В Колумбине-Семь-Вечера всегда стояли сумерки. Здесь, в гостинице у пустующего арт-поселка, и нашли себе пристанище Хэллидей и его статная соседка Габриэлла Сабо. Их досуг легко описывался парой простых предложений: она надевала свое лучшее красное платье и прогуливалась по окрестностям, взметая подолом песок, а он сидел и смотрел на извечно вечернюю пустыню. Пусть время во всем мире и остановилось, бесконечные сумерки не могли отнять у него, у этого самого мира, многообразие цветов. Блестел кварц в песках, блестела вода в луже под водокачкой, блестели окна оставленных новостроек, возведенных рядом с римскими руинами Большой Лепты[23], блестели изгибы ирригационной системы, напоминающие покоящийся среди барханов скелет дракона.

Мир, пойманный в ловушку остановившегося времени, стал похож на полотна творцов-сюрреалистов, украшавшие стены в номере Хэллидея. В Колумбину-Семь-Вечера он за тем и приехал – полюбоваться на безумные красоты. В общем-то, сама идея оживить вставшие часы здешней психоэмоциональной стерильностью была изначально безумной. Часы были больше не нужны миру, и тот факт, что они встали, ровным счетом ничего не менял. Но Хэллидей верил. Хэллидей ждал.

Нынешние приставки к названиям городов – Лондон-Шесть-Утра, Сайгон-Полночь – говорили о времени и поре дня, когда их застигло аномальное катастрофическое замедление вращения земного шара. Последние пять лет Хэллидей прожил в Норвегии, в Тронхейме. Там было много снега, скал, сосен, чьи кроны тянулись к незаходящему солнцу на белом листе неба. В том мрачном нордическом мире, развившем бессонницу Хэллидея до отметки «максимум», в плохих отношениях с Морфеем и его царством пребывали практически все жители. Не помогали даже самые плотные шторы. Бессменность дня вызывала чувство какой-то неудовлетворенности – словно бы и все потуги напрасны, и время уходит зря. Но больше всего докучали Хэллидею прерывистые повторяющиеся сны. Раз за разом он вскакивал с отчетливой картиной перед глазами: античные фасады и площади в свете луны, виды города где-то на Средиземноморье, женщина, вышагивающая среди колоннад, волею чуда природы не отбрасывающих более тени.

Только на юге можно было найти нечто подобное. А здесь ловить нечего – там, дальше, одни русские снега, брошенные города, драгоценными камнями угнездившиеся в ледниках и снежных завалах. Удивительно, но в местах, которые ранее были полны туристов, кто-то умудрялся жить, несмотря на холод. А мог бы и в Африку уехать – там-то тепла осталось предостаточно. Или в Сахару… хотя, нет, лучше не надо, по слухам, там от жары все в стекло превратилось.

Хэллидей не прогадал: именно тут, в полупустой Колумбине-Семь-Вечера, городке на берегу иссохшей реки в пяти милях от Большой Лепты, он впервые встретил Габриэллу Сабо, женщину из снов. Здесь же он познакомился с Леонорой Салли, милейшей художницей-фантазеркой, и доктором Ричардом Мэллори, взявшимся помочь Хэллидею с реконструкцией образов из снов.

Что здесь забыла Леонора, Хэллидей мог понять, но вот доктора Мэллори сюда явно привели какие-то еще более туманные мотивы, чем его собственные. Мэллори был высоким, как каланча, и вечно витающим в облаках. Глаза он прятал за солнцезащитными очками, как бы говоря: я ни с кем тут дела иметь не хочу, я сам по себе. Почти все время он заседал в концертном зале Дома культуры, прокручивая пластинки Бартока и Уэберна. Эта музыка встретила Хэллидея на въезде в город. Подобрав оставленный на набережной в Триполи автомобиль, новый, на хорошем ходу, он отправился на юг прямо по семичасовой линии, мимо натыканных по всему пересохшему руслу нефтеперегонных установок. Пустошь простиралась к западу, расплываясь в золотистой дымке, волнами расходившейся от солнца, прочно прибитого к изнанке неба. Установки походили на мертвых титанов и чем-то пугали Хэллидея, будто грозились наброситься на него.

Проехав залежи голого известняка на востоке, он заметил, что небо ощутимо померкло. Прибрежная дорога, мощенная листами металла, провела его по сердцевине русла. Огромные, выбеленные солнцем камни проступали из песка, напоминая идолов неизвестного племени.

И вот он доехал до Колумбины-Семь-Вечера. Четыре гостиницы для туристов и Дом культуры не уступили пустыне, в отличие от летних коттеджей, заметенных песком до самых крыш. У заведения под вывеской «Оазис» дорога совсем потерялась. Хэллидей припарковал машину и по ступенькам взошел в фойе. Песок здесь был повсюду – в узорах на кафельном полу, в ворсистой обивке лифтовой кабины, на листьях чахлых декоративных пальм в кадках.

Поднявшись на второй этаж, Хэллидей миновал стойку и подошел к окну. Оцарапав стекло, песок исказил пейзаж заметенного города, переправив его в иное измерение в какой-то жалкой попытке компенсировать мировую утрату суточных ориентиров.

Решив, что гостиница ему по душе, Хэллидей отправился на поиски воды и городских припасов провизии. На застывших улицах плотным слоем покоился песок, кое-где из наносов выступали мутные окна брошенных машин. Пройдя парковку, Хэллидей свернул в проезд к Дому культуры – неказистому зданию, ослепительно-белому на фоне мглисто-багрового неба.

В тамошних галереях он нашел выцветшие репродукции картин десятка разных школ, главным образом привязанные к понятиям дня и ночи, которые стали достоянием минувшего. Но попался и набор сюрреалистов – Поля Дельво, Джорджо де Кирико и Эрнста. Мастера явно вдохновлялись снами – тем, чем Хэллидей был несправедливо обделен; ностальгическое чувство утраты шевельнулось под сердцем. «Эхо» Дельво и вовсе напомнило ему о грезе, возвращавшейся вновь и вновь: обнаженная женщина античных форм, прогуливающаяся по средиземноморскому запустению. Какую силу таило в себе это полотно – отражение его собственной несбыточной ночи! Достав из-под одного мольберта старую папку, Хэллидей стал снимать репродукции со стен.

У выхода он помедлил: слух уловил далекую музыку. Кажется, не со стороны гостиниц – те однозначно были пусты. За Домом культуры сгрудились вокруг пары пересохших плавательных бассейнов коттеджи арт-поселка – но ведь и они пустовали! Оставался только сам дом. Добравшись до актового зала, Хэллидей осторожно глянул внутрь. Вроде бы одни лишь шеренги сидений, и тут – в самой середине первого ряда, спиной к нему – мужчина в белом костюме, в солнцезащитных очках. Непонятно было, откуда исходит музыка, но вот пластинка кончилась – и мужчина встал, поднялся на сцену и выключил спрятанный за ширмой проигрыватель. После он обернулся к Хэллидею и уставился на него через темные линзы с любопытством.

– Я Мэллори. Доктор Мэллори. – он протянул руку с тонкими узловатыми пальцами. – Вы остановились здесь? – Такой вопрос подразумевал полное понимание мотивов того, кого видишь первый раз за всю жизнь.

– Я Хэллидей. Остановился в «Оазисе», прибыл этим вечером.

Уловив, что последнее уточнение ни к чему – вечер-то тут был всегда, – Хэллидей смущенно хмыкнул, но доктор Мэллори, кажется, воспринял все как удачную шутку:

– Этим вечером? Ну само собой. – когда Хэллидей поднял руку, демонстрируя «Олд Ролекс» с двенадцатичасовым циферблатом, Мэллори понимающе кивнул и поправил очки, будто приглядываясь:

– Все еще пользуетесь ими? Сколько времени, не подскажете?

Хэллидей глянул на циферблат. Часы – лишь одни из четырех привезенных с собой – были проверены по эталону Гринвичской обсерватории, отмеряя исчезнувшее с замедлением вращения Земли время.

– Где-то полвосьмого. Похоже на правду. Тут ведь у нас Колумбина-Семь-Вечера?

– Ну да. Занятно совпало, правда? Но линия сумерек приближается – раньше, сдается мне, здесь было немного позднее. Впрочем, как точка отсчета приставка вполне сойдет. – Мэллори спустился в зал, перестав нависать над Хэллидеем белой мачтой. – Полвосьмого по старому времени, аналогично по новому. Советую вам остаться здесь навсегда. Чтобы время так вот совпадало… это сейчас редкость. – он уставился на этюдник: – А почему, собственно, вы выбрали «Оазис»?

– Там никого нет.

– Ваша правда. Но тут везде никого нет. Хотя я понимаю. Когда только сюда приехал, я и сам остановился там. Духота меня выгнала.

– Я заселюсь в номер на теневой стороне.

Мэллори кивнул, как бы признавая смекалку собеседника. Пройдя к проигрывателю, он отсоединил провода стоявшего на полу автомобильного аккумулятора и упаковал его в сумку из брезента. Одну из ручек он предложил Хэллидею:

– Помогите донести, а? У меня в обители есть маленький генератор. Приходится с подзарядкой копошиться, но хорошие аккумуляторы сейчас днем с огнем не сыщешь.

– Можете взять тот, что у меня в машине, – предложил Хэллидей, когда они вышли на улицу.

– Правда? О, вы столь великодушны! Уверены, что он вам больше не пригодится? Я ведь пошутил про то, чтобы остаться тут навсегда. Есть города получше Колумбины-Семь-Вечера.

– Может, и есть… Но тут, насколько я успел разведать, хороший запас провианта. Ну и еще – верное время. Или, правильнее выражаясь, оба времени.

– Здесь и с жильем проблем нет. То, что вы видите, – еще не все. И все-таки почему вы приехали именно сюда?

– Сложно сказать. Я жил в Тронхейме. Но там меня бессонница замучила. Может, здешние семь вечера меня от нее вылечат. Мне не хватает моих сновидений. – ему хотелось пуститься в подробные объяснения, но доктор прервал его жестом руки:

– Думаете, мы здесь не за тем же? Тут гуляет африканский ветер, он несет с собой сны и причуды. А вам поскорее надо свести знакомство с Леонорой. Вы найдете общий язык.

Они прошли мимо пустых коттеджей по правую сторону от первого бассейна. В песке, скопившемся на дне, кто-то вывел огромный зодиакальный рисунок, украшенный ракушками и кусочками треснувшей плитки. Остановились у второго – песчаная дюна погребла под собой целый коттедж и частично осыпалась в бассейн, но кто-то вымел и расчистил маленький участок. Под установленным там навесом стоял мольберт, перед ним на раскладном стульчике сидела светловолосая женщина. Ее джинсы и блузка были заляпаны краской, что забавно контрастировало с выражением крайней сосредоточенности на ее умном широком лице. Она подняла глаза, когда доктор Мэллори и Хэллидей опустили батарею на землю.

– Привел тебе ученика, Леонора. – Доктор поманил Хэллидея пальцем. – Он живет в «Оазисе», в номере на теневой стороне.

Молодая художница кивнула на шезлонг рядом с мольбертом. Хэллидей сел, положив на колени этюдник.

– Это для украшения комнаты, – пояснил он. – Сам я не рисую.

– Ну и ладно. Я посмотрю? – Не дождавшись разрешения, она раскрыла папку и стала листать репродукции. Просмотрев одну, коротко кивала и шла дальше. Хэллидей глянул на полузавершенную картину на мольберте – через весь холст странные фигуры епископов в фантастических митрах шли протяженной колонной по неизбывной степи. Он повернулся к Мэллори, тот покровительственно улыбнулся:

– Ну как, Хэллидей, интересно?

– Еще как. Но что же с вашими снами, доктор? Где вы их держите?

Мэллори не ответил, таращась на него своими черными глазами. Со смехом, рассеяв небольшое напряжение между двумя мужчинами, Леонора села на стул рядом с Хэллидеем.

– Ричард нам этого не скажет, мистер Хэллидей. Когда его сны явят себя миру, нам не потребуются более наши собственные.

Эти слова Хэллидей повторил про себя не раз в несколько последующих месяцев. Во многих отношениях присутствие Хэллидея в городе казалось ключом ко всем их ролям. Врач, одетый в белое, тихо двигаясь по засыпанным песком улицам, казался призраком забытого полудня, возрожденным в сумерках, чтобы дрейфовать, подобно музыке Бартока, среди пустых гостиниц. Даже при первой встрече, когда Хэллидей сидел рядом с Леонорой, болтая что-то и ощущая, как ее бедро и плечо чуть давят на него, он почувствовал, что Мэллори, независимо от причин его пребывания в Колумбине, слишком хорошо приспособлен к неоднозначному миру линии сумерек. Для доктора Колумбина-Семь-Вечера и пустыня уже стали частью внутренних пейзажей, а Хэллидею и Леоноре Салли все еще только предстояло обрести их через свои картины.

Тем не менее в течение первых недель пребывания в городе у пересохшей реки Хэллидей больше думал о Леоноре и о том, чтобы обустроиться в гостинице. Сверяясь со своим «Ролексом», он все еще пытался ложиться спать в «полночь», просыпаясь – или, точнее, признавая факт своей бессонницы – семь часов спустя. Затем, в начале своего «утра», он совершал экскурсию по картинам, висящим на стенах номера на седьмом этаже, а после выходил в город, обыскивая гостиничные кухни и кладовые в поисках воды и консервов. Весь день – интервал, ставший в мире без времени абсолютно произвольным, – он старался держаться спиной к востоку, избегая темной ночи, наползавшей из пустыни через пересохшую реку. На западе песок, сверкающий под раскаленным солнцем, мерцал подобно проклятой жемчужине.

В эти моменты доктор Мэллори и Леонора казались самыми уставшими людьми в мире, как если бы их тела все еще придерживались ритмов канувшего в забвение 24-часового дня. Оба они спали с произвольным промежутком. Хэллидей часто заставал художницу дремлющей в шезлонге у бассейна в тени мольберта, с лицом, укрытым завесой белых волос. Странные картины-фантазии, изображавшие епископов и кардиналов, идущих крестным ходом по причудливым ландшафтам, были ее единственным интересом. Совсем иначе вел себя Мэллори: запираясь в коттедже на несколько часов, он, выходя, являл себя миру вампирическим образом посвежевшим. По прошествии первых недель Хэллидей в некоторой мере сошелся с доктором: они слушали записи Уэберна в актовом зале Дома культуры или разыгрывали шахматную партию рядом с Леонорой, у края пустого бассейна. Хэллидей пытался узнать, каким образом Леонора и Мэллори попали в Колумбину, но внятного ответа так и не получил. Можно было догадываться, что они раздельно прибыли в Африку несколько лет тому назад, а затем двигались на запад, от города к городу, следом за ползущим по континенту терминатором[24].

Иногда Мэллори уходил в пустыню по каким-то неназванным делам, и тогда Хэллидей заставал Леонору в одиночестве. Вместе они гуляли по руслу высохшей реки или танцевали под записи масайских песнопений в антропологической библиотеке. Растущая зависимость Хэллидея от Леоноры была ослаблена осознанием того, что он приехал в Африку искать не эту светловолосую молодую женщину с дружелюбными глазами, а ночную ламию из своих снов. Будто осознавая это, Леонора оставалась отстраненной, с улыбкой отгораживаясь от него мольбертом, где застывал, кротко ожидая завершения, очередной фантасмагорический образ.

В таком вот приятном соседстве они прожили три месяца. За это время линия сумерек продвинулась еще на полмили в сторону Колумбины-Семь-Вечера, и наконец Мэллори и Леонора решили переехать в небольшой нефтеперерабатывающий городок в десяти милях к западу. Хэллидей наполовину ожидал, что Леонора останется с ним в Колумбине, но она уехала с доктором в одной машине. Сидя на заднем сиденье, она ждала, когда Мэллори сыграет последний квартет Бартока в актовом зале, прежде чем отключить аккумулятор и перенести его обратно в машину.

Любопытно, что именно Мэллори пытался уговорить Хэллидея уехать с ними. В отличие от Леоноры, он чувствовал в своих отношениях с ним что-то не до конца определившееся и поэтому не хотел терять контакт со своим новым знакомым.

– Хэллидей, тебе будет трудно оставаться здесь. – Мэллори указал на завесу тьмы, нависшую, подобно огромному валу воды, над городом. Цвета стен и улиц уже разбавились глубоким цикламеновым оттенком сумерек. – Ночь близится. Понимаешь, что это значит?

– Конечно, доктор. Я ждал этого момента.

– Но все же… – Мэллори подбирал нужные слова. Его высокая фигура застыла, глаза, спрятанные за темными, как никогда, очками, остановились на ступенях гостиничного входа, где сидел Хэллидей. – Ты ведь не сова, не какой-нибудь там пустынный кот. Тебе придется смириться с этим днем.

Но Хэллидей остался неприступен, и Мэллори, сдавшись, вернулся в машину. Он махнул Хэллидею на прощание, но жест остался без ответа, и тогда машина доктора тронулась, рассекая дюны в облаке розовой пыли.

В полумиле к северо-востоку от Колумбины-Семь-Вечера, за пересохшей рекой, стоял пустой колониальный особняк, когда-то принадлежавший управляющему заводом по переработке нефти, построенным в устье реки. Сидя на балконе седьмого этажа «Оазиса» и пытаясь обнаружить незаметный прогресс наступления линии терминатора, Хэллидей попутно прислушивался к тиканью антикварных часов, бездумно отсчитывавших минуты и часы несуществующих фаз дня. Порой белый фасад особняка озарялся отраженным светом песчаных бурь. Песок толстым слоем покрывал его террасы, опоры лоджии возле бассейна рухнули на дно. Хоть и пребывая лишь в четырех сотнях ярдов к востоку от отеля, пустая оболочка дома казалась уже захваченной приближающейся ночью.

Незадолго до одной из своих попыток уснуть Хэллидей увидел фары автомобиля, припарковавшегося у особняка, и чью-то одинокую фигуру, неспешно расхаживающую вверх и вниз по террасе. Отказавшись от какого-либо притворства, Хэллидей забрался на крышу гостиницы, на десять этажей выше, и лег на опасно прогнувшийся карниз. Шофер выгружал чемоданы из машины. Фигура на террасе, высокая женщина в черном одеянии, двигалась случайными, неопределенными рывками, будто едва осознавая, что делает. Через несколько минут шофер взял женщину за руку, словно пробуждая ее от какого-то сна.

Хэллидей наблюдал с крыши, ожидая, когда они снова появятся. Зачарованное поведение красивой женщины – одни только темные волосы и бледный нимб лица, дрейфующий, как китайский фонарь в наступающих сумерках, убедили его, что она была темной ламией из его снов, – живо напомнило Хэллидею собственные первые прогулки по дюнам к реке, изучение Земли Неназванной, изведанной в одних лишь грезах.

Спустившись к себе в номер, он лег на диванчике в гостиной, окруженный пейзажами Дельво и Эрнста, и внезапно впал в глубокий сон. Ему явились первые истинные видения об античных руинах Некрополя под полуночным небом, заполненным бредущими друг мимо друга фигурами из лунного света.

Сон повторялся всякий раз, когда удавалось заснуть. Пробуждаясь, он выглядывал из окна и созерцал темнеющий пустынный ландшафт. Границы между реальностью и миром грез размывались для него с каждым днем. Уже два часовых механизма на каминной полке встали. Когда придет конец им всем, он освободится от прежних представлений о времени.

В конце недели Хэллидей обнаружил, что женщина спала с теми же интервалами, что и он, выходя посмотреть на пустыню в то же время, когда он сам занимал балкон. Хотя его одинокая фигура явно выделялась на фоне неба над гостиницей, женщина, казалось, не замечала его. Однажды Хэллидей увидел, как шофер въехал в город на белом «мерседесе». Одетый в черное, он прошел мимо бледной громады Дома культуры, словно лишенная формы тень.

Хэллидей спустился на улицу и пошел навстречу закату. Пересекая реку, иссохший Рубикон, отделяющий его пассивное бытие в Колумбине-Семь-Вечера от реальности предстоящей ночи, он поднялся на противоположный берег мимо остовов старых машин и канистр из-под бензина. Когда он приблизился к дому, женщина гуляла среди занесенных песком статуй; кварцевые кристаллики лежали на их каменных лицах налетом седой старины.

У невысокой стены, окружавшей особняк, Хэллидей помедлил, ожидая, когда женщина посмотрит в его сторону. Бледность лица, лоб, высоко поднимающийся над темными очками, – все это чем-то напомнило ему доктора Мэллори. Та же самая ширма, скрывающая напряженную внутреннюю жизнь. Она смотрела в сторону города, выискивая признаки «мерседеса»; меркнущий свет бродил по угловатым плоскостям ее висков.

Когда Хэллидей подошел к ней, женщина сидела на террасе в одном из кресел; руки она держала в карманах шелкового платья, так что ему было открыто лишь бледное лицо с его помутненной красотой, скрытой шорами очков от всякого постороннего взгляда.

Не зная, как представиться, Хэллидей застыл у столика со стеклянной крышкой.

– Я живу в «Оазисе», в Колумбине-Семь-Вечера, – начал он. – Увидел вас с балкона. – он указал на здание гостиницы, узким темно-вишневым прямоугольником выделявшееся на подложке заката.

– Сосед? – женщина кивнула. – Спасибо, что зашли. Меня зовут Габриэлла Сабо. А много вас там?

– Нет, все уехали. Их было двое, доктор и художница. Ей нравились здешние пейзажи.

– Понятно. Как вы сказали, доктор? – Женщина вынула руки из карманов платья. Теперь они лежали на коленях, как пара хрупких голубей. – Что он здесь делал?

– Ничего. – Хэллидей гадал, стоит ли садиться, но женщина не предлагала ему второе стоявшее на террасе кресло. Казалось, она ждала, что он исчезнет так же внезапно, как и появился. – Иногда он помогал мне толковать мои сны.

– Сны? – Она повернула к нему голову, и свет залег во впадинах ее глазниц. – То есть в Колумбине-Семь-Вечера можно заснуть, мистер…

– Хэллидей. Теперь – да. Наступает ночь.

– Да, я чувствую. Будто черное солнце восходит. Что же вам снится, мистер Хэллидей?

Он приготовился без оглядки выпалить правду, но вовремя осадил себя:

– Да много чего. Старый разрушенный город, полный античных памятников, снился мне вчера вечером. – он улыбнулся. – У меня еще остались часы. Из тех, что не встали.

Шлейф золоченой пыли поднялся от участка дороги вдоль реки. «Мерседес» белого цвета подъехал к ним.

– Вы были в Большой Лепте, мистер Хэллидей?

– Римский город? Он у побережья, в пяти милях отсюда. Хотите – сходим вместе.

– Хорошая идея. Врач, упомянутый вами, мистер Хэллидей, куда он пошел? Мой шофер… нуждается в лечении.

Хэллидей поколебался. Что-то в голосе женщины подсказывало, что она может легко потерять к нему интерес. Не желая снова конкурировать с Мэллори, он ответил:

– Думаю, он двинулся на север, к побережью. Прочь из Африки. Дело срочное?

Прежде чем она смогла ответить, Хэллидей увидел темную фигуру шофера в глухой черной униформе, стоящую в нескольких ярдах позади. Только мгновение назад автомобиль был в ста ярдах вниз по дороге. Ему потребовалось усилие, чтобы убедить себя, что этот квантовый скачок ему лишь привиделся. Шофер, остроглазый, тонкогубый, с мелкими чертами лица, молчаливо разглядывал него.

– Гастон, это мистер Хэллидей. Он остановился в одном из отелей в Колумбине-Семь-Вечера. Возможно, ты мог бы подвезти его до переправы через реку.

Хэллидей согласился, но шофер не ответил на предложение. Холодок, служивший наступающим на реку сумеркам морозным дыханием, вдруг пробрал Хэллидея до самых костей. Он поклонился Габриэлле Сабо и прошел мимо шофера. Когда Хэллидей остановился, чтобы напомнить ей о поездке в Большую Лепту, то услышал, как она сказала:

– Гастон, здесь был врач.

Зачем она это сказала, он так и не понял. Его наблюдения за ней с крыши гостиницы продолжились. Ничего не менялось: Габриэлла сидела на террасе, укрытой полутенью, ее шофер разъезжал по Колумбине и прибрежным нефтяным заводам. Однажды они столкнулись у самого Дома культуры, но разговора не получилось – Гастон, отделавшись от Хэллидея кивком, взвалил на плечи две канистры воды и ушел восвояси.

Решив не торопиться с повторным визитом, Хэллидей уяснил одно: кем бы госпожа Сабо ни являлась, что бы ее сюда ни привело, благодаря ей к нему возвратились сны; а ведь этого не сделали ни долгий путь на юг, ни пребывание в Колумбине-Семь-Вечера. Близость Габриэллы поворачивала в замке его мозга некий ржавый ключ – и уже этого хватало с лихвой. Заводя часы, Хэллидей подмечал, что спит по восемь-девять часов заданных самому себе «ночей». Но прошла неделя, и сон стал ускользать снова. Решившись еще раз навестить Габриэллу, он отправился на другой берег реки навстречу тьме, льнувшей к пескам пустыни. Когда он поравнялся с особняком, мимо проехал белый «мерседес». Гастон вел машину к побережью, госпожа Сабо, спрятав глаза за солнцезащитными очками, сидела сзади; ветер, залетавший в открытое окно, трепал ее черные-черные волосы. Хэллидей выскочил было на дорогу, ожидая, что Гастон притормозит, но «мерседес» обогнул его и помчался дальше, швырнув ему прямо в глаза горсть песка. Вернувшись в «Оазис», Хэллидей забрался на крышу, но и оттуда ничего не увидел. Машина, умчавшись на северо-восток, растворилась в темноте, став одним целым с ночью.

В своем номере он еще раз внимательно изучил картины на стенах. Последние «живые» часы готовились встать. Обстоятельно, с болезненной аккуратностью заведя всю коллекцию, Хэллидей возрадовался краткому мигу свободы от магии Габриэллы Сабо и от тех странных снов, которые внушались ее присутствием даже через пески пустыни. Убедившись, что все исправные часы преданно тикают, он спустился на подземную парковку гостиницы. Десять минут инспектировал машину за машиной, забираясь то в «кадиллак», то в «ситроен». Ни один автомобиль не подавал признаков жизни, однако совершенно неожиданно завелся байк марки «Хонда». Залив полный бак, Хэллидей затарахтел по Колумбине – рев мотора хоть немного оживил улицы, но уже при двухмильном углублении в пустыню начало казаться, что город оставили тысячу лет назад и присутствие человека в нем стерлось без следа, как стирались все тени, съедаемые сумерками.

Он гнал на запад, к разгорающемуся рассвету. Небо прояснялось, освобожденные от полумрака барханы и водонапорные башни обретали четкие контуры. Вот и какой-то рабочий городок показался: ряды белых крыш, такие же белые стены, обязательные высохшие бассейны – казалось, вся Африка сейчас была в них. А вот и стоящий у распахнутой калитки транспорт доктора Мэллори. Леонора сидела перед давешним мольбертом, в компании высокого мужчины в белом костюме. Поначалу Хэллидей не понял даже, кто перед ним, хоть мужчина и встал и приветливо помахал рукой. Форма головы и высокий лоб показались знакомыми, но вот глаза… глаза как-то не вязались с остальным лицом; только пару секунд спустя он узнал доктора Мэллори, неожиданно сообразив, что впервые видит того без солнцезащитных очков.

– Хэллидей! Как же я вам рад! – Обогнув бассейн, Мэллори зашагал к Хэллидею, поправляя на ходу шелковый шарф, намотанный поверх воротника рубашки на горло. – Вот вроде бы и понимали, что вы рано или поздно приедете, а все равно уже волноваться начали. Правду говорю, а, Леонора?

– Святую правду. – Художница взяла Хэллидея за руку и повернула лицом к солнцу. – Что же это с вами такое случилось – вы весь бледный, как привидение!

– Что ты хочешь, Леонора, он впервые за долгое время поспал! – Сказав это, доктор расплылся в улыбке. – Колумбина-Семь-Вечера уже за линией заката. А у вас, Хэллидей, видок типичного одержимого сновидца.

– Я рад, что оставил сумрак, доктор, – кивнул он. – Эти сны не стоили моих поисков. – что-то во взгляде Мэллори тревожило Хэллидея. Белая кожа будто отчуждала темень его глаз, и то, что доктор снял очки, явно указывало на некую перемену… вот только какую?

Стараясь не попадаться Мэллори под прямой обзор, Хэллидей указал на мольберт:

– Леонора, тут чистый лист… вы больше не пишете?

– А зачем? – Она опустила голову. – Не только к вам вернулись сновидения. Мои вот тоже не заставили себя ждать. Прилетели прямо из пустыни, как райские птицы.

Хэллидей поежился от сравнения… а может быть, от взгляда Мэллори, призрачного и настойчивого, обрамленного пугающей белизной кожи.

– Хэллидей, мы рады снова вас видеть – я уже говорил? Может, останетесь?

Он покачал головой и кивнул на машину:

– Я за этим вот вернулся. Можно взять?

– Что за вопрос, берите. А куда, если не секрет… – Мэллори предостерегающим жестом очертил границы западной стороны, где поверх великой завесы восхода распалялся яростный солнечный диск. – Запад весь в огне, туда лучше не соваться.

Хэллидей прошествовал к машине:

– Мне к побережью. – помедлив, он добавил: – Габриэлла Сабо уже здесь.

На этот раз, уходя в ночь, Хэллидей думал о белом доме на другом берегу реки, погружавшемся в последние отблески пустынного света. Он пошел по дороге, что тянулась на восток от нефтеперерабатывающего завода, и нашел заброшенный понтонный мост. Последние отблески заката стекали с крыш Колумбины-Семь-Вечера. Улицы городка были пустынны; собственные шаги почти тонули в ветре. Он поднялся в свой номер в отеле. Дом Габриэллы Сабо стоял обособленно на противоположном берегу. Держа в руках одни из часов, их стрелки медленно вращались под стеклянным колпаком, Хэллидей увидел, как шофер загнал «мерседес» во двор. Мгновение спустя появилась Габриэлла Сабо – черный призрак в сумерках, – и машина тронулась на северо-восток. Хэллидей обошел картины в номере, вглядываясь в их пейзажи в тусклом свете. Он собрал все свои часы и вынес их на балкон, затем одни за другими швырнул вниз, на террасу. Их разбитые циферблаты – белые, как глаза Мэллори, – глядели на него неподвижными стрелками.

Он слышал, как в полумиле от Большой Лепты море набегает на помраченные берега, как зефиры полощут по гребням дюн в лунном свете. Разрушенные колонны римского города поднимались рядом с единственным туристическим отелем, заслонявшим собой последние лучи солнца. Хэллидей остановил машину и прошел мимо истрепанных погодой пустых палаток на окраине города. Над ним возвышались высокие аркады форума, перестроенные статуи олимпийских божеств, стоявших некогда на постаментах.

Хэллидей забрался на одну из арок, затем осмотрел темные аллеи на предмет каких-либо признаков «мерседеса». Идти в центр города не хотелось; он повернулся к своей машине, вошел в отель и поднялся на крышу.

У моря, где из дюн проступали черты античного театра, он разглядел белый прямоугольник, «мерседес», припаркованный на утесе. Ниже, на плоской полукруглой сцене, темная фигура Габриэллы Сабо двигалась среди статуй и отбрасываемых ими теней.

Наблюдая за ней и думая об «Эхе» Дельво, Хэллидей задался вопросом, не спит ли он сейчас на теплой бетонной крыше все того же «Оазиса», не привиделось ли ему это последнее путешествие. Между миром его снов и древним городом внизу не было границ, и лунные фантомы его разума свободно перемещались между внутренними и внешними ландшафтами, подобно тому, как, в свою очередь, темноглазая женщина из дома у пересохшей реки пересекла границы его разума, неся окончательное избавление от оков времени.

Выйдя из отеля, Хэллидей проследовал по улице через пустой город и достиг обода амфитеатра. Габриэлла Сабо шла по старинным улицам, мимолетный свет между колоннами падал на ее белое лицо. Хэллидей спустился по каменным ступенькам на сцену, зная, что Гастон, черный человек, наблюдает за ним со скалы рядом с автомобилем. Они с ней шли друг другу навстречу.

В десяти футах от него она остановилась и подняла руки, будто трогая окружающую их темноту. Хэллидей шагнул вперед, сомневаясь, что она вообще способна его видеть сквозь шоры солнцезащитных очков, все еще сидевших у нее на носу. При звуке его шагов она нерешительно попятилась назад, к шоферу, но Хэллидей опередил ее и решительно взял за руку.

– Госпожа Сабо? Я видел, как вы прибыли сюда.

Ее ошеломляюще сильные пальцы впились ему в запястье. Белизна ее лица уподобилась безразличию маски с прорезями для глаз.

– Мистер Хэллидей. – она ощупала его руки и отпустила, словно встреча с ним принесла ей некое облегчение. – Я так и думала, что вы придете. Давно вы здесь?

– Недели или месяцы, не помню. Я видел этот город во сне еще до того, как прибыл в Африку. Мисс Сабо, я много раз смотрел, как вы прогуливаетесь здесь среди руин.

Кивнув, она взяла его за руку. Бок о бок они шли между колонн. За окутанными тенью столпами балюстрады виднелось море, белые барашки резвились у берега.

– Габриэлла, почему вы здесь? Зачем вы приехали в Африку?

Они начали спускаться по лестнице к террасе, и женщина подобрала шелковое платье. Теперь она шла, прижавшись к нему плечом, почти навалившись, крепко вцепившись в него и двигаясь столь напряженно, что он задался вопросом, не пьяна ли она.

– Зачем, спрашиваете? Возможно, чтобы видеть те же самые сны. Вполне возможно.

Хэллидей уже собирался ответить, когда услышал шаги Гастона, спускавшегося вслед за ними по лестнице. Оглянувшись и на мгновение забыв о плотно прильнувшем, слегка покачивающемся теле Габриэллы, он вдруг почувствовал резкий отвратительный запах, приносимый ветром откуда-то снизу, похоже, – из древней, еще римской клоаки. Верхотура выложенной кирпичом канализации обрушилась, волны прибоя достигли чаши отстойника, частично затопив ее.

Хэллидей вдруг замер. Хватка Габриэллы на нем не ослабевала.

– Внизу!.. Вы видите?

Вырвав руку, он указал на отстойник. Там, на пару дюймов покрытый водой, был свален грудой десяток трупов; лишь вялые покачивания рук и ног в бегущей воде позволяли распознать в обглоданных соленым морем фигурах человеческие.

– Господи, Габриэлла, кто они? – Он с трудом верил своим глазам.

Реакция его спутницы была подозрительно спокойной.

– Беженцы. В городе были беспорядки. Они здесь уже много месяцев.

Хэллидей встал на колени, задаваясь вопросом, через какое время трупы – он не мог понять, арабы это или европейцы, – будут смыты в море. В его снах про Большую Лепту не было ни следа этих жутких жертв клоаки. А затем он закричал:

– Месяцев?! Кто угодно, только не он!

Его палец указывал на тело человека в белом костюме, лежавшее чуть поодаль, у края чаши. Пенящиеся воды обволакивали длинные ноги, но грудь и руки оставались на виду. Поперек лица лежал шелковый шарф – тот самый, который был на Мэллори в последний раз.

– Мэллори!

Хэллидей поднялся в тот же самый момент, как черный силуэт шофера замер на уступе, двадцатью футами выше. Он подбежал к Габриэлле Сабо, стоявшей рядом с лестницей и, по всей видимости, глядевшей на Средиземное море.

– Это доктор Мэллори! Он жил со мной в Колумбине-Семь-Вечера! Каким образом он… Габриэлла, вы ведь знали, что он здесь!

Хэллидей схватил ее за руки, яростно притянул к себе так, что ее очки упали на землю. Она сразу же рванулась за ними и стала беспомощно шарить по земле, и тогда он схватил ее за плечи.

– Габриэлла! Вы…

– Мистер Хэллидей. – не поднимая головы, она взяла его пальцы и прижала к своим глазницам. Веки легко продавливались внутрь. – Это сделал Мэллори. Мы знали, что вы в итоге приведете нас к нему. Когда-то он был моим лечащим врачом. Я ждала… ждала много лет…

Хэллидей оттолкнул ее, отступил на шаг и услышал, как хрустнули под ногой очки. Он еще раз взглянул на омытое волнами тело в белом костюме, бессильный даже предположить, какой кошмар таится под шарфом, белизну которого отняли два круглых красных пятна, а затем побежал – вдоль террасы, мимо амфитеатра, по окутанным мраком улицам.

Когда он достиг своей машины, Гастон был всего в двадцати ярдах позади. Хэллидей завел мотор и ушел в резкий разворот. В боковое зеркало он увидел, как шофер остановился и вытащил из-за пояса пистолет.

Пуля разбила лобовое стекло. Протаранив одну из пустых палаток, Хэллидей выровнял ход машины, низко пригнул голову и помчался дальше. Армия ночных ветров ворвалась в салон и стала бить его по щекам, но он лишь стиснул зубы крепче.

В двух милях от Большой Лепты, не заметив на хвосте «мерседеса», он остановился и выбил лобовое стекло. По мере его продвижения на запад воздух становился теплее, и юный рассвет разворачивал свой веер прямо перед ним, обещая и новый свет, и новое время.

1965