И снова прошлой ночью, когда сумеречный эфир летел над пустыней прочь от Алых Песков, я заметил слабую дрожь снастей среди рифов, и топ-мачту, движущуюся, как серебряный фонарь, сквозь скальные шпили. Наблюдая с веранды моего пляжного домика, я следил за ее продвижением по открытому песчаному морю, смотрел на призрачные паруса корабля-наваждения. Каждый вечер я видел одну и ту же яхту, эту полуночную шхуну, которая соскальзывала со своих тайных причалов и катилась по раскрашенному морю. Прошлой ночью вторая яхта пустилась в погоню из своего укрытия среди рифов, у руля которой стояла светловолосая рулевая с глазами печальной Медеи. Пока две яхты мчались по песчаному морю, я вспомнил, как впервые встретил Надежду Конард – и узнал о ее странном романе с голландцем Чарльзом Радемахером…

Каждое лето во время сезона в Алых Песках, когда город полон туристов и авангардных кинокомпаний, я закрывал свой офис и снимал один из пляжных домиков на берегу песчаного моря в пяти милях отсюда, в Хирохито. Здесь долгие вечера сулят умопомрачительные закаты в пустыне, а паруса песчаных яхт отбрасывают иероглифические тени на моря из песка. Днем я брал яхту – шлюп с бермудскими снастями – и плыл к дюнам открытой пустыни. Сильные термальные потоки несли меня по следу из позолоченного песка.

Следопытствуя, я порой обнаруживал, что меня несет на многие мили через пустыню, за пределы видимости прибрежных рифов, которые, подобно размытым божествам, господствовали над иерархией песка и ветра. Я ехал за убегающей стайкой левитирующих песчаных скатов, стреляющих дротиками в раскаленный воздух и теряющихся в абстрактном пейзаже, состоящем из волнистых дюн и треугольников парусов. Из этих материалов, из простейшей геометрии времени и пространства, возникли причудливые фигуры Надежды Конард и ее свиты, похожие на миражи, порожденные этим морем грез.

Однажды рано утром я отправился на охоту за косяком белых песчаных скатов, которых накануне видел далеко в пустыне. В течение нескольких часов я двигался по твердому песку, избегая парусов других яхтсменов, и моим единственным пунктом назначения выступал горизонт. К полудню я уже не видел никаких ориентиров, но нашел скатов – и помчался за ними через поднимающиеся дюны. Двадцать скатов летели впереди, словно ведя меня к какой-то невидимой цели.

Дюны сменились серией обнесенных стеной равнин, рассеченных кварцевыми жилами. Огибая широкий овраг, украшенный орнаментом рот которого зиял, как ворота полузатопленного собора, я почувствовал, что яхту повело в сторону – прокололо шину с правого борта. Воздух вокруг, казалось, озолотился, когда я опустил парус.

Пнув опавшую покрышку, я оглядел пейзаж – затопленные песчаные рифы, океан дюн и остов брошенной яхты в полумиле от меня, рядом с зазубренным устьем кварцевой жилы, которая сверкала челюстями крокодила, украшенного драгоценными камнями. Я находился в двадцати милях от берега, и единственным моим запасом влаги была вакуумная фляжка мартини со льдом в палубном шкафчике.

Скаты, ведомые неким таинственным инстинктом, тоже остановились, замерев около гребня ближайшей дюны. Вооружившись на всякий случай гарпуном – вдруг прихоть погонит стаю прямо на меня, – я отправился искать на яхте насос, чтобы подкачать колесо.

Только поднявшись на палубу, я обнаружил, что песок, консистенцией напоминающий толченое стекло, почти соскреб резину с моих подошв и кое-где достал до пяток. Чтобы себя не изнурять, я решил отдохнуть в тени грота и вернуться в Хирохито, когда стемнеет. Сидя спиной к мачте, я купал свои израненные пятки в холодном мартини, когда в воздухе над моей головой появился большой белый скат. Отделившись от остальных, тихо ждавших на дальнем гребне, он вернулся познакомиться со мной поближе. Крылья в восемь футов шириной, тело размером с человеческое – гигант монотонно летал вокруг меня, пока я потягивал остатки нагревшегося в зное мартини. Несмотря на любопытство, существо не выказывало никаких признаков желания напасть.

Десять минут спустя, когда скат все еще кружил над головой, я достал из ящика гарпун и выстрелил ему в левый глаз. Пронзенный стальным болтом, скат с грохотом врезался в парус, сорвал его с мачты и, пробив снасти, упал на палубу. Его крыло ударило меня по голове – будто в отместку.

В пустом песчаном море я провел часы, опаляемый здешним воздухом, и моим единственным компаньоном был гигантский мертвый скат. Время, похоже, застыло в вечном полуденном часу, небо было полно фальшивых солнц. Огромная тень пала на мою яхту где-то после полудня – я приподнялся и увидел огромную песчаную шхуну с одним только бушпритом длиной со все мое судно. Белые шины двигали титана по песку. Спрятав лица за солнцезащитными очками, команда наблюдала за мной с мостика.

Держась рукой за поручень, торчащий между двух гигантских глаз-иллюминаторов, стояла на палубе высокая узкобедрая женщина – с волосами столь светлыми, что их цвет живо напомнил мне о Жизни-в-Смерти из «Сказания о старом мореходе» Кольриджа, какой рисовал эту злодейку Мервин Пик. Ее взгляд распускался в мою сторону узелком темных магнолий. На ветру ее опаловые волосы образовывали в воздухе вихрь.

Не будучи уверенным, что это странное судно и его экипаж-призрак вообще существуют, я отсалютовал женщине пустой фляжкой из-под мартини.

Она посмотрела на меня сверху вниз глазами, полными разочарования. Спустившись ко мне на палубу, подбежали два члена экипажа. Когда они стащили с моих ног тело песчаного ската, я уставился на их лица. Гладко выбритые и загорелые, они напоминали маски.

Так спасла меня Надежда Конард. Отдыхая в каюте внизу, пока один из членов экипажа перевязывал раны на моих ногах, я мог видеть сквозь стеклянную крышу ее светловолосую фигуру. Она пытливо созерцала пустыню, словно ища какую-то гораздо более важную добычу, чем я.

Через полчаса женщина вошла в каюту. Она села на койку у моих ног, с любопытством коснулась гипсовых пластин.

– Роберт Мелвилл, вы поэт? Вы говорили о Старом Мореходе, когда мы вас нашли.

Я неопределенно махнул рукой:

– Не берите в голову. – едва ли я мог сказать этой отчужденной, но красивой молодой женщине, что, впервые увидев ее, сравнил с кошмарной кольриджевской ведьмой. – Я убил песчаного ската, кружившего над моей яхтой.

Она играла с нефритовыми подвесками, лежавшими в изумрудных лужицах в складках ее белого платья. Ее зрачки, как встревоженные птицы, метались в задумчивых омутах глаз. Видимо, восприняв мое упоминание о Мореходе с полной серьезностью, она сказала:

– Можешь отдохнуть в Ящерицыном Ключе, пока не станет лучше. Мой брат починит твою яхту. О скатах не беспокойся – они тебя приняли за другого.

Пока Надежда Конард сидела, глядя в иллюминатор, огромная шхуна бесшумно скользила по усыпанному драгоценными камнями песку, белые скаты двигались в нескольких футах над землей вслед за нами. Позже я понял, что они привели не ту добычу к своей госпоже.

Через два часа мы добрались до Ящерицына Ключа, где мне предстояло провести три следующих недели. Поднимаясь из термальных валов, остров, казалось, плыл по воздуху, вилла с террасой и пристанью едва виднелась в дымке. Окруженные с трех сторон высокими минаретами песчаных рифов, и вилла, и остров возникли из какой-то минеральной фантазии о пустынных скальных шпилях, поднимавшихся вдоль тропинки к вилле, точно кипарисы, а вокруг них росли фрагментарно дикие музыкальные скульптуры.

– Когда отец мой впервые нашел этот остров, он весь кишел змеями и варанами – отсюда и название, – объяснила Надежда, когда мне помогли взойти по тропке. – Теперь мы каждое лето приезжаем сюда, чтобы ходить под дюнным парусом и рисовать.

На террасе нас встретили два других обитателя сего частного рая – Фойл, сводный брат Надежды, молодой человек с седыми волосами, зачесанными вперед, на лоб, тяжелым ртом и рябыми щеками, который смотрел на меня с балкона, как какой-нибудь угрюмый пляжный спасатель, и секретарша Надежды Барбара Квимби, некрасивый сфинкс в черном бикини со скучающими глазами, похожими на два пустых зеркала.

Они вместе смотрели, как меня поднимают по ступенькам вслед за Надеждой. Ожидание на их лицах сменилось вежливым безразличием, как только меня представили. Не успела Надежда закончить описание моего спасения, как они направились к шезлонгам в конце террасы. В течение следующих нескольких дней, когда я лежал на соседнем диване, у меня было больше времени, чтобы изучить эту странную парочку. Невзирая на их зависимость от Надежды, которая унаследовала островную виллу от отца, их отношение к ней наводило на мысли о дуэте дворцовых заговорщиков, со своими тайными знаками и понятными им одним шутками. Надежда, однако, в их отношении была достаточно слепа. Как и атмосфере самой виллы, ее личности не хватало определенности, и по-настоящему ее внимание было всецело отдано чему-то другому, неназванному.

Кого Фойл и Барбара Квимби надеялись свергнуть? Какого мореплавателя в песчаном море искала Надежда Конард на своей шхуне в сопровождении стаи белых скатов? Поначалу я почти не видел ее, хотя время от времени она стояла на крыше своей мастерской и кормила скатов, слетавшихся к ней из своих гнезд в скальных шпилях. Каждое утро она отплывала на шхуне, ее опаловый лик меланхоличным взглядом встречал песчаное море. Послеобеденные часы она проводила одна в своей мастерской, работая над картинами. Ни разу не предложила она мне взглянуть на свои работы, но по вечерам, когда мы ужинали вчетвером, глядела на меня тайком взглядом опытного живописца, присмотревшего недурственный образ.

– Хочешь, я напишу твой портрет, Роберт? – спросила она как-то утром. – Тебя я вижу Старым Мореходом с жертвенным левитирующим скатом на шее[25].

– Не стоит делать из меня миф, – с улыбкой ответствовал я. – Я искренне сожалею, что убил одного из твоих скатов. Сам не понимаю, зачем это сделал.

– Совсем как Мореход. – она обошла меня по кругу, положив одну руку себе на бедро, другой – касаясь моих губ и подбородка, словно ощупывая формы античной статуи. – Я буду рисовать тебя, пока ты будешь читать нам вслух «Песни Мальдорора».

Накануне вечером я развлекал публику барочно-сюрреалистическим текстом Лотреамона, любуясь тайком Надеждой и не обращая внимания на откровенно скучающего Фойла, развалившегося на тяжелых локтях. Надежда внимательно слушала – с таким лицом, будто не была уверена, кто я такой на самом деле.

Глядя на пустую поверхность свежего холста, который она велела принести из своей мастерской, я гадал, какой мой образ проявится на его белизне. Как и многие картины, написанные в то время в Алых Песках, холст не нуждался в упражнениях руки художника. Как только пигментная палитра была подобрана, светочувствительная краска сама создавала изображение любого натюрморта или пейзажа, к которому был обращен холст. Хотя это был длительный процесс, требующий не менее четырех-пяти дней, он имел одно значимое преимущество – не требовал постоянного присутствия субъекта. Нужные контуры светочувствительные пигменты ухватывали сразу, в первые несколько часов, – и потом долго над ними «раздумывали», присовокупляя все следующие образы, рождаемые субъектом, снова и снова попадающим в «поле зрения» картины.

Именно в этой прерывности и крылось все очарование и магия подобных картин. Вместо простой фотографической копии движения натурщика создавали серию множественных проекций с приятной импрессионистической размытостью. Однако эти непредсказуемые изменения в лице и фигуре объекта часто приводили в замешательство их восприятие характера. Бег контуров или разделение тональностей могли выявить особые линии в текстуре кожи и чертах лица или вызвать странные завихрения в глазах натурщика, подобные эпилептическим спиралям в последних безумных пейзажах Ван Гога. Эти неприятные последствия слишком легко усиливались любыми нервными или нетерпеливыми движениями натурщика.

Мысль о вероятности того, что мой собственный портрет откроет больше моих чувств к Надежде, чем я имел бы смелость признать, пришла мне в голову уже тогда, когда холст был установлен в библиотеке. Я откинулся на спинку дивана, ожидая, когда картина будет явлена, и тут появился сводный брат Надежды, неся с собой второй холст.

– Дражайшая моя сестрица, ты всегда отказывалась позировать для меня! – Когда с ее стороны уже готов был прозвучать словесный протест, Фойл громко и вульгарно фыркнул: – Да вы хоть понимаете, Мелвилл, – она ни разу в жизни сама не позировала для портрета! Почему, Надежда? Только не говори мне, что у тебя страх перед чистыми полотнами. Давай наконец увидим тебя в твоем истинном обличье!

– В истинном? – Надежда настороженно посмотрела на него. – Что за игры, Фойл? Этот холст – не какое-то там волшебное зеркало.

– Конечно же, нет, Надежда. – Фойл улыбнулся ей. – Он как фотография, а фотографии не лгут. Я же прав, Барбара?

Спрятав глаза за темными очками, мисс Квимби кивнула:

– Еще как прав. Мисс Конард будет интересно посмотреть, что из этого выйдет. Уверена, вы получитесь очень красивой.

– Красивой? – Надежда уставилась на холст, лежащий у ног Фойла. Впервые она, казалось, сделала сознательное усилие, чтобы взять под контроль себя и виллу в Ящерицыном Ключе. Затем, приняв вызов брата, не желая, чтобы ее взяла на слабо его презрительная усмешка, она сказала:

– Хорошо, я попозирую для тебя. И что только ты во мне углядел, братец?

Мы и не подозревали, какая кошмарная рыба выплывет на поверхность этих зеркал.

В течение следующих нескольких дней наши портреты появлялись на картинах, как бледные призраки. Каждый день после обеда я видел Надежду в библиотеке, когда она садилась за свой портрет и слушала, как я читаю «Мальдорора», но ее уже интересовало одно лишь созерцание пустынного песчаного моря. Однажды, когда она была далеко, бороздя дюны в компании верных скатов, я забрел в ее мастерскую. Там я нашел дюжину картин, обращенных к окнам, выходящим на пустыню внизу. Часовые, наблюдавшие за призрачным мореходом Надежды, в однообразных деталях раскрывали контуры и текстуру ландшафта, сотканного из пустоты.

По сравнению с этим два портрета, проявлявшиеся в библиотеке, были, конечно, не в пример интереснее. Как всегда, они повторяли в обратном порядке, как некие причудливые художественные эмбрионы, филогению современного искусства, регрессию через основные школы двадцатого века. После первой жидкой ряби и кинетической фазы они стабилизировались в жестких рамках реалистичной школы, а потом, когда тысячи артерий цвета орошали холст, уходили куда-то в хаотичную манеру Джексона Поллока. Затем сливались в грубые формы манеры позднего Пикассо, наделяя образ Надежды массивными плечами и угловатым лицом, а после через фантастическую анатомию кубизма и футуризма обращались во что-то совсем уж неожиданное. В конце концов, импрессионистский период, продлившийся несколько часов, оживил розоватое море света, в котором мы с Надеждой на соседствующих холстах казались безмятежной семейной парой в пригородных беседках Моне и Ренуара.

Наблюдая за этой обратной эволюцией, я надеялся увидеть что-нибудь в стиле Гейнсборо или Рейнольдса – портрет Надежды в полный рост в алом расшитом цветами платье под лазурным небом, бледнокожую красавицу в саду загородного дома. Вместо этого мы с ней были погружены в преисподнюю Бальтуса и Гюстава Моро.

Когда появились причудливые очертания моей собственной фигуры, я был слишком удивлен, чтобы найти столь же странные элементы в портрете Надежды. На первый взгляд картина явила верное, хотя и стилизованное изображение меня, сидящего на диване, но с каким-то тонким акцентом оформления сцена полностью преобразилась. Пурпурный занавес за диваном напоминал огромный бархатный парус, упавший на корабельную палубу, белоснежные кружевные подушки, на которых я сидел, казались оперением огромной морской птицы. Лицо мое, полное незнамо откуда взявшегося горького пафоса, довершило противоречивую интерпретацию.

– И снова – Старый Мореход! – провозгласила Надежда, взволнованно перебирая страницы «Мальдорора» и нетерпеливо обходя холст. – Похоже, сама судьба определила твой типаж, Роберт. И хорошо же я угадала с твоей ролью…

– С ролью Летучего Голландца?

Она резко повернулась, ее губы нервно скривились.

– Почему ты так сказал?

– Кого ты ищешь, Надежда? Вполне возможно, я его видел.

Она отошла от меня к окну. В дальнем конце террасы Фойл играл в какую-то грубую игру с песчаными скатами, сбивая их с лету своими тяжелыми руками, а затем швыряя через каменные шпили. Длинные жала протягивались к его рябому лицу – и всякий раз не доставали.

– Надежда… – Я подступил к ней. – Наверное, мне пора уходить. Не следует и дальше злоупотреблять твоим гостеприимством – яхта давно отремонтирована. – я указал на дюноход, пришвартованный у причала, с новехонькими шинами на колесах. – Кроме того…

– Нет! Роберт, пожалуйста, почитай мне еще «Мальдорора». – Надежда пристально глядела на меня своими огромными глазами, проводя микроскопию моего лица, как будто ожидая, что какой-то отсутствующий элемент в моем характере материализуется.

Целый час я читал ей – скорее, чтобы успокоить. По какой-то причине она продолжала искать картину, на которой было изображено мое завуалированное изображение Моряка, как будто за этим образом стоял какой-то другой бороздитель песчаных морей.

Когда на своей шхуне она вновь отправилась охотиться за дюнами, я решил хорошенько изучить ее собственный портрет. Именно тогда я понял, что в этом доме иллюзий появился еще один незваный гость.

На портрете Надежда была изображена в обычной позе – сидящей, как любая богатая наследница, на парчовом стуле. В фокусе находились ее опаловые волосы, сбегавшие каскадом на сильные плечи, и ее сурово сжатые губы с еле наметившимися морщинками в уголках. Чего мы с Надеждой не заметили, так это присутствия на картине второй фигуры. У горизонта на террасе позади нее стоял мужчина в белом пиджаке – со странно поникшей головой и безвольно свешенными по бокам руками. Водянистые очертания его фигуры, застывшей в неестественной позе, придавали ему вид человека, поднявшегося со дна моря вопреки смерти, увитого водорослями и кусками кораллов.

Пораженный этим призраком, материализовавшимся на заднем плане картины, я решил подождать до следующего утра, чтобы проверить, не было ли это какой-то аберрацией света и пигмента. Но фигура стала еще явственнее, словно в насмешку. Интересно, что скажет сама Надежда об этом странном незваном госте? Кто-то – явно не ее сводный брат! – каждый день проводил не меньше часа перед полотном, чтобы запечатлеть на его поверхности свой образ.

Когда после очередных моих чтений вслух Надежда встала, чтобы уйти, ее внимание привлекло задумчивое лицо мужчины с неподвижными глазами.

– Роберт, у тебя какая-то дикая магия! Посмотри, ты и здесь проявился!

Но я-то понимал, что тот мужчина – не я. Белый пиджак, костлявый лоб и безвольный рот указывали на совершенно другого человека.

После того как Надежда ушла гулять по пляжу, я поднялся в ее мастерскую и осмотрел полотна, которые следили за ней на внешних пейзажах. Догадка подтвердилась: на двух из них, обращенных к рифам на юге, угадывалась мачта выжидающе застывшего корабля, что наполовину скрылась среди песчаных отмелей.

С каждым утром этот абрис вырисовывался все отчетливее, и расстояние до него будто бы сокращалось. Однажды вечером, перед тем как лечь спать, я запер окна на террасу и задрапировал холст тканью. В полночь я услышал какой-то шум на террасе и обнаружил, что ставни на окне в библиотеке распахнуты, а ткань с портрета Надежды сдвинута. Сильное, но исполненное какой-то подспудной горечи и печали лицо мужчины смотрело на меня с картины, полное поистине потусторонней энергии. Я выбежал на террасу – и увидел, как сквозь эфир взметенных песчинок по пляжу твердыми шагами двигалась закутанная фигура мужчины. Левитирующие скаты кружили в тусклом воздухе над его головой.

Через пять минут из темноты явился Фойл во всем своем белокуром великолепии. Его полные губы искривила мрачная усмешка, когда он прошел мимо. К черным шелковым туфлям не прилипло ни песчинки – значит, это был не он?

Незадолго до рассвета я стоял в библиотеке, глядя в настороженные глаза призрачного посетителя, который приходил каждую ночь ради бдения у картины Надежды. Достав носовой платок, я вытер его образ с холста и два часа простоял лицом к картине. Быстро размытая краска приобрела мои собственные черты, пигменты переместились на свои места в конвекции тональностей. Передо мной возникла причудливая химера – человек в яхтсменском белом пиджаке, плечистый, крепко сбитый и явно привыкший больше действовать, чем рефлексировать, с моим по-ребячески пухлым лицом со щеточкой усов, отмеченным печатью пожизненной робости и рефлексии. Краски замерли; первые лучи ложного рассвета коснулись обметаемой песком террасы.

– Чарльз!

Надежда Конард показалась в окне – ее белое платье трепетало на обнаженном теле подобно любовнику-призраку. Через считаные минуты она уже стояла рядом со мной, разглядывая лицо на портрете.

– Так это ты, Роберт! Чарльз Радемахер вернулся – и теперь это ты… У этих песочных морей своеобразное чувство юмора. Они богаты на чудеса…

Надежда взяла меня за руку и повела в свою спальню. Из шкафа во всю стену, что был там, она достала уже знакомый мне белый наряд яхтсмена – весь затертый, запятнанный песком. Засохшая кровь отмечала пулевое отверстие в районе поясницы. Надев его, я будто стал живой мишенью.

Образ Чарльза Радемахера стоял в глазах Надежды, когда она полулежала на кровати в состоянии между сном и явью – и смотрела, как я одно за другим закрываю окна ее спальни.

В последующие дни, когда мы вместе плавали по песчаному морю, она рассказала мне кое-что о своем романе с Чарльзом Радемахером, отшельником-интеллектуалом из Голландии, бороздившим пустыню на своей яхте, составляя каталог редкой фауны дюн. Однажды он остановился в Ящерицыном Ключе погостить – и визит затянулся. Нежданная страсть между ним и загадочной художницей переросла в трагедию – что именно произошло, Надежда так мне и не объяснила. Примеряя окровавленный пиджак с дыркой от пули, я догадывался, что она его застрелила – возможно, в процессе работы над очередным портретом. Очевидно, немало тому поспособствовало полотно – возможно, оно открыло Радемахеру глаза на те неочевидные изъяны в характере Надежды, которые не успели еще проявиться в их отношениях. После жуткой развязки, когда Радемахер был либо убит, либо спасся бегством, Надежда принялась каждое лето искать его в песчаных морях на своей белой шхуне.

И теперь Радемахер вернулся – то ли из пустыни, то ли из мертвых, – выброшенный из нутра песков в моем собственном лице. Неужели Надежда действительно верила, что я – ее реинкарнированный любовник? Иногда по ночам, когда она лежала рядом со мной в каюте и отраженный свет кварцевых жилок скользил по ее груди, выписывая узоры-ожерелья, она говорила со мной так, будто полностью осознавала то, что я – совершенно другой человек; и эти периоды ясности резко сменялись затмениями, в ходе которых она взывала ко мне только и исключительно как к Чарльзу, видом своим все более уподобляясь умалишенной. В такие вот моменты я прекрасно понимал, почему Фойл и Барбара Квимби предпочли провести демаркационную линию между растрескавшимся миром Надежды и своим собственным.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что просто дал Надежде передышку от ее одержимости Радемахером, шанс воплотить свою иллюзию в этой странной эмоциональной пантомиме. Тем временем сам Радемахер поджидал нас неподалеку, в укромных уголках пустыни.

Однажды вечером я взял Надежду в плавание по темному песчаному морю. Я включил такелажные огни и декоративные гирлянды, опоясывающие палубный навес. Ведя освещенный корабль по погруженным во мрак пескам, я стоял с Надеждой у кормового поручня, обняв ее за талию. Она полудремала, склонив голову мне на плечо; ее опаловые волосы напоминали оперение позабытой первобытной птицы.

Час спустя, когда мы достигли Ящерицына Ключа, я увидел, как чья-то белая шхуна подняла якорь, брошенный где-то среди кварцевых рифов, и скользнула в гущу песков.

Вскоре лишь сводный брат Надежды стал напоминать мне о том, что моя неожиданная власть над островом и его хозяйкой на деле весьма условна. Фойл держался от меня подальше, играя в свои личные игры среди каменных шпилей под террасой. Время от времени, замечая нас с Надеждой гуляющими рука об руку, он одаривал нас насмешливым, но при том настороженным взглядом.

Однажды утром, вскоре после того как я предложил Надежде отослать сводного брата и мисс Квимби в Ред-Бич, Фойл неторопливо вошел в библиотеку, лучась напускной веселостью. Подперев рукой подбородок, он кивнул на портреты – меня и сестры.

– Сначала – Старый Мореход, теперь – Летучий Голландец. Для сухопутной крысы ты играешь слишком много морских ролей, Мелвилл. Чего ждать дальше? Капитана Ахава или, может быть, библейского Иону?

Барбара Квимби подошла к нему сзади, и они оба ухмыльнулись мне.

– Как насчет Просперо? – спокойно парировал я. – Ты тогда будь Калибаном, Фойл.

Кивнув самому себе, Фойл подошел к картинам, размазал пальцем краску, набросав непристойную карикатурку. Барбара Квимби рассмеялась. Обнявшись, эти двое удалились, и их сардонические голоса потонули в криках левитирующих скатов, кружащих над каменными шпилями в кроваво-красном воздухе.

* * *

Вскоре после этого с нашими портретами стали происходить первые любопытные изменения. В тот вечер, когда мы сидели вместе в библиотеке, я заметил небольшое, но отчетливое изменение в лице Надежды на холсте – рябоватый кожный изъян. Текстура ее волос тоже изменилась, обретя желтоватый оттенок.

На следующий день эта трансформация стала еще более заметной. Глаза на картине прищурились, как будто холст начал распознавать некий дисбаланс в собственном взгляде на Надежду. Обратившись к своему портрету, я обнаружил и на нем следы удивительных перемен – набухшие фистулы плоти скопились вокруг губ и ноздрей, глаза сделались маленькими, почти утонув в складках жира. Даже одежда моя преобразилась – черно-белая клетчатая шелковая рубашка стала напоминать костюм какого-то гротескного арлекина.

На следующее утро эта уродливая метаморфоза стала настолько поразительной, что даже Надежда заметила бы ее. Когда забрезжил рассвет, фигуры, смотревшие на меня сверху вниз с полотен, предстали омерзительными порождениями Сатурна. Волосы Надежды, ярко-желтые теперь, завитками обрамляли лик, наводящий на мысли о припорошенном пудрой черепе. Что до меня, то мое свиное рыло напоминало кошмарную маску демона из ввергающих в отчаяние пейзажей Иеронима Босха.

Я задрапировал полотна и внимательно изучил свое отражение в зеркале. Не хочет ли это своевольное произведение искусства сказать, что те чудовища – истинный наш с Надеждой облик? В конце концов я успокоился тем, что пигменты были, вернее всего, неисправны – как я понял, хранились они у Надежды давно.

После завтрака мы переоделись в яхтенную одежду и спустились к променаду. Я ничего не сказал Надежде. Весь день мы дрейфовали в пределах видимости с острова, не возвращаясь до вечера.

* * *

Вскоре после полуночи, когда я лежал с Надеждой в ее спальне под студией, меня вырвали из сна левитирующие скаты, встревоженно кружащие в ночи. Стараясь не разбудить ее, я прокрался в мастерскую и осмотрел холсты у окон. На одном из них я нашел свежее изображение белого корабля, спустившего паруса и укрывшегося в бухте в полумиле от острова.

Итак, Радемахер вернулся собственной персоной – и его присутствие каким-то образом исказило наши портреты. Убежденный в то время этой безумной логикой, я вонзил пальцы в полотно, стирая изображение корабля. Измазав ладони сырой краской, я спустился в спальню. Надежда спала на двух подушках, сложив руки на груди.

Я взял автоматический пистолет, который она держала в прикроватной тумбочке. Белый треугольник паруса Радемахера поднялся в ночной воздух, когда он поднял якорь.

На полпути вниз по лестнице я заглянул в библиотеку. На полу были установлены дуговые лампы. Они купали полотна в своем мощном свете, ускоряя движение красок. Перед картинами, гримасничая и застывая в непристойных позах, стояли два существа из ночного кошмара. То, что повыше, было одето в черную рясу, как у священника, на голове у него была маска свиньи из папье-маше. Рядом с ним стояла женщина в желтом парике, с напудренным лицом и напомаженными губами.

Пинком распахнув дверь, я замахал руками на этих отродий. На картинах плоть текла, как перегретый воск, образы – Надежды и меня – принимали новый ужасный вид. Прячась за слепящим сиянием дуговых ламп, женщина в желтом парике выбежала на террасу. Перешагивая через тянущиеся от ламп провода, я на мгновение – слишком поздно! – ощутил за спиной движение воздуха, и в следующий момент что-то сильно ударило меня пониже уха. Упав на колени, я мог только беспомощно следить, как «черные балахоны» улепетывают к окну.

– Радемахер! – Прижимая к шее испачканную краской руку, я споткнулся об оловянную статуэтку, которой меня и огрели, и выбежал на террасу. Левитирующие скаты неистово носились в темноте, напоминая фосфоресцирующие обрывки холстов. Впереди и внизу, петляя среди скальных шпилей, к берегу бежали две фигуры.

Почти измученный к тому времени, как добрался до пляжа, я неуклюже ступал по темному песку. Глаза щипало от попавшей в них с рук краски. В пятидесяти ярдах от берега в ночной воздух вспорхнули белые паруса огромной песчаной шхуны, бушприт которой смотрел в мою сторону. На песке у моих ног валялись остатки желтого парика, гипсовое свиное рыло и рваная ряса. Пытаясь поднять их, я упал на колени.

– Радемахер!..

Чья-то рука опустилась мне на плечо. Худощавый мужчина с прямой спиной и в панаме раздраженно уставился на меня. Хотя он был меньше, чем ожидалось, я тут же узнал его нетипичные, обтесанные подспудной меланхолией черты.

Он поднял меня на ноги сильной рукой, указал на маску и костюм, на мои измазанные краской руки:

– Что у вас там происходит? Что еще за игрища?

– Радемахер… – Я уронил желтый парик на песок. – Я думал, это…

– А где Надежда? – Его аккуратные брови приподнялись при взгляде на виллу. – С чего бы этим дьявольским скатам так нервничать… Она там? Да что здесь учинили – черную мессу, что ли?

– Оно к тому близко, черт возьми. – я окинул взглядом пустынный берег, залитый светом, отражавшимся от огромных парусов шхуны. Тут же мне стало понятно, кого я видел позирующими перед полотном. – Фойл и его девица! Радемахер, они были там…

Но голландец уже шагал впереди меня по тропинке, остановившись лишь один раз, чтобы крикнуть что-то двум своим матросам, наблюдавшим за ним с носа яхты. Спеша за ним следом, я утирал париком краску с лица. Радемахер вильнул прочь с тропинки, чтобы срезать путь к террасе, – его плотная фигура быстро двигалась среди каменных шпилей, проскальзывая между звуковыми статуями, растущими из расплавленного песка.

Когда я добрался до террасы, он уже стоял в темноте у окон библиотеки, вглядываясь в яркий свет. Жестом незрелого юнца, волнующегося за свою внешность, он стащил с головы панаму – его гладкие волосы, примятые ее полями, придавали ему удивительно молодой вид, да и в целом мало походил он на того сурового покорителя дюн, каким я его себе представлял. Голландец стоял, наблюдая за Надеждой, чья фигура в белом одеянии мелькала в распахнутых окнах, и я понял, что именно таким запомнили его холсты во время его тайных визитов на остров.

– Надежда… позвольте мне…

Отбросив панаму, Радемахер побежал вперед. И вдруг прогремел выстрел, от которого одно из стекол во французском окне осыпалось острыми клиньями вниз. Звук прокатился по округе, сметя пыль с каменных шпилей и всколыхнув левитирующих скатов. Отодвинув завесь из бархата, я ступил в комнату.

Радемахер двигался тихо, опираясь рукой о спинку парчового дивана, стараясь достичь Надежды прежде, чем та заметит его. Повернувшись к нам спиной, она стояла у картины с пистолетом в руке.

Слишком возбужденные интенсивным светом дуговых ламп, краски почти выкипели с поверхности холста. Мертвенно-бледные цвета искаженного лица Надежды стекали подобно гниющей плоти. Свиноподобный священник, заместивший мой собственный образ, угрюмо нависал над ее телом, точно прокуратор ада.

С ледяными глазами Надежда повернулась к нам с Радемахером. Она уставилась на желтый парик в моих руках и на размазанную по пальцам краску. Ее лицо было пустым. Всякое чувство соскользнуло с него лавиной.

Первый выстрел пробил ее портрет. Краска уже начала стекать через пулевое отверстие. Словно растворяющийся вампир, желтоволосая фурия с чертами лица Надежды потихоньку распадалась, теряя очертания. Искаженный интерференцией рот застыл в немом крике.

– Надежда… – Радемахер двинулся вперед. Прежде чем он успел схватить ее за руку, она повернулась – и выстрелила в него. Пуля разбила окно неподалеку от меня. Стекло блестело на полу, напоминая лунную пыль.

Следующий выстрел поразил Радемахера в левое запястье. Он припал на одно колено, сжимая окровавленную рану. Сбитая с толку отдачей, которая почти вырвала пистолет из ее руки, Надежда сжала оружие обеими руками, целясь в застарелое кровавое пятно-мишень на моей куртке.

Прежде чем она успела осуществить задуманное, я пинком отправил одну из дуговых ламп ей под ноги. Комнату заполнил световой мельтешащий хаос, а я, схватив Радемахера за плечо, потянул его назад, на террасу.

Мы рванули к берегу. На полпути на тропинке Радемахер остановился, словно не решаясь вернуться. Надежда, встав на террасе, стреляла по скатам, парящим в темноте над нашими головами. Белая шхуна уже отчаливала, ее паруса трепетали на ночном ветру.

Наконец голландец поманил меня раненой рукой:

– Пойдемте на корабль. Раз так… пусть будет одна. Всегда.

Мы укрылись в рулевой рубке шхуны, прислушиваясь к стенаниям звуковых скульптур в растревоженном эфире, когда последние выстрелы эхом разнеслись по простору пустыни.

На рассвете Радемахер высадил меня в полумиле от пляжа в Хирохито. Он провел ночь у штурвала, прижимая к груди забинтованное запястье и управляя яхтой единственной здоровой рукой. В холодном ночном воздухе я пытался объяснить, почему Надежда выстрелила в него – в свой последний шанс прорваться сквозь множащиеся вокруг нее иллюзии и достичь хоть какой-то реальности.

– Радемахер, я ведь тоже ее знал… Она стреляла совсем не в тебя, а в тот образ на портрете, в тот вымышленный образ. Видит бог, она была одержима тобой.

Но он, казалось, больше не интересовался случившимся, крепко сжав тонкие губы, не позволяя себе произнести ни слова. В каком-то смысле он меня разочаровал. Тот, кто в конце концов отнимет Надежду у Ящерицына Ключа, сначала должен будет смириться с накрадывающимися друг на друга иллюзиями, на коих зиждился тот причудливый остров. Отказываясь признавать реальность своих фантазий, Радемахер лишь подтолкнул Надежду к краю пропасти в безумие.

Оставив меня среди дюн в пределах видимости пляжного поселка, голландец как-то неловко отсалютовал мне и крутанул штурвал. Вскоре его прямая, как жердь, фигура затерялась между песчаных гребней.

Через три недели я зафрахтовал яхту у одного из местных рыбаков и вернулся на остров за шлюпом. Шхуна Надежды стояла у причала. Сама она, спокойная в своей бледной и угловатой красоте, вышла на террасу, чтобы поприветствовать меня.

Картины исчезли, а вместе с ними всякое воспоминание о той сумасшедшей ночи. Глаза Надежды безмятежно взирали на меня. Только ее руки с тонкими пальцами двигались совсем иначе, чем обычно, живя своей беспокойной жизнью.

В конце террасы в шезлонге развалился ее сводный брат, надвинув на глаза панаму Радемахера. Рядом с ним лежала и Барбара Квимби. Я задумался, стоит ли объяснять Надежде про ту черствую и жуткую игру, в которую они с ней играли, но через несколько минут она ушла. Ухмылка Фойла – вот что послал мне мир Ящерицына Ключа на прощание. Но я не держал на него зла. В конце концов, он просто принял реальность сводной сестрицы как что-то само собой разумеющееся.

Однако Надежда Конард не совсем забыла Чарльза Радемахера. Порой в полночь я вижу, как она плывет по песчаному морю в погоне за кораблем с белыми парусами. Прошлой ночью, повинуясь какому-то странному порыву, я надел окровавленную куртку, которую когда-то носил Радемахер, и двинулся к сердцу песчаного моря. Я ждал у рифа, зная точно, что ее шхуна пройдет мимо. И когда так и произошло, когда показалась ее фигура на фоне последних лучей солнца, я встал на носу, позволяя ей увидеть мой наряд – носимый, опять же, как мишень.

Но сердце странных песочных морей отныне было закрыто для меня. Надежда прошла в пятидесяти ярдах, не обращая на меня никакого внимания. Правда, где-то через полчаса мимо проплыла вторая яхта – лихой кетч с драконьими глазами на носу, с высоким толстогубым мужчиной в желтом парике у руля. Рядом с ним темноглазая молодая женщина, напоминающая чем-то незыблемого жестокосердного Сфинкса, улыбалась ветру. Проходя мимо, Фойл помахал мне рукой, и насмешливый жест приветствия донесся по мертвому песку туда, где я стоял в своем костюме мишени.

Притворяясь жрецами нечестивой мессы или фуриями, ифритами пустыни или злыми дюнными призраками, эти двое бороздили песчаные моря на своих собственных условиях. И по вечерам, когда они снова и снова проходят мимо меня, я все еще могу слышать их безумный смех.

1966