В час отлива, отложив наконец яйца в рыхлом песке под дюнами, черепахи отправились в обратный путь к морю. Конраду Фостеру, наблюдавшему за происходящим рядом со своим дядей с балюстрады, тянущейся вдоль прибрежной дороги, казалось, что до спокойной воды им оставалось проползти не больше полусотни ярдов. Черепахи упорно продвигались вперед, темные гробики их панцирей то и дело скрывались за деревянными ящиками из-под фруктов и нагромождениями водорослей, исторгнутыми морем. Конрад указал на стаю чаек, занявшую затопленную песчаную отмель в устье эстуария. Птицы таращились на волны так, как будто их вовсе не интересовала пустынная береговая линия, где у поручней ждали старик и мальчик, – но при одном этом легком движении Конрада дюжина белых голов дружно повернулась к ним.

– Они увидели, дядя Теодор… – Конрад тронул рукой ограждение.

Его дядя показал палкой на машину, скользившую по трассе в четверти мили впереди:

– Скорее они увидели этот автомобиль. – он вынул трубку изо рта, и тут же с песчаной отмели донесся грай. Первые чайки взмывали в небо, и вот уже вся стая сформировала в небе серп и начала разворачиваться к берегу. – Смотри-ка, летят сюда.

Черепахи выбрались из мусорных укрытий у линии прилива. Они двинулись по влажному песку, по пологому спуску к морю, и крики чаек разорвали воздух у них над головами. Конрад с видом невольника побрел в сторону гряды коттеджей и заброшенной чайной плантации на окраине города. Дядя держал его за руку. Черепах поднимали с мелководья, бросали на песок и расчленяли десятки хищных клювов. Через минуту после начала атаки птицы уже взлетали с пляжа. Конрад с дядей были не единственными свидетелями их кровавой трапезы – небольшая группа мужчин оставила свой наблюдательный пост среди дюн и двинулась по пляжу, спугивая последних хищниц. Это были старики лет за шестьдесят, а иные так и за семьдесят, в майках и брюках из льна, закатанных до колен. Каждый держал в руках брезентовый мешок и багор – деревянную палку со стальным крючком на конце. Они поднимали панцири, очищая их на ходу привычными быстрыми движениями, и кидали в мешки. Влажный песок был весь забрызган кровью, и вскоре босые ноги и голые руки мужчин тоже украсили алые узоры.

– Пожалуй, пора возвращаться. – дядя Теодор посмотрел на небо, проследив взглядом за чайками. – Твоя тетя уже, должно быть, приготовила к нашему приходу что-нибудь вкусное.

Конрад смотрел на стариков. Когда обе группы сошлись, один из мужчин, заметив дядю, жестом гладиатора воздел в воздух окровавленный багор.

– Кто все эти люди? – спросил Конрад, после того как дядя отсалютовал в ответ.

– Сборщики панцирей, сезонные охотники. Панцири тут можно выгодно сбыть.

Они двинулись в город. Дядя шел медленно, опираясь на палку, и Конрад без труда и задержек оглядывался на оставленный позади пляж, засматривался даже. Почему-то старики, заляпанные кровью убитых черепах, были ему противнее, чем жестокие хищные чайки. Потом он подумал, что, возможно, сам привлек внимание птиц к черепахам.

Рев грузовиков на дороге перекрыл птичий грай. Сборщики панцирей убрались, и прилив лениво слизывал окровавленный песок. Старик и юноша подошли к первому перекрестку на застроенной коттеджами прилежащей улочке. Стоя на островке безопасности и дожидаясь, когда проедет грузовик, Конрад спросил:

– Дядя, а ты заметил, что чайки вообще не касались лапами песка?

Грузовик, грохоча, пронесся мимо – его громада затмила все небо. Конрад тронул дядю за руку и шагнул вперед. Старик послушно поплелся за ним, тыкая палкой в зернистый асфальт, как вдруг отшатнулся назад – трубка выпала у него изо рта, и он закричал, увидев спортивную машину, летящую на них прямо из-за грузовика. Конрад еще успел заметить стиснутые на руле костяшки пальцев водителя и застывшее в ужасе лицо за лобовым стеклом – а автомобиль уже на тормозах скользил юзом по шоссе. Конрад последним усилием оттолкнул дядю – и машина в пыльном облаке влетела на островок безопасности, на полном ходу врезавшись в него.

Больница была почти пуста. В первые дни Конрад был только рад неподвижно лежать в пустынной палате, наблюдая за игрой бликов на потолке, идущих от батареи цветочных ваз на подоконнике, и прислушиваясь к редким звукам, доносившимся из далекой ординаторской за вращающимися дверями. Время от времени медсестра приходила и проверяла его. Однажды, когда она наклонилась, чтобы поправить обхватывающую его ногу шину, он заметил, что она отнюдь не молода, а даже старше его тети, несмотря на стройную фигуру и фиолетовые пряди в волосах. Похоже, все медсестры и санитары, ухаживавшие за ним здесь, были пожилыми людьми. Они относились к Конраду скорее как к ребенку, чем как к семнадцатилетнему юноше, и вели с ним дружелюбные, но почти всегда обделенные смыслом беседы.

Уже позже, когда боль от ампутированной ноги стала мучить его особенно сильно, сестра Сэди наконец-то смогла посмотреть ему в глаза. Она сказала, что его тетя ежедневно приходит проведать его и непременно появится завтра.

– …Теодор, дядя Теодор?.. – Конрад рванулся сесть в кровати, но невидимая нога, грузная и мертвая, как туша мамонта во льду, не пустила его. – Мистер Фостер… мой дядя. Машина…

– Промчалась в нескольких ярдах, милый. Даже дюймах. – Сестра Сэди коснулась его лба рукой, легкой и сухой, как птичье крыло. – У него небольшие шрамы на запястье, там, где руку задело осколками ветрового стекла. Но, бог мой, сколько стекла мы вынули из тебя – выглядел ты так, будто пролетел сквозь крышу оранжереи!

Конрад отодвинулся подальше от ее прохладных пальцев, окинул взглядом пустые койки.

– Где он? Здесь…

– Дома. За ним ухаживает твоя тетя. Скоро он снова встанет на ноги.

Конрад откинулся на подушку, дожидаясь, когда сестра Сэди оставит его наедине с болью в ампутированной ноге. Над ним, как снежная вершина, высилась металлическая конструкция шины. Как ни странно, известие о том, что дядя отделался легким испугом, не успокоило его. С пятилетнего возраста, когда гибель родителей в авиакатастрофе сделала Конрада сиротой, узы, соединившие его с дядей и тетей, стали даже крепче, чем могли быть с папой и мамой; их любовь и мягкость были более умудренными и преданными. И все же сейчас он замечал, что думает больше не о дяде и даже не о том, что случилось с ним самим, а о роковом автомобиле. Плавная, обтекаемая воздухом смертоносная штуковина налетела на них, как чайка, пикирующая на тех черепах, – такая же агрессивная и бездумная. Лежа в кровати под нависающей над ним шиной, Конрад вспомнил, с каким трудом ковыляли по сырому песку черепахи, придавленные грузом своих панцирей, – пока старики в дюнах дожидались их смерти.

За окнами клиники беспечно журчали фонтаны, и где-то там, снаружи, пожилые санитары и сестры гуляли призрачными парами по темным аллеям.

На следующий день утром, еще до визита тети, осмотреть Конрада пришли два хирурга. Старший из них, доктор Натан, был статным седовласым мужчиной с такими же изящными, как у сестры Сэди, руками. Конрад вспомнил, что видел его и раньше, в самые первые часы, проведенные в клинике. На губах доктора Натана, никогда не сходя, играла слабая полуулыбка, словно призрак какой-то забытой шутки.

Другой хирург, доктор Найт, был сильно моложе своего коллеги и на фоне Натана смотрелся таким же юнцом, как и Конрад. С его волевого лица с крупным подбородком взирали стальные глаза, полные суровости… но – напускной, как очень скоро подметил мальчик. Найт потянулся растопыренными пальцами к запястью пациента с таким видом, будто хотел резко выдернуть его из постели и поставить на ноги.

– Значит, вот он какой, молодой Фостер. – он заглянул Конраду прямо в глаза. – Думаю, Конрад, нет смысла задавать тебе вопрос, как твое самочувствие.

– Нет, – рассеянно согласился тот.

– А чего ж сразу «нет»? – Доктор Найт улыбнулся Натану, топтавшемуся у кровати, будто престарелый фламинго в пересохшем водоеме. – Я-то полагал, что доктор Натан славно за тобой тут присматривает.

Когда Конрад что-то пробормотал, не рискуя возражать, доктор Найт продолжил:

– Правда ведь? Тем не менее меня больше интересует твое будущее, Конрад. На данном этапе лечения я, считай, подхватываю тебя у доктора Натана, так что с настоящего момента ты можешь винить меня во всем, что идет не так. – он пододвинул металлический стул и уселся на него, картинно расправив полы своего белого халата. – Не то чтобы что-то изменилось. Ну?

Конрад прислушался, как доктор Натан постукивает ногой по полированному полу, и спросил:

– А где остальные пациенты? Где все?

– Ага, так ты заметил? – Найт взглянул на своего коллегу. – Ну да, еще бы не заметить. – он глянул в окно на пустынный больничный двор. – Да, здесь почти никого нет, кроме тебя. Но это ведь, скорее, наша заслуга, чем просчет, не находишь?

Доктор Натан опять подошел к постели. Улыбка, блуждавшая по его губам, казалось, была взята взаймы у кого-то еще.

– Да-а-а, – протянул доктор Найт, – конечно, никому не пришло в голову поведать тебе, Конрад, что это вовсе не больница в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово.

– Что?.. – Конрад рванулся, чтобы сесть, ухватившись за шину. – Что вы имеете в виду?

Найт вскинул руки:

– Не пойми превратно. Конечно, это славно оборудованный современный хирургический корпус – и в то же время нечто совсем другое… не просто клиника. Вот эту разницу я и должен тебе объяснить.

Конрад следил за доктором Натаном. Пожилой хирург глядел на что-то за окном – видимо, на фонтаны, – однако лицо его было бледным, улыбка сползла с губ.

– В смысле? – нерешительно спросил Конрад. – Это как-то связано со мной?

Доктор Найт ответил неопределенным жестом.

– Можно сказать и так. Лучше потолкуем завтра. Сегодня мы и без того замучили тебя.

Он поднялся, не сводя с юноши изучающего взгляда, и коснулся пальцами шины.

– Нам придется озадачиться твоей ногой, Конрад. Надеюсь, когда задачка решится, итоги станут для тебя приятным сюрпризом. Нужно лишь, чтобы ты сам захотел помочь нам – и мы рассчитываем на это. Верно я говорю, доктор Натан?

Улыбка доктора Натана, как вновь явившийся призрак, заиграла на тонких губах.

– Я думаю, что Конрад будет только рад поддержать нас.

Когда они уже подошли к выходу, Конрад снова окликнул их.

– Что-нибудь не так, Конрад? – обернулся доктор Найт.

– Шофер, человек в автомобиле. Что произошло с ним? Он тоже в клинике?

– Понимаешь ли, он… – Доктор Найт замолк, но потом все-таки решился. – Если честно, Конрад… ты никогда не сможешь увидеть его. Конечно, он один виноват в этом, но…

– Чушь! – не согласился мальчик. – Нет смысла винить его. Мы неожиданно выскочили из-за грузовика. Водитель здесь?

– Его автомобиль врезался в металлическую опору ограждения островка безопасности и перелетел через барьер вокруг шоссе. Он погиб уже на пляже. Он был чуть старше тебя, Конрад. По-видимому, бедолага пытался в последний момент устроить все так, чтобы никто не пострадал…

Конрад ошеломленно кивнул, вспоминая бледное лицо за лобовым стеклом.

Доктор Найт двинулся к выходу и у порога вполголоса добавил:

– Но знаешь, дружище, даже умерев, он все еще может помочь тебе.

В тот же день около трех часов появился дядя. Сидя в инвалидном кресле – его везли тетя и сестра Сэди, – он задорно отсалютовал Конраду здоровой рукой. Правда, сегодня дядя Теодор не смог улучшить настроение Конрада. Юноша жадно ждал этой встречи, однако дядя выглядел постаревшим еще лет на десять, и компания из трех стариков – один из которых инвалид, – подходивших к нему с вымученными улыбками на лицах, только усилила у Конрада ощущение его собственного одиночества в этой клинике.

Слушая дядю, Конрад осознал, что одиночество явилось простым логическим следствием жизни его сверстников там, за пределами больницы. У маленького Конрада почти не было друзей-однокашников лишь потому, что дети в этом мире постепенно становились редкостью – такой же, какой были за много лет до этого столетние старцы. Он родился в мире, богатом на людей среднего возраста, причем понятие «средний возраст» само по себе менялось изо дня в день. Нижние границы отодвигались, подобно движению краев расширяющейся вселенной, уходящих все дальше и дальше от изначальной точки. Его шестидесятилетние тетя и дядя – тоже «люди среднего возраста»; за ними следовал непомерный легион стариков-пенсионеров, запрудивших все магазины и улицы приморского городка. Их неспешно движущиеся, как будто все еще чего-то ждущие фигуры сопровождала своеобразная тусклая аура, затмевающая яркий свет.

По контрасту с ними экстравагантные манеры доктора Найта, какими бы спорными ни были в своей сути, вызывали у Конрада приятный интерес. К концу встречи, когда тетя вместе с сестрой Сэди отошли к окну полюбоваться фонтанами, Конрад сообщил Теодору:

– Доктор Найт намерен озадачиться моей ногой.

– Я думаю, что это хорошо, Конрад. – дядюшка Теодор бодро улыбнулся, однако его глаза пристально следили за неподвижным юношей. – Эти хирурги – умные ребята. И представить себе порой трудно, на что они способны.

– А как твоя рука? – Конрад показал на бинты, стягивавшие левый локоть дяди. Чуть заметная ирония в его голосе заставила вспомнить о тривиальных двусмысленностях доктора Найта. Он почувствовал, что взрослые люди вокруг что-то от него утаивают.

– Рука? – Дядя пожал плечами. – Да как раньше – мало что изменилось. Потеря одного пальца не помешает мне и дальше набивать трубку. – и раньше, чем Конрад успел ответить, он добавил: – Но твоя нога – другое дело. Тут ты должен принять решение самостоятельно.

Перед самым уходом он шепнул племяннику:

– Отдохни хорошенько. Возможно, тебе придется побегать до того, как станешь ходить.

Через два дня, ровно в девять часов, в палату к Конраду вошел доктор Найт. Энергичный, как обычно, он сразу же взял быка за рога.

– Ну, Конрад, – начал он, меняя шину, – минул месяц со дня твоей последней прогулки к пляжу, настало время выметаться отсюда и рассчитывать на собственные ноги. Ты что-то хочешь сказать?

– Ноги? – повторил его слова Конрад. Он растерянно усмехнулся. – Это такая шутка?

– Нет, не шутка, и даже не иносказание. – Доктор Найт придвинул стул. – Поделись-ка, Конрад, что ты знаешь о восстановительной хирургии? Может быть, вам об этом рассказывали в школе?

– На уроках биологии. Это трансплантация почек и другие подобные трюки. Это делают пожилым людям. Так вы хотите пересадить мне ногу?

– Цыц! Придержи коней. Давай сначала разъясним детали. Итак, тебе, выходит, известно, что восстановительной хирургии скоро полвека – ровно столько прошло с первых трансплантаций почек, хотя и задолго до этого вполне обычным делом выступала пересадка роговицы глаза. Если допустить, что кровь – тоже ткань, то принцип еще древнее. После аварии тебе сделали массированное переливание крови, и потом, когда доктор Натан ампутировал раздробленное колено и голень, процедуру повторили. Ничего страшного в этом нет, правда ведь?

Конрад чуть выждал, прежде чем высказаться. На сей раз доктор Найт говорил виновато, словно прощупывая почву, задавая лишь те вопросы, которые подразумевают ответное согласие.

– Конечно, – произнес он наконец, – ничего страшного.

– Ну вот! А подумай-ка: когда-то многие отказывались от переливания крови, пускай даже и знали, что это влечет за собой смерть. Бредовые догмы – религиозные и всякие прочие – им внушали, что чужая кровь, дескать, осквернит их собственное тело. – Доктор Найт откинулся на стуле, разозлившись, казалось, на сам воздух. – Можно понять этот бред, но нельзя забывать: организм в принципе существует за счет самых разнообразных слагаемых. Мы же не перестаем есть для того, чтобы сохранить незыблемым собственное я? – Доктор Найт хохотнул, упиваясь своей несокрушимой логикой. – Та еще самовлюбленность была бы… не правда ли?

– Наверное, в целом – правда, – признал Конрад.

– Прекрасно. Естественно, что и раньше многие люди боролись за свою точку зрения. Замена больной почки на здоровую ни в малейшей степени не нарушает целостности твоего организма. Тем более, если это спасает тебе жизнь. Главное – твоя собственная, получившая возможность жить дальше личность. По самой своей структуре различные части тела служат более широкому физиологическому целому, а наше сознание вполне гибко для того, чтобы дать человеку ощущение их целостности и единства.

Возражать против таких аргументов было практически невозможно. Начались эксперименты, и полсотни лет назад появились первые храбрецы: мужчины и женщины, много медиков в их числе, добровольно жертвовали свои здоровые органы тем, кто не мог жить без них. К сожалению, все эти попытки приводили к неудаче уже через несколько недель. Это было следствием так называемой несовместимости. Организм больного человека, даже умирая, противился пересаженному органу как чужеродному.

– А я-то считал, что проблема отторжения тканей преодолена. – Конрад качнул головой.

– Сейчас – да. Она-то заключалась, скорее, в биохимии, чем в умелости хирургов. В один прекрасный день ее разрешили современные антибиотики. Так десятки тысяч жизней были спасены: пациентов с болезнями почек, печени, желудочно-кишечного тракта, с пораженными частями сердца и нервной системы – только подумай! – выручала трансплантация. Но где же подобрать органы для пересадки? Можно пожертвовать вторую почку, но нельзя отдать печень или митральный клапан сердца. К счастью, многие сознательные граждане стали завещать свои органы после смерти. Сейчас, в наше время, при приеме пациента в общественную больницу ставится одно-единственное условие – в случае его смерти любая часть тела может быть передана на нужды восстановительной хирургии. Поначалу единственными пригодными для консервации были органы грудной клетки и брюшной полости, однако теперь у нас имеются запасы практически любой ткани человеческого организма, так что в распоряжение хирургов предоставляется все, что требуется, – будь то легкое целиком или пара квадратных сантиметров какого-нибудь специфического эпителия.

Когда доктор Найт сел на место, Конрад обвел рукой пространство вокруг:

– Эта клиника… здесь и проворачивают эти дела?

– Да, Конрад. Это один из многих современных институтов восстановительной хирургии. Скоро ты поймешь: лишь у немногих пациентов, поступающих сюда, бывает такая ситуация, как у тебя. В основном восстановительная хирургия служит целям гериатрии: применяется для продления жизни пожилых людей.

Доктор Найт ободряюще кивнул, когда Конрад присел на кровати.

– Теперь-то ты догадываешься, почему тебя окружает так много стариков? Ответ прост: посредством восстановительной хирургии мы даем людям, прежде умиравшим после шести-семи десятков лет, новый шанс жить нормальной жизнью. Средний возраст вырос с пятидесяти пяти лет, как было полвека назад, почти до девяноста пяти.

– Доктор… тот водитель – я не знаю, как его звали, – вы говорили, что он даже мертвый может помочь мне…

– Я слов на ветер не бросал, дружок. Одна из главных проблем восстановительной хирургии – трансплантационный материал. В случаях с пожилыми людьми несложно, здесь у нас даже избыток требуемых органов. За нечастым исключением, болезни подавляющего большинства престарелых людей приводят к отказу не более чем одного органа, а любой летальный исход дает нам такой запас материала, что может продлить жизнь двадцати другим больным. Но если вести речь о молодежи, в первую очередь о твоих ровесниках, потребность превышает наличие чуть ли не стократно. Ответь-ка мне, Конрад, и попробуй ненадолго забыть о том водителе: что в принципе ты думаешь о трансплантации?

Конрад поглядел на простыни, прикрывавшие его. Даже если забыть о шине, асимметрия ног слишком бросалась в глаза.

– Сложно сказать. Я считаю, что…

– Твой ход, Конрад. Выбирай: или таскать протез – металлическую подпорку, мешающую бегать, плавать и в принципе передвигаться как полноценному молодому человеку, или принять пересадку живой ноги из плоти и крови.

Конрад медлил. Все, что говорил доктор Найт, не расходилось с тем, что он и раньше знал о восстановительной хирургии – тема не была запретной, хотя ее редко поднимали в обществе детей. И все же он понимал: все это лишь прелюдия перед чем-то по-настоящему радикальным.

– Когда вы хотите начать это – завтра?

– Боже, нет, конечно! – Доктор Найт не мог сдержать смеха, потом он заговорил дальше, пытаясь сгладить неловкость: – Не в ближайшие пару месяцев. Это чересчур сложный процесс: нам потребуется отыскать и пометить окончания каждого нерва и сухожилия, подготовить сложнейшую пересадку кости. Минимум месяц тебе придется ходить с протезом – и поверь мне, скоро ты и сам будешь с нетерпением ждать появления нормальной ноги. Скажи, Конрад, тебе нравится перспектива? Нам нужно согласие вас обоих – твое и мистера Фостера.

– Мне нужно поговорить с дядей. До того я не могу принять окончательного решения.

– Разумно. – Доктор Найт протянул ему руку. Когда Конрад потянулся, чтобы пожать ее, то понял, что тот умышленно демонстрирует ему едва заметный шрам, окружавший основание большого пальца и прятавшийся где-то в центре ладони. Палец казался естественной частью руки и все же выглядел каким-то обособленным.

– Ты же понял, да? – обрадовался Найт. – Вот тебе краткий взгляд на восстановительную хирургию. Дело было в студенческие годы. Я потерял всего один сустав после заражения в анатомичке, но пришлось заменить весь палец. Он прекрасно служит мне; как раз после этого случая я остановил свой выбор на хирургии. Конечно, разница имеется. Например, сочленение – новый палец даже более гибкий, чем мой прежний… и ноготь иной формы. Но эти мелочи не мешают ему принадлежать мне. Я даже каким-то альтруистом себе кажусь – за мой счет живет часть кого-то еще, другого человеческого существа.

– Доктор Найт… тот водитель… вы хотите, чтобы его нога заменила мою?

– Верно, Конрад. Мне все равно пришлось бы открыться тебе, потому что пациент должен знать, кто его донор, – люди без восторга соглашаются на пересадку органов от преступников или душевнобольных, и это нормально. Как я уже говорил, для юноши твоих лет довольно трудно найти подходящего донора…

– Но, доктор… – Ход мыслей собеседника снова поразил Конрада. – Разве нет другого? Дело не в том, что я настроен против него, но… Причина не только в этом, правда?

После короткой паузы доктор Найт кивнул. Он отвернулся от кровати, и какое-то время Конрад уже думал, не хочет ли тот вообще снять свое предложение. Затем Найт повернулся к нему и показал на окно в парк.

– Конрад, пока ты лежишь здесь, не удивляло ли тебя, что больница пустует?

Конрад обвел рукой палату:

– Возможно, потому, что она чересчур велика. На сколько пациентов рассчитана клиника?

– Более двухсот. Это большая лечебница, однако пятнадцать лет назад, еще до того как я начал работать здесь, она с трудом справлялась с потоком пациентов. Как правило, это были больные старики: мужчины и женщины за шестьдесят, ищущие замены одного, максимум двух органов. Выстраивалась длинная очередь, многие пациенты пробовали даже предлагать врачам немалые суммы – взятки, если называть вещи прямо. Так они рвались попасть в нашу клинику!

– И как дела обстоят сейчас?

– Справедливый вопрос. Ответ на него в какой-то степени проливает свет на то, почему теперь ты лежишь здесь – и почему мы так внимательны к твоему случаю. Видишь ли, Конрад, около десяти лет назад во всех больницах страны было отмечено: очереди стали уменьшаться. Сперва все почувствовали облегчение, но поток пациентов продолжал спадать и в следующие годы и достиг теперь уровня одной сотой от поступлений прошлых лет. Причем большинство пациентов – это или врачи, или люди из обслуживающего персонала медицинских учреждений.

– Но, доктор… если они не идут к врачам… – в этот миг Конрад поймал себя на мысли о собственных дяде и тете, – если они не желают лечь сюда – значит, предпочитают…

– К сожалению, ты прав, Конрад. Они выбирают смерть.

Через неделю, когда дядя вновь пришел проведать его, Конрад рассказал о предложении доктора Найта. Они оба уселись на террасе рядом с палатой, рассматривая фонтаны на пустынной территории больницы. Дядя Теодор пока не снимал с руки бинтов, но его раны уже почти зажили. Он молча слушал юношу.

– Старики почти не поступают. Они остаются дома, когда заболевают… и ждут смерти. Доктор Найт говорит, нет препятствий для восстановительной хирургии, чтобы не продлить им жизнь на более-менее значительный срок.

– Так ли уж это «жизнь»? И почему они думают, что именно ты можешь помочь им?

– Они хотят сделать из меня рекламу, если тебе так яснее. После такой катастрофы полное излечение станет бенефисом восстановительной хирургии.

– В этом мало логики, – задумчиво произнес дядя. – Однако… а ты-то сам как думаешь?

– Доктор Найт откровенен со мной. Он дал мне надежду. Он не постеснялся рассказать мне подробно о возможном отторжении органов – показал снимки, статьи. Приятного там мало, но и о таком нужно знать перед согласием. Ну и потом, врачебная помощь – святое дело. Если ты находишь умирающего человека на тротуаре, ты же помогаешь ему… почему же и не в других случаях? Потому что рак или туберкулез не столь драматичны?

– Это все ясно, Конрад, – тактично прервал его дядя, – но почему, по его мнению, люди отвергают восстановительную хирургию?

– Он не понимает – так мне и заявил. Есть гипотеза: по мере того как увеличивается средний уровень продолжительности жизни, пожилые люди начали преобладать в обществе и формировать его взгляды. Им хотелось бы видеть вокруг себя молодых, а их окружают такие же динозавры. И единственный способ уйти от этого – умереть.

– Это просто гипотеза. А вот почему он добивается, чтобы ты получил обязательно ногу человека, сбившего тебя? Весьма странный выбор, не находишь? Слегка… ритуальный.

– Его такое не волнует. По его мнению, когда нога будет пересажена, она будет уже частью меня, а не кого-то еще. – Конрад посмотрел на дядину повязку. – А твоя рука, дядя Теодор? Ты же лишился двух пальцев – доктор Найт сказал мне. Не думаешь восстановить их?

Тот улыбнулся:

– Пытаешься обратить меня в свою веру, парнишка?

Два месяца спустя Конрад снова поступил в больницу, чтобы пройти восстановительную операцию. Накануне он вместе с дядей отправился навестить его друзей, живших в хостеле для престарелых на северо-западе города. Череда симпатичных одноэтажных зданий, образующая хостел, была здесь построена муниципальными властями и сдавалась за низкую арендную плату. За три недели, что Конрад пробыл в амбулатории, он, казалось, посетил их все. Протез, поставленный ему, назвать хоть сколько-нибудь удобным язык не поворачивался, но по просьбе доктора Найта дядя Теодор водил парня по всем знакомым.

Хотя цель этих визитов состояла в том, чтобы познакомить с Конрадом как можно больше пожилых пациентов, прежде чем он вернется в больницу – основные усилия по лечению будут предприняты позже, когда новая конечность будет на месте, – Конрад уже начал сомневаться в успехе плана доктора Найта. Его присутствие не провоцировало никакой враждебности – лишь сочувствие и доброжелательность обитателей общежитий и бунгало. Куда бы он ни направлялся, пожилые люди подходили к своим воротам и говорили с ним, желая ему всяческих успехов. Временами, когда он отвечал на улыбки и приветствия седовласых мужчин и женщин, наблюдавших за происходящим со всех сторон со своих балконов и из садов, Конраду казалось, что он единственный молодой человек во всем городе.

– Дядя, объясни-ка мне вот какой парадокс, – попросил Конрад как-то, когда они брели рядышком после одного из таких походов; дядя – на своих двоих, мальчик – на паре крепких костылей. – Почему они все желают мне обрести хорошую ногу – но сами не торопятся пришить себе что-нибудь новое?

– Ты, в отличие от них, молод, Конрад. И ты хочешь вернуть себе то, что было твоим по праву: возможность ходить, бегать, танцевать. Твой жизненный срок еще не исчерпал себя.

– Жизненный срок? – устало повторил Конрад, теребя крепление протеза под тканью. – Есть на земле еще такие страны, где люди больше сорока лет не живут. Разве это критерий?

– Зависит от обстоятельств. Порой вполне себе критерий.

Несмотря на то, что дядя без возражений водил Конрада по городку, он не слишком охотно поддерживал беседы на эту тему. Они вошли в новый жилой квартал. Один из многих городских гробовщиков открыл здесь свою контору, и в тени, за полутемными окнами, Конрад разглядел молитвенник на подставке красного дерева и строгие фотографии катафалков и надгробных плит. Как бы ни маскировалась близость этого офиса к жилью пенсионеров, все равно Конрад был шокирован – он будто увидел шеренги сошедших с конвейера гробов, выставленных на всенародный обзор вдоль мостовой.

Дядя лишь пожал плечами, когда Конрад возмутился этим.

– Старые люди реалистично смотрят на такие вещи, Конрад. Они не боятся смерти и не благоговеют перед нею, как молодые. Скажу больше, тема смерти их живо интересует.

Подойдя к очередному домишке, дядя тронул Конрада за руку.

– Не собираюсь наставлять тебя, но сейчас ты встретишься с человеком, не приемлющим методы доктора Найта всеми фибрами души. Может статься, всего за пару минут он объяснит тебе больше, чем я или доктор Найт за несколько лет. Его зовут Маттеус. Доктор Маттеус.

– Доктор? – повторил Конрад. – Ты хочешь сказать, он тоже доктор медицины?

– Именно так. Он из числа тех маргинальных медиков со своим уникальным взглядом на вещи. Впрочем, сам поймешь.

Они подошли к скромному двухкомнатному коттеджу с маленьким заброшенным садом, где росли высокие кипарисы. Дверь распахнулась сразу же, как прозвучал звонок. Пожилая монахиня в униформе Красного Креста после краткого обмена приветствиями пригласила их в дом. Внутри стояла кислая вонь – с ней не справлялись даже освежители воздуха, а их здесь, видимо, не жалели.

– Мистер Фостер, не согласитесь ли вы подождать пару минут? Доброе утро, Конрад.

Они сели в неопрятной гостиной. Конрад принялся рассматривать фотографии в рамках, помещенные над письменным столом-бюро с задвижной крышкой. На одной была запечатлена седовласая женщина с птичьим лицом; он решил, что это покойная миссис Маттеус. С другого снимка улыбалась группа юношей, судя по всему, только что принятых в колледж.

Посетителей вскоре провели в темную спальню. Монахиня юркнула вперед и набросила простыню на тумбу у кровати; одернула покрывало на кровати – и удалилась в холл.

Опираясь на палки, Конрад стоял позади своего дяди, пока тот разглядывал лежащего человека. Кислый запах был более резким и, казалось, исходил непосредственно от ложа. Когда дядя поманил его к себе, Конрад сначала даже не смог разглядеть сморщенное лицо мужчины на кровати. Серые щеки и волосы уже слились с застиранными простынями, укрытые тенью от занавешенных окон.

– Джеймс, это сын Элизабет – Конрад. – дядя пододвинул деревянный стул и пригласил Конрада сесть. – Доктор Маттеус, – представил он.

Конрад пробормотал что-то, ощутив, что голубые глаза лежащего изучают его. Что особенно поразило его, так это относительная молодость умирающего. Хотя доктору Маттеусу было примерно шестьдесят пять, он выглядел лет на двадцать моложе многих жителей этого района.

– Он уже почти взрослый, не находишь, Джеймс? – сказал дядя Теодор.

Вряд ли вообще заинтересованный встречей с ними, доктор Маттеус кивнул. Его глаза застыли на темном стволе кипариса в саду.

– Да, – произнес он наконец.

Конрад нетерпеливо ждал конца визита. Прогулка измучила его, бедро, казалось, снова кровоточило. Он думал, смогут ли они заказать такси прямо отсюда.

Доктор Маттеус повернул голову. Наверное, он все-таки решил рассмотреть и Конрада, и его дядю.

– Кого ты выбрал для мальчика? – спросил он резко. – Надеюсь, доктор Натан все еще работает?

– Одного из молодых, Джеймс. Ты, наверное, его не знаешь, но это хороший хирург. Его зовут Найт.

– Найт? – Больной повторил это без эмоций, но и без одобрения. – И когда он ложится?

– Завтра. Правда, Конрад?

Конрад хотел что-то сказать, но в это время увидел, что человек в кровати чуть заметно улыбается. Как-то сразу устав и приняв странный юмор умирающего доктора на свой счет, Конрад поднялся и, опершись на гремящие палки, спросил:

– Дядя, можно я подожду на улице?..

– Сынок… – Доктор Маттеус вытащил из-под простыни правую руку. – Я поддразнивал твоего дядю, а совсем не тебя. У него всегда было хорошее чувство юмора – или же его вообще не было. Как ты полагаешь, Теодор?

– Что же здесь смешного, Джеймс. Хочешь сказать, я зря привез мальчика к тебе?

Маттеус откинул голову на подушку.

– Почему же? Я присутствовал при его рождении – значит, и он имеет право побыть при моем уходе… – Он вновь посмотрел на Конрада. – Желаю тебе удачи. Конечно, ты удивляешься, почему я не хочу, подобно тебе, обратиться к специалистам?

– Ну, я… – заговорил Конрад, но дядя тронул его за плечо.

– Джеймс, мы должны идти. Можем считать, что мы вполне поняли друг друга.

– Очевидно, пока что не можем. – Доктор Маттеус снова поднял руку, нахмурившись из-за небольшого шума. – Я задержу его всего на минутку, Тео, но если я не скажу ему, то этого не сделает никто, и уж точно не доктор Найт. Конрад, тебе уже исполнилось семнадцать?

Конрад кивнул, и доктор продолжал:

– В такие годы, насколько я помню, думаешь, что жизнь будет длиться вечно. Наверное, человек в это время пребывает настолько близко к бессмертию, насколько это вообще реально. Однако, становясь старше, все больше и больше убеждаешься в том, что все стоящее имеет конечные границы, в основном временны'е – от самых обычных вещей до самых важных, до брака, детей и так далее, даже и до самой жизни. Жесткие границы, очерченные вокруг вещей, придают им индивидуальность. Нет ничего ярче этого бриллианта.

– Джеймс, это уже чересчур…

– Уймись, Теодор. – Доктор Маттеус уже почти поднялся в постели. – Попробуй, Конрад, объяснить доктору Найту, что только из глубокого уважения к жизни мы не хотим искусственно продлевать ее. Тысячи четких линий разделяют нас с тобой, мальчик, – это разница в возрасте, характере и жизненном опыте, различие в самом времени. Ты должен сам заработать все, что делает тебя личностью. Не выйдет взять это у постороннего, а уж у мертвеца – и подавно.

Конрад обернулся, когда распахнулась дверь. Сестра-настоятельница ждала их в холле. Она кивнула дяде. Ожидая, пока дядя распрощается с умирающим, Конрад поправил протез. Когда монахиня подошла к постели, он увидел на шлейфе ее накрахмаленного платья кровь.

Они снова шли мимо конторы гробовщика; Конрад устало опирался на свои палки. Старики в своих садиках приветливо махали им, и дядя Теодор сказал:

– Увы, но он, кажется, подшучивал над тобой, Конрад. Не ожидал от него…

– Он присутствовал при моем рождении?

– Он был врачом твоей матери. Теперь он одной ногой в могиле. Не понимаю, что его так веселит.

Через полгода, день в день, Конрад Фостер шел по шоссе к пляжу у моря. В слепящем свете солнца он видел высокие дюны над песком, а за ними – чаек, застывших на подсыхающей банке в начале эстуария. Движение по приморскому автобану было еще более оживленным, чем тогда, и песчинки, взвихренные в воздух колесами бешено летящих легковых и грузовых автомобилей, поднимали над землей пыльные облака.

Конрад легко шагал по дороге, максимально нагружая свою новую ногу. За последние четыре месяца швы окрепли, почти не болели, и нога казалась еще прочнее и гибче, чем была раньше его собственная. Порой, когда он забывал о ней во время прогулки, нога, казалось, стремилась вперед помимо его желания.

И все же, несмотря на ее неоспоримую пользу… несмотря на исполнение всех обещаний доктора Найта… Конрад не принял свою новую ногу до конца. Борозда шрама не толще волоса, окольцевавшая бедро над коленом, превратилась в границу, отторгавшую ногу от прочего тела гораздо непримиримее, чем любая иная физическая преграда. Как и пророчил доктор Маттеус, одно лишь наличие этой чуждой плоти словно принижало его, провоцировало его собственное «я» на раздвоение. Шли недели, месяцы – и ощущение крепло тем больше, чем быстрее нога здоровела. Лежа ночами и осознавая ненавистное единство с конечностью, Конрад с иронией думал о том, как же это все похоже на близость с женщиной, не привлекающей ни в каком из возможных аспектов. В первый месяц поправки Конрад обещал помочь Найту и руководству клиники агитировать пожилых людей согласиться на восстановительные операции, не дать им смириться со смертностью тела. Но после того как умер Маттеус, он отказался участвовать в этой затее. В отличие от доктора Найта, он решил, что рабочих методов убеждения нет. Лишь люди на смертном одре, подобно доктору Маттеусу, имели право решать для себя такой вопрос. Для остальных он еще не встал остро – так что пусть себе улыбаются и машут идущей мимо жизни дальше из своих уютных маленьких садов.

Сверх того Конрад осознавал – его собственная, все усиливающаяся дереализация из-за разлада с новой ногой вскоре станет заметна внимательному взгляду стариков. Большой новый шрам теперь обезобразил кожу над голенью, и появился он не случайно – ранив ногу дядиной газонокосилкой, Конрад умышленно дал порезу загноиться, будто желая ноге всего наихудшего. Но она – вот ведь диво! – будто стала только здоровее от подобного обращения.

В ста ярдах от Конрада пролег перекресток с дорогой от пляжа. От легкого ветерка мелкий песок мутными клубами вздымался с дорожного полотна. Еще в четверти мили впереди летела череда трафика – водители отстававших легковушек рвались опередить пару многотоннажных фур. Вдали, в эстуарии, раздались крики чаек. Пересиливая усталость, Конрад побежал. Яркое воспоминание о днях минувших влекло его назад, на арену несчастного случая.

Когда Конрад добежал до перекрестка, первая фура оказалась рядом с ним. Конрад встал на бордюрный камень, спеша ступить на островок безопасности с яркими границами.

За гулом с трассы он уловил резкие вопли чаек, белыми серпами рассекавших небо. Стая зависла над пляжем – и тут же старики с баграми выдвинулись к своему форпосту в дюнах.

Фура пронеслась мимо Конрада – поднятая порывом ветра дорожная пыль хлестнула его по лицу. Высокий пикап промчался следом, опередив грузовик, и еще уйма машин теснилась сзади… Голодные чайки начали пикировать на пляж одна за другой – и тогда Конрад, сцепив зубы и зажмурив глаза, рванул сквозь марево на середину трассы. Он отчаянно спешил прямо в сердце потока машин – и те, будто принимая и одобряя этот порыв, на всех парах понеслись ему навстречу.

1965