху! Тудыть летела, от бережку. Хасл мне поручил словцо замолвить…

Криспина продрал озноб. Кошки заскребли на душе. Он украдкой оглядел небо, стараясь при этом не спускать глаз с нерадивого подопечного.

– Когда это было?

– Намедни. Готов по ней вдарить, тудыть ее в качель?

– Я-то готов всегда, – Криспин передернул затвор винтовки, – а вот что насчет тебя? Ты сегодня не помогал Кэтрин Йорк, пришлось мне. А она, между прочим, тебя ждала.

– Да ну ее! Она ж с причудами, Крисп, сам знаешь. У ней мужа с дитем унесли.

Криспин замер у трапа, ведущего на капитанский мостик.

– Правда? Как это произошло?

– Да голубь огромный. Заклевал ее муженька на крыше вон того самого дома. А потом ребенка унес. Не веришь – а я своими глазами видел! Он ведь чокнутый был, этот Йорк, прямо как шляпник. Поймал энтого голубя-мутанта и посадил на цепь.

Покачав головой, Криспин поднялся на мостик и уставился на дом на берегу. Поняв, что сегодня от него ничего не добиться, Куимби отчалил с корабля. Едва простыл его след, Криспин стал заряжать пулеметы. С предупреждением Хасла нельзя было не считаться. Скорее всего, на ферме заметили птицу-одиночку, разыскивающую свою погибшую стаю. Сам Криспин ее не боялся, но за рекой жила беззащитная женщина. В доме или неподалеку от него Кэтрин Йорк находилась в относительной безопасности, но на открытом месте, на берегу, например, она могла стать легкой добычей.

Именно подсознательное чувство ответственности за жизнь вдовы заставило Криспина еще раз покинуть в тот день корабль. Спустившись на четверть мили по течению реки, он спрыгнул с катера на широкий заливной луг. Как раз над этим местом пролетали нападавшие птицы, и здесь, на холодном зеленом дерне, лежало больше всего гигантских чаек и бакланов. Прошедший недавно дождь ослабил вонь разложения. Раньше Криспин с гордостью миновал плоды этой белой небесной жатвы, но сейчас он торопливо пробирался меж туш с корзиной в руке, погруженный в свои мысли. Поднявшись на небольшой холмик в центре луга, он поставил корзину на тушу буревестника и стал выдергивать перья из крыльев близлежащих птиц. Несмотря на дождь, их жирное оперение почти не намокло. В течение получаса Криспин работал, не разгибая спины, затем вернулся к катеру и вывалил на палубу полную корзину.

Снова поднявшись по течению, он причалил напротив дома женщины. От кострища вилась худосочная струйка дыма. Равномерные меланхоличные щелчки свидетельствовали о том, что миссис Йорк колола дрова.

По воде Криспин обогнул пришвартованную на мелководье шлюпку, высматривая самые красивые перья и методично пристраивая их в свою корзину – яркие из хвоста сокола, жемчужные из крыла глупыша, коричневые с груди гагары. Взвалив корзину на плечо, он зашагал к дому.

Кэтрин Йорк в его отсутствие подтащила пикничный столик поближе к огню и теперь поправляла перья, чтобы сушка проходила быстрее. Перьевая груда на раме, сделанной из стоек беседки, выросла. Криспин поставил корзину у ног женщины и отошел на шаг.

– Миссис Йорк, я вам кое-что принес. Может, пригодятся.

Она покосилась на небо, затем взглянула на Криспина и помотала головой, словно он ей причудился. Или как если бы видела его впервые.

– Что это?

– Перья. Самые лучшие, отборные.

Кэтрин Йорк опустилась на корточки. Сандалии скрылись под подолом. Она пробежала пальцами по его улову, словно пыталась разобрать, каким птицам что принадлежало.

– Какие красивые. Спасибо, капитан. – она встала. – Я бы взяла их, но мне нужны только такие. – она показала на стол, и Криспин увидел разложенные на нем белые перья. Он выругался про себя и шлепнул ладонью по прикладу.

«Голубиные. Все до одного. Как я сразу не заметил».

Он взял корзину.

– Хорошо, я принесу вам такие же.

– Не стоит, капитан. – Кэтрин Йорк взяла его за руку. Ее глаза были далеко-далеко. – Мне хватит этих. Работа почти закончена.

Криспин колебался несколько мгновений, желая что-то сказать этой красивой белокурой женщине, чья роба была выпачкана грязью и пометом птиц, а затем повернулся и пошел к лодке.

По мере приближения к своему кораблю он выбрасывал перья из корзинки за борт, и вскоре за катером выстроился длинный белый след.

Ночью сон Криспина прервал слабый клекот, разносившийся над водой. Проснувшись, он еще немного полежал в своей тесной капитанской каюте, прислушиваясь к птице, которая кружилась возле мачты, разговаривая сама с собой хриплым голосом.

Криспин осторожно поднялся с койки, взял винтовку и босиком, чтобы не шуметь, поднялся по лестнице на мостик. Ступив на палубу, он заметил в ярком лунном свете гигантскую белую тень, парящую над водой. Опершись на перила, он как следует прицелился – и уже почти выстрелил, как вдруг силуэт пернатой гостьи погас на фоне утеса. Криспин тихо чертыхнулся. Однажды вспугнутая, птица уже ни за что не вернется к кораблю. Видимо, она отстала от стаи и решила свить гнездо где-то среди мачт и снастей.

Без толку проторчав на мостике несколько часов, Криспин сошел на катер и переплыл реку. Он был чрезвычайно взбудоражен: ему почудилось, что птица кружит над домом на берегу. Может быть, через разбитое окно в доме она увидела миссис Йорк? Над водой разносился негромкий рокот мотора, прерывавшийся, когда лодка натыкалась на туши. Весь подобравшись, Криспин сидел на корме с винтовкой в руках. Высадившись на берег, он пробежал по темному лугу, бросился через мощеный двор, опустился на колено возле двери в кухню и прижался к ней ухом, пытаясь уловить дыхание спящей этажом выше женщины.

Где-то с час Криспин обходил дом дозором. Птицы не было видно. Но когда рассвет коснулся вершины утеса, он неожиданно наткнулся на кучу перьев, накиданную на останки беседки. Криспин решил, что вспугнул голубя во время строительства гнезда.

Осторожно, стараясь не разбудить женщину, спящую где-то наверху, за разбитыми стеклами, он разворошил пух и прикладом раскроил деревянную основу гнезда. Счастливый от того, что спас Кэтрин Йорк от возможной атаки очередного пернатого монстра, он пробрался к катеру и возвратился на корабль.

Все последующие двое суток Криспин вел дозор с мостика, но голубь не вернулся к гнезду. Кэтрин Йорк не покидала дома и даже не подозревала о том, что была спасена им, Криспином. Ночью он караулил ее дом. Смена погоды и первые весточки наступающей зимы причудливо преобразили местность, и Криспин стал запираться в каюте и следить за домом из иллюминатора. Таращиться на окружавшие судно болота ему совсем не улыбалось – до того постылым зрелищем они стали.

Однажды во время ночного шторма Криспин опять увидел гигантского голубя.

После полудня с моря стали появляться темные тучи, и к вечеру все побережье – и утес, и дом – пропало за пеленой дождя. Криспин сидел в рубке, прислушиваясь к ударам волн, бьющих о борта корабля. Переборки натужно скрипели. Молнии вспыхивали над лугами, освещая призрачным светом клоаку гниющих птичьих туш. Криспин стоял, опершись на штурвал, и рассматривал свое отражение в темном стекле, когда перед ним возникло гигантское белое лицо… почти человеческое. Он в ужасе отпрянул, едва огромные крылья врезали по иллюминатору, – и затем голубь, из-за молний похожий на какой-то фантом, исчез, чтобы появиться снова в вышине, за паутиной металлических тросов.

Он все еще парил там, когда Криспин с винтовкой в руках вышел на палубу.

Пуля сразила птицу точно в сердце.

Едва рассвело, Криспин покинул рубку и забрался на крышу. Мертвый голубь, раскинув крылья, повис на тросах у верхней трети мачты, печально глядя сверху вниз на своего убийцу все теми же огромными глазами, что и ночью в иллюминатор. Ветер окончательно стих. У дома на берегу все было мертвенно-покойно. Впрочем, затишье это могло быть обманчивым – как бы не налетел шквал и не сбросил тушу, повисшую белой крестовиной на фоне темных лугов и болот, прямо на палубу.

Через два часа к дозорному кораблю подрулил на своей бессменной шлюпке Куимби – ему страсть как хотелось поглазеть на очередной трофей друга. Криспин послал его на мачту и велел привязать мертвую птицу к рее. Дурачина, сломя голову рванулся исполнять указ.

– Стрельни поверх ее крыши, Крисп! – орал он сверху, пока капитан, задумавшись, стоял у фальшборта. – Стрельни, она выйдет!

– Думаешь, сработает? – Криспин взвел винтовку, щелкнул затвором, выбрасывая патрон, чья пуля сразила птицу. Гильза, блеснув в воздухе, полетела вниз, в воду, забитую перьями. – А вдруг испугается? Разумнее мне будет сплавать к ней.

– Дело говоришь, Крисп! – козырнул Куимби. – Вези ее сюдыть! Я пока уберусь.

– А что, возьму вот и привезу.

Выведя катер на отмель, Криспин взглянул на свое судно и лишний раз убедился, что убитый голубь виден с берега. В рассветном сиянии его перья казались на фоне ржавых мачт вылепленными из снега.

Кэтрин Йорк стояла в дверях и, хмурясь, следила за его приближением. Порывистый ветер перебирал ее волосы. Дождавшись, когда Криспин подступит на десять ярдов, она спряталась в дом и прикрыла дверь, оставив небольшую щель. Криспин перешел на бег, но она высунула наружу голову и крикнула:

– Уходите! Возвращайтесь на борт и любуйтесь своей мертвечиной!

Криспин застыл как вкопанный.

– Миссис Йорк! – воззвал он к ней. – Кэтрин! Я спас вас…

– Спас? Спасайте-ка лучше птиц, капитан!

Криспин хотел что-то возразить, но она уже хлопнула дверью. Он побрел обратно и, переправясь через реку, взошел на палубу дозорного корабля, не глядя на Куимби, чьи глаза были как два серебряных медяка.

– Крисп? – спросил тот необычайно елейным голосом. – Что там стряслось?

Криспин покачал головой. Он неотрывно глядел вверх, на мертвую птицу, всеми силами пытаясь ухватить за хвост смысл последних слов женщины.

– Куимби, – наконец сказал он, – сдается мне, она считает себя птицей.

В течение следующей недели Криспин все больше и больше убеждался в правильности своей догадки. Одно портило ему жизнь: казалось, что мертвый голубь преследует его. Его глаза, понурые очи ангела смерти, следовали за Криспином по всему кораблю, напоминая о первом своем появлении, когда голова пернатого монстра внезапно возникла за стеклом рубки вместо отражения его лица. Именно это неприятное чувство подтолкнуло Криспина на последний маневр. Забравшись на мачту, он, орудуя клещами, сдерживая тошноту и стараясь не глядеть птице в глаза, перекусил металлические тросы, опутывавшие трофей. Порывы ветра качнули тушу – гигантское крыло, встрепенувшись, чуть не опрокинуло капитана вниз.

Начавшийся дождь помог ему отмыть кровь и налипшие перья от ржавой крыши. Затем Криспин стащил птицу на палубу и уложил ее на крышку люка, возле дымовой трубы.

Впервые за много дней Криспин спал спокойно. А утром, вооружившись мачете, он принялся потрошить голубя.

Через три дня Криспин поднялся на вершину утеса и встал там, вдалеке от своей водной твердыни – корабля, серебристой перегородкой вставшего поперек реки. Шкура голубя, покрывшая его голову и плечи, казалась немногим тяжелее пуховой подушки. Пригретый теплыми лучами солнца, Криспин широко раскинул крылья, чувствуя, как ветер овевает каждое перышко. Еще несколько порывов взъерошили перья на голове, и Криспин отступил в тень большого дуба, спасавшего его от возможной слежки из дома на берегу.

Он сгрузил винтовку и пулеметные ленты близ дубового ствола. Опустив крылья, задрал голову, проверяя, нет ли в небе какого-нибудь шального сокола или альбатроса. Сбегавшая вниз каменистая тропа вела прямо к дому Кэтрин. Криспину вспомнилось, что с корабельной палубы склон выглядел почти отвесным – вблизи он оказался не так уж и крут. Если очень повезет, можно и пролететь несколько ярдов. Хотя большую часть пути к дому он намеревался просто пробежать, постепенно набирая скорость.

Криспин не мог нарадоваться собственному маскараду. Согнув ноги в коленях, сложив крылья и отгородившись от мира забралом в виде выскобленного черепа птицы, он ощущал себя почти настоящим гигантским голубем.

Отсчитывая время до появления Кэтрин Йорк, Криспин высвободил руку из стальной скобы, ввинченной в кость птичьего крыла, и поставил винтовку на предохранитель. Уйдя в самоволку, разоружив себя и примерив личину птицы, он, как ему казалось, действовал в русле безумной логики, диктовавшей Кэтрин правила жизни. Но в то же время задуманный им метафорический полет был призван освободить не одну лишь Кэтрин Йорк от чар гигантских птиц, но и его самого.

Открылась дверь дома, и солнечные блики, отраженные остатками стекла, заметались по зеленой траве. Криспин спрятался за дуб, вцепившись в свои импровизированные крылья. Во дворе появилась Кэтрин Йорк. Она что-то несла в руках. Остановившись перед гнездом, развороченным Криспином, женщина склонилась и подняла с земли горстку перьев. Ветер трепал ее седые волосы.

Выйдя из-за дуба, Криспин направился к дому. Прошагав десять ярдов, он достиг утрамбованного дерна и бросился бежать – крылья судорожно били его по бокам. Криспин набирал скорость, и его ноги уже едва касались земли. В это время его крылья расправились, поймав восходящий ветер, и он почувствовал, что сможет планировать – далеко и долго.

До дома оставалась сотня ярдов, и тут Кэтрин заметила его. На минуту она скрылась в доме снова, а вышла наружу уже с массивным двуствольным ружьем в руках. Криспин не мог затормозить – слишком большую скорость успел набрать. Он хотел крикнуть ей, но птичий пух, провонявший кровью, забился вдруг ему в рот.

Склон завалился вниз, и он воспарил.

Долетев до края луга, обтекающего дом на берегу, он махнул через изгородь – добрых пятнадцать футов над твердью. Судорожно вцепившись в рвущийся прочь каркас голубя, Криспин с трудом ворочал головой в тесном голубином черепе. И тут женщина выстрелила – дважды. Первый заряд проредил хвостовое оперение, второй – угодил Криспину прямо в грудь, швырнув его в мягкую луговую траву, к остальным поверженным летунам.

Полчаса спустя, удостоверившись, что Криспин умер, старуха прошла к голубиному трупу и стала методично выщипывать лучшие перья. Она относила их к гнезду. Его она снова готовила для той гигантской птицы бурь, которая, отвечая на бурю ее надежд, непременно однажды прилетит снова – и вернет наконец ее горячо любимого сына.

1965