Ночью, засыпая на полу разрушенного бункера, Травен слышал шум волн, разбивающихся о берег лагуны, похожий на шум гигантских самолетов, разогревающих двигатели в конце взлетно-посадочных полос. Это воспоминание о великих ночных налетах на материковую часть Японии наполняло его первые месяцы жизни на острове образами охваченных пламенем, горящих бомбардировщиков.
Позже, после приступов бери-бери, кошмары прошли, и волны стали напоминать ему о глубоких атлантических валах на пляже Дакара, где он родился, и о том, как он вечерами сидел у окна, глядя, как родители едут домой по горным карнизам дороги из аэропорта.
Охваченный этими давно забытыми воспоминаниями, Травен неуверенно поднялся с постели, сооруженной из старых журналов, на которых спал, и направился к окаймлявшим лагуну дюнам.
Сквозь холодный ночной воздух он видел покинутые «летающие крепости», лежащие среди пальм за периметром площадки для аварийной посадки в трехстах ярдах отсюда. Травен шел по темному песку, уже забыв, где находится берег, хотя атолл был немногим более полумили в ширину. Над ним вдоль гребней дюн тянулись в тусклом воздухе высокие пальмы, словно символы загадочного алфавита. Весь остров был покрыт этими странными письменами.
Отказавшись от попытки найти берег, Травен наткнулся на следы большой гусеничной машины, оставленные несколькими годами ранее. Жар, выделившийся в результате испытаний бомбы, расплавил песок, и двойная линия следов окаменелостей, обнаженная в вечернем воздухе, змеей вилась среди впадин, подобно следам древнего ящера.
Слишком слабый, чтобы идти дальше, Травен сел между рельсами.
Надеясь, что они приведут его к берегу, он начал копать клиновидные канавки в сугробе, но они исчезали. В бункер он вернулся незадолго до рассвета и проспал в душной тишине до следующего полудня.
Как обычно в эти изнуряющие дни, когда даже дуновение прибрежного бриза не поднимало пыли, Травен сидел в тени одного из бетонных блоков, затерянных где-то в центре лабиринта. Прислонившись спиной к шероховатой бетонной поверхности, он флегматично глядел на окружающие проходы и ряд дверей напротив. Каждый день после полудня он покидал свою камеру в заброшенном бункере среди дюн и спускался сюда. Первые полчаса ограничивался проходом по периметру, время от времени пробуя одну из дверей ржавым ключом, найденным среди разбитых бутылок и банок на песчаном перешейке, отделяющем испытательный полигон от взлетно-посадочной полосы, а затем неизбежно, словно одурманенный, направлялся в гущу блоков, переходя на бег, метался по коридорам, будто пытаясь выгнать из укрытия какого-то невидимого противника. Вскоре он окончательно заблудится. Сколько бы ни пытался вернуться к периметру, он всегда снова оказывался в центре.
В конце концов Травен бросал это занятие и садился в пыль, наблюдая, как тени ползут из щелей у подножия блоков. По какой-то причине он неизменно попадал в эту ловушку, когда солнце было в зените над Эниветоком[15], центром термоядерных взрывов.
И один вопрос неизменно интриговал его: «Что за люди могли населять этот маленький бетонный городишко?»
– Этот остров – состояние души, – заметил позже Травену Осборн, один из ученых, работавших в старых загонах для подводных лодок.
Истина этого высказывания стала Травену очевидна через две-три недели после приезда. Несмотря на песок и несколько худосочных пальм, весь ландшафт острова был искусственным, своего рода артефактом, ассоциирующимся с обширной системой заброшенных бетонных автомагистралей. С момента введения моратория на атомные испытания остров был покинут Комиссией по атомной энергии, и необитаемость оружейных складов, башен и блокгаузов исключала любые попытки вернуть его в естественное состояние. Травен признал, что существовали и более сильные бессознательные мотивы: если первобытный человек чувствовал необходимость ассимилировать события внешнего мира с собственной психикой, человек ХХ века обратил этот процесс вспять. По декартовским меркам, остров по крайней мере существовал, в некотором смысле, как и немногие другие места.
Но, кроме нескольких научных работников, никто пока не испытывал желания посетить бывший испытательный полигон, а военно-морской патрульный катер, стоявший в лагуне, был снят с якоря за три года до прибытия Травена. Разрушенный вид и ассоциации острова с периодом холодной войны – тем, что Травен окрестил «Предпоследним периодом», – были глубоко удручающими. Освенцим души, мавзолеи которого содержали массовые захоронения нежити. С наступлением русско-американской разрядки напряженности эта кошмарная глава истории была с радостью позабыта.
Реальная, как и потенциальная разрушительная сила атомной бомбы играет на руку подсознанию. Даже самое поверхностное изучение снов и фантазий безумцев показывает, что в человеческом подсознании всегда присутствуют идеи о гибели мира… Нагасаки был уничтожен магией науки, поэтому Нагасаки – то самое, к чему человек приблизился сильнее всего, максимальное приближение к реализации максимальных стремлений, которые в безопасном состоянии сна и покоя всегда порождают тревожные воспоминания…
Гловер, «Война, садизм и пацифизм»
Предшествующий третий довоенный период характеризовался в сознании Травена прежде всего моральными и психологическими извращениями, его восприятием всей истории и, в частности, ближайшего будущего – двух десятилетий 1945–1965 гг., подвешенных на трясущемся выступе вулкана времен Третьей мировой войны. Даже смерть жены и шестилетнего сына в автокатастрофе казалась лишь частью грандиозного синтеза исторического и психического нуля, безумных магистралей, на которых люди каждое утро встречали смерть, передовых позиций глобального Армагеддона.
Он сошел на берег в полночь, после рискованных поисков прохода в рифе. Маленькая моторная лодка, которую он нанял у австралийского ловца жемчуга на острове Шарлотт, села на мель, и ее корпус разорвали острые кораллы.
Измученный Травен брел в темноте среди дюн туда, где между пальмами вырисовывались смутные очертания бункеров и бетонных вышек.
На следующее утро он проснулся от яркого солнечного света, лежа на середине широкого забетонированного берега. Берег окружал пустое водохранилище или бассейн диаметром около двухсот футов, часть системы искусственных озер, построенных в центре атолла. Выходные решетки были забиты листьями и грязью, а под ними раскинулась лужа теплой воды глубиной в два фута, в которой отражался далекий ряд пальм.
Травен сел и осмотрел себя. Краткая инвентаризация, подтвердившая его физическую идентичность, сводилась к худому телу в поношенной хлопчатобумажной одежде. Однако в контексте окружающей местности даже такой набор лохмотьев, казалось, обладал уникальной жизненной силой. Пустынность острова, а также отсутствие какой-либо местной фауны подчеркивались огромными бассейнами, вмонтированными в его поверхность. Отделенные друг от друга узкими перемычками, бассейны тянулись по изгибу атолла. По обе стороны от них, иногда затененные редкими пальмами, ненадежно вцепившимися в потрескавшийся цемент, тянулись дороги, вышки телекамер и отдельные блокгаузы, вместе образуя на острове сплошной бетонный колпак, функциональную мегалитическую архитектуру, такую же серую и величественную – и, по-видимому, такую же древнюю в своей проекции из будущего, – как любая постройка Ассирии или Вавилона.
Серия испытаний бомб расплавила песок слоями, и эти псевдогеологические слои уплотнили короткие эпохи продолжительностью в микросекунды термоядерного времени. Остров переворачивал все геологические принципы.
«Ключ к прошлому лежит в настоящем». А здесь ключ к настоящему лежал в будущем. Остров являлся словно ископаемым из будущего, его бункеры и блокгаузы иллюстрировали принцип, согласно которому ископаемая летопись жизни состояла из брони и экзоскелета.
Травен опустился на колени в теплую лужу и умылся, забрызгав рубашку и штаны. Отражение показало колеблющееся изображение худых плеч и бородатого лица.
Он прибыл на остров без каких-либо припасов, не считая маленькой плитки шоколада, и предполагал, что остров каким-то образом сам прокормит его. Возможно также, что Травен отождествил потребность в пище с движением вперед во времени и что с его возвращением в прошлое или, самое большее, во вневременную зону эта потребность исчезнет. Лишения предыдущих шести месяцев во время путешествия через Тихий океан уже превратили его, и без того худого, в нищего мигранта с вечно озабоченными глазами, который едва держался на ногах. И все же истощение, избавляющее Травена от излишков плоти, выявило внутреннюю жилистую твердость, экономность и прямоту движений.
Несколько часов он бродил по городу, осматривая бункер за бункером в поисках удобного места для ночлега. Травен пересек остатки небольшого посадочного поля рядом со свалкой, где дюжина В–29 лежали друг на друге, как мертвые археоптериксы.
Однажды он забрел на маленькую улочку, застроенную металлическими лачугами, где располагались кафетерий, комнаты отдыха и душевые кабинки. Разбитый музыкальный автомат валялся наполовину зарытым в песке за кафетерием, а пластинки в нем все еще стояли наготове.
Дальше, в маленьком озерке в пятидесяти ярдах от лачуг, лежали тела тех, кого Травен сначала принял за бывших обитателей города-призрака, но они оказались пластиковыми манекенами в натуральную величину. Их полурасплавленные лица, искаженные странными гримасами, смотрели на Травена из нагромождения ног и туловищ.
По обе стороны от него доносился шум волн, приглушаемый дюнами. Огромные валы накатывали со стороны моря и, разбиваясь о рифы, обрушивались на берега лагуны. Однако Травен избегал моря, колеблясь перед любым подъемом или дюной, которые могли бы привлечь его внимание. Повсюду с вышек телекамер открывался удобный вид сверху на запутанную топографию острова, но Травен избегал также и ржавых лестниц.
Вскоре он понял, что какими бы случайными ни казались блокгаузы и башни, их общая направленность доминировала над ландшафтом, придавая ему уникальную перспективу. Как он заметил, присев отдохнуть у оконной щели одного из бункеров, все наблюдательные пункты располагались рядами концентрических периметров, двигаясь сужающимися дугами к сокровенному убежищу. Последний круг, расположенный ниже эпицентра, оставался скрытым за линией дюн в четверти мили к западу.
Проспав несколько ночей под открытым небом, Травен вернулся на бетонный пляж, где проснулся в первое утро на острове, и обустроил там дом – если домом можно было назвать сырую полуразвалившуюся лачугу в бункере с камерой в пятидесяти ярдах от бассейнов. Темное помещение между толстыми наклонными стенами хоть и напоминало склеп, но придавало Травену чувство физической уверенности. Снаружи песок осыпался по бокам, наполовину завалив узкий дверной проем, словно указывая тем самым на целую эпоху, прошедшую с момента постройки бункера. Узкие прямоугольники пяти смотровых щелей, форма и положение которых определялись приборами, усеивали западную стену подобно руническим идеограммам. Вариации на тему таких шифров украшали стены других бункеров, что являлось уникальной визитной карточкой острова. По утрам, если Травен не спал, всегда видел залитые солнцем пять рунических знаков.
Большую часть времени камера была наполнена только влажным сумрачным светом. В диспетчерской вышке у посадочного поля Травен нашел коллекцию выброшенных журналов и использовал их для сооружения постели. Однажды, лежа в бункере вскоре после первого приступа лихорадки бери-бери, он вытащил из-под спины журнал и увидел в нем фотографию шестилетней девочки во всю страницу. Светловолосый ребенок с невозмутимым личиком и задумчивыми глазами вызвал у него тысячи болезненных воспоминаний о сыне. Он прикрепил страницу к стене и несколько дней смотрел на нее перед сном.
Первые несколько недель Травен почти не предпринимал попыток покинуть бункер и отложил любые дальнейшие исследования острова. Символическое путешествие по внутренним кругам устанавливало собственное время прибытия и отбытия. Он не выработал для себя никакого распорядка дня. Вскоре ощущение времени вообще исчезло, и его жизнь стала экзистенциальной, клочками отделенных друг от друга моментов, как два квантовых события. Слишком слабый, чтобы добывать пищу, он питался старыми пайками, которые нашел в разбитых бомбардировщиках. Без каких-либо приспособлений ему требовался целый день, чтобы вскрыть банки. Физическая немощь Травена продолжала развиваться, но он с безразличием смотрел на свои ставшие тонкими ноги и руки.
К этому времени он уже забыл о существовании моря и смутно предполагал, что атолл является частью какого-то непрерывного континентального плато. В сотне ярдов к северу и югу от бункера дюны, увенчанные частоколом загадочных пальм, скрывали лагуну и море, лишь слабый приглушенный рокот волн по ночам сливался с воспоминаниями о войне и детстве. К востоку тянулась полоса аварийной посадки и лежал брошенный самолет. В послеполуденном свете казалось, что их движущиеся прямолинейные тени корчатся и поворачиваются. Перед бункером, где он обитал, находилась целая система бассейнов – неглубоких впадин, простиравшихся по всему атоллу.
А над Травеном пять отверстий взирали сверху, словно символы-покровители футуристического мифа.
Бассейны были спроектированы таким образом, чтобы выявлять любые радиобиологические изменения в избранном диапазоне фауны, однако образцы давно уже превратились в гротескные пародии на самих себя и были уничтожены.
Иногда вечерами, когда могильный свет ложился на бетонные бункеры и дамбы, а бассейны казались декоративными озерами в городе заброшенных мавзолеев, покинутых даже мертвыми, Травен видел на противоположном берегу призраки жены и сынишки. Их одинокие фигуры, казалось, наблюдали за ним целые часы подряд. Хотя они не шевелились, Травен был уверен, что они зовут его. Очнувшись от бредового сна, он, спотыкаясь, брел по темному песку к краю бассейна и переходил его вброд, беззвучно крича двум фигурам, пока те, держась за руки, удалялись и исчезали за дальними дамбами.
Дрожа от холода, Травен возвращался в бункер и ложился на подстилку из старых журналов, ожидая их возвращения. Лица, подсвеченные бледными фонариками щек жены, плыли по волнам его памяти.
Только когда Травен нашел блоки, он понял, что никогда уже не покинет остров.
На этом этапе, примерно через два месяца после прибытия, Травен исчерпал небольшой запас еды, и симптомы бери-бери обострились.
Онемение в руках и ногах, а также постепенная потеря сил продолжались. Только ценой огромных усилий и осознания того, что внутреннее святилище острова все еще остается неисследованным, ему удалось покинуть постель из журналов и выбраться из бункера.
В тот вечер, сидя у входа на песке, Травен заметил свет, пробивающийся сквозь далекие пальмы.
Перепутав свет с образами жены и сына и представив, что они ждут его у какого-нибудь теплого очага среди дюн, он отправился навстречу свету. Через сотню ярдов Травен потерял чувство направления, несколько часов барахтался на краю взлетно-посадочной полосы и преуспел лишь в том, что порезал ногу о разбитую бутылку из-под кока-колы, валявшуюся на песке.
Отложив поиски из-за наступившей ночи, на следующее утро он снова всерьез пустился в путь. Когда он проходил мимо башен и блокгаузов, жара окутала остров сплошной пеленой. Затем Травен вступил в зону, лишенную времени. Только сужающийся периметр предупреждал о том, что он пересекает внутреннюю часть полигона.
Потом он взобрался на гребень, отмечавший самую дальнюю точку его предыдущих исследований острова. С равнины внизу башни телекамер вздымались в воздух, как обелиски. Травен направился к ним. На серых стенах виднелись слабые очертания человеческих фигур в стилизованных позах, тени сообщества-мишени, выжженные в цементе. Тут и там, где треснула бетонная площадка, в неподвижном воздухе упорно торчали ряды пальм. Бассейны-мишени были поменьше, заполненные разбитыми телами пластиковых манекенов. Большинство из них лежали в безобидных домашних позах, как их положили перед испытаниями.
За самой дальней линией дюн, где башни телекамер начали поворачиваться к нему лицом, виднелись верхушки чего-то, казавшегося стадом слонов с квадратными спинами. Они выстроились ровными рядами в ложбине, образовывавшей неглубокий загон, и солнечный свет отражался от их спин.
Травен направился к ним, прихрамывая на порезанную ногу. По обе стороны рыхлый песок покрывал дюны, и несколько блокгаузов накренились набок. Равнина, усеянная бункерами, простиралась примерно на четверть мили, полузатопленные остовы, выброшенные бомбами на поверхность в ходе каких-то более ранних испытаний, выглядели покинутыми утробами, породившими это стадо мегалитов.
Чтобы хоть что-то понять об огромном количестве и подавляющем размере блоков, а также их воздействии на Травена, нужно попытаться вообразить, как он сидит в тени одного из таких бетонных монстров или ходит по центру огромного лабиринта, покрывавшего весь центр острова.
Их было две тысячи, они представляли собой идеальные кубы высотой 15 футов, равномерно расставленные с интервалом в десять ярдов. Располагались они в виде серии участков, каждый из которых состоял из двухсот блоков, наклоненных друг к другу и в направлении взрыва. Они лишь незначительно пострадали от атмосферных воздействий за годы, прошедшие с момента постройки, а их изможденные профили походили на режущие грани гигантской плиты пресса, предназначенного для штамповки прямолинейных объемов воздуха размером с дом. Три стороны были гладкими и неповрежденными, однако в четвертой, обращенной в сторону от взрыва, имелись узкие смотровые дверцы.
Именно эта особенность блоков показалась Травену особенно тревожной.
Несмотря на значительное количество таких дверей, по какой-то странной причине из любой точки лабиринта были видны только те, что находились в одном проходе. По мере того как Травен шел от периметра к центру массива, ряд за рядом появлялись и исчезали маленькие металлические двери.
Примерно двадцать блоков, расположенных непосредственно под эпицентром, были сплошными, но стены остальных имели разную толщину.
Снаружи они казались однородными по плотности.
Войдя в первый из длинных проходов, Травен почувствовал, что усталость, преследовавшая его столько месяцев, начала отступать. Благодаря геометрической правильности и отделке блоки, казалось, занимали пространство больше собственных объемов, создавая вокруг атмосферу абсолютного спокойствия и порядка. Травен шел в центр лабиринта, стремясь отгородиться от остального острова. После нескольких случайных поворотов влево и вправо он оказался один. Исчезло море, лагуны и весь остров.
Здесь он сел, прислонившись спиной к одному из блоков, забыв о поисках жены и сына. Впервые с момента прибытия на остров чувство разобщенности, вызванное здешним заброшенным пейзажем, начало отступать.
Одного дальнейшего развития событий Травен не ожидал. С наступлением сумерек возникла необходимость покинуть кварталы, чтобы найти еду, – и он понял, что заблудился. Как бы он ни возвращался по своим следам, отклоняясь влево или вправо по намеченному курсу, ориентируясь по солнцу и решительно продвигаясь на север или юг, Травен неизменно снова оказывался в исходной точке. И только с наступлением темноты ему удалось выбраться оттуда.
Покинув бывший дом рядом со свалкой самолетов, Травен собрал все консервы, которые сумел найти в башнях, а также в шкафчиках кабин пилотов бомбардировщиков. Он вез их по атоллу на грубых санях. В пятидесяти ярдах от периметра кварталов Травен занял наклонившийся бункер и прикрепил выцветшую фотографию светловолосого ребенка к стене рядом с дверью. И без того потрескавшаяся страница грозила рассыпаться на кусочки, как и он сам. С тех пор как Травен обнаружил блоки, он превратился в существо с рефлексами, превышающими уровни его нервной системы. Травен ощущал, что если над вегетативной системой доминировало прошлое, то спинномозговая тянулась к будущему. Каждый вечер, просыпаясь, он ел без малейшего аппетита, затем бродил между блоками.
Иногда он брал с собой флягу с водой и оставался там два-три дня подряд.
Такое зыбкое существование продолжалось в течение нескольких следующих недель. Однажды вечером, направляясь к блокам, Травен вновь увидел свою жену и сына, стоявших среди дюн под одинокой телевизионной вышкой с ничего не выражавшими лицами. Он понял, что они последовали за ним через весь остров из прежнего пристанища среди высохших бассейнов. Примерно в это же время он снова заметил манящий свет вдали и решил продолжать исследование острова.
В полумиле дальше по атоллу он обнаружил стоянку с сараями для четырех подводных лодок, над заливом, ныне пересохшим, который извивался среди дюн со стороны моря. В сараях все еще оставалось несколько футов воды, заполненной странными светящимися рыбами и растениями. На вершине металлического каркаса через определенные промежутки времени мигала сигнальная лампочка. На пирсе снаружи были остатки обширного лагеря, покинутого совсем недавно. Травен с жадностью нагрузил сани провизией, обнаруженной им в одном из металлических сараев.
После такого изменения рациона приступы бери-бери отступили, и в течение следующих дней он часто возвращался в лагерь. Похоже, это была площадка биологической экспедиции. В полевом офисе Травен наткнулся на серию больших диаграмм мутировавших хромосом. Он свернул их и отнес к себе в бункер. Абстрактные узоры не имели смысла, но во время выздоровления Травен развлекался, придумывая для них подходящие названия. Позже, проходя мимо свалки самолетов во время одной из вылазок, он нашел полузакопанный музыкальный автомат со списком пластинок на панели выбора и понял, что это вполне подходящие подписи для изображений мутировавших хромосом. Украшенные таким образом диаграммы вызывали у него множество ассоциаций.
Элементы в квантовом мире.
Последний берег.
Терминальный бункер.
Блоки.
Закодированный ландшафт.
Точки входа в будущее = Уровни ландшафта позвоночника = Зоны существенного времени.
5 августа.
Найден мужчина по имени Травен. Странный, одинокий, прячущийся в бункере в безлюдной глубине острова. Он страдает от сильного облучения и истощения, но не осведомлен об этом, и, если на то пошло, о любых других событиях в окружающем мире…
Он утверждает, будто прибыл на остров провести свои научные эксперименты – какие, не установлено, – однако я подозреваю, что он понимает свои истинные мотивы, а также уникальную роль острова… В некотором роде ландшафт острова, кажется, связан с определенными подсознательными представлениями того времени, и в частности с теми, которые могут оказаться подавленными предчувствием собственной смерти. Привлекательность и опасности такой структуры, как показало прошлое, не нуждаются в подчеркивании.
6 августа.
У него глаза одержимого. Я бы предположил, что он не первый и не последний, посетивший остров.
Из книги доктора К. Осборна «Дневник Эниветока».
Из-за истощения запасов Травен почти непрерывно оставался в пределах периметра блоков, сохраняя имеющиеся силы, чтобы медленно бродить по пустым проходам. Воспаление правой ноги мешало ему искать запасы, оставленные биологами, и по мере того как силы убывали, становилось все меньше стимулов вообще выбираться из блоков. Система мегалитов теперь полностью заменила ему те функции разума, которые давали ощущение устойчивого рационального порядка времени и пространства. Без них осознание реальности сузилось до нескольких квадратных дюймов песка под ногами.
Во время одной из последних вылазок в лабиринт он провел всю ночь и большую часть следующего утра в тщетных попытках выбраться. Травен тащился от одного прямоугольника тени к другому, нога стала тяжелой, как дубина, и очевидно, воспаление дошло до колена. Травен понял, что должен поскорее найти замену блокам, иначе закончит свою жизнь внутри их лабиринта, запертый в рукотворном мавзолее так же надежно, как и свита фараона.
Он беспомощно сидел где-то в центре системы, а безликие ряды гробниц удалялись в бесконечность, когда небо постепенно оживил гул легкого самолета. Он пролетел над головой, затем через пять минут вернулся. Воспользовавшись случаем, Травен с трудом поднялся на ноги и направился к выходу из лабиринта блоков, подняв голову, чтобы не упускать из виду едва заметную нить выхлопного следа в небе.
Уже лежа в бункере, он смутно слышал, как самолет вернулся, обыскивая остров.
– Кто вы? Вы понимаете, что умираете?
– Травен… Меня зовут Травен… Со мной произошел какой-то несчастный случай. Я рад, что вы прилетели.
– Могу себе представить как! Но почему вы не воспользовались нашим радиотелефоном? В любом случае, мы свяжемся с военно-морским флотом, и вас заберут с острова.
– Нет… – Травен приподнялся на локте и пошарил в заднем кармане. – У меня где-то здесь пропуск. Я провожу исследования…
– Какие исследования?
Вопрос предполагал полное понимание мотивов Травена. Он лежал в тени с подветренной стороны бункера и делал маленькие глотки из фляги, пока доктор Осборн перевязывал ему ногу.
– Вы также крали наши запасы.
Травен покачал головой. В пятидесяти ярдах от него на бетонной площадке, похожая на блестящую стрекозу, стояла полосатая синяя «Сессна»[16].
– Я не знал, что вы вернетесь.
– Вы, должно быть, бредите…
Молодая женщина, сидевшая за штурвалом, вылезла из кабины и подошла к ним. Она взглянула на серые бункеры, башни и, казалось, не заинтересовалась дряхлой, истощенной фигурой Травена. Осборн заговорил с ней, и она, бросив взгляд сверху вниз на Травена, вернулась в самолет. Когда женщина повернулась, Травен невольно поднялся на ноги, узнав ребенка на фотографии, которую прикрепил к стене бункера. Затем он вспомнил, что журналу не может быть больше четырех-пяти лет.
Загудел двигатель самолета. На глазах у Травена самолет проехал на одну из полос и взлетел навстречу ветру.
Позже в тот же день молодая женщина подъехала к блокам на джипе и выгрузила небольшую раскладушку и брезентовый тент. Несколько часов Травен проспал. Он проснулся отдохнувшим, когда Осборн вернулся после осмотра окружающих дюн.
– Что вы здесь делаете? – спросила молодая женщина, закрепляя страховочные тросы на крыше бункера.
Травен наблюдал, как она ходит вокруг.
– Я… Ищу свою жену и сына.
– Они на этом острове? – Удивившись, но явно приняв ответ за чистую монету, женщина огляделась. – Они здесь?
– В некотором смысле.
Осмотрев бункер, Осборн присоединился к ним.
– Ребенок на фотографии – ваша дочь?
Травен заколебался.
– Н-нет… Это она усыновила меня.
Не в силах уловить никакого смысла в ответах, но приняв заверения Травена в том, что он покинет остров, Осборн и молодая женщина поехали обратно в свой лагерь. Осборн ежедневно возвращался сменить повязку, сопровождаемый женщиной, которая, казалось, теперь поняла роль, отведенную ей Травеном. Узнав о том, что Травен был военным летчиком, Осборн заподозрил, что он может оказаться современным мучеником, оставшимся без средств к существованию из-за моратория на термоядерные испытания.
– Комплекс вины – это вам не неразборчивый набор требований морали. Мне кажется, вы перегибаете палку.
Но когда он упомянул имя Изерли[17], Травен покачал головой.
Ничуть не смутившись, Осборн продолжал настаивать:
– Вы уверены, что не используете по аналогии образ Эниветока – ожидающего вашего пятидесятнического второго пришествия?
– Поверьте мне, доктор, нет, – твердо ответил Травен. – Для меня водородная бомба была символом абсолютной свободы. Я чувствую, что она дает мне право – даже обязанность – делать все, что захочу.
– Странная какая-то логика, – хмыкнул Осборн. – Разве мы не несем ответственности хотя бы за свое физическое «я», если уж ни за что другое?
– Думаю, не теперь, – ответил Травен. – В конце концов, по сути, все мы восстали из мертвых.
Однако он часто думал об Изерли: прототипе Человека Третьего Довоенного – а конкретнее, до Предпоследней Трети 6 августа 1945 года, периода, несущего на себе полный груз вины космических масштабов.
Вскоре после того, как Травен окреп настолько, что смог ходить, его пришлось спасать из блоков во второй раз. Теперь Осборн стал менее миролюбивым.
– Наша работа почти завершена, – предостерегающе сообщил он. – Вы здесь умрете, Травен. Что вы ищете среди блоков?
Могилу неизвестного гражданского лица, Homo hydrogenensis[18], Человека с Эниветока, пробормотал про себя Травен, а вслух сказал:
– Послушайте, доктор, ваша лаборатория находится не на том конце острова.
– Я в курсе этого, Травен, – язвительно ответил Осборн. – В вашей голове плавают более редкие рыбы, чем в любой стоянке для подводных лодок.
За день до отъезда молодая женщина отвезла Травена к бассейнам, куда он впервые приехал. В качестве последнего подарка, неожиданного ироничного жеста со стороны биолога, она привезла для Осборна список условных обозначений для хромосомных таблиц. Они остановились у заброшенного музыкального автомата, и женщина наклеила список на панель выбора пластинок.
Они бродили среди лежащих на спине обломков бомбардировщиков. Травен потерял ее из виду и десять минут рыскал по дюнам, пока не нашел в небольшом амфитеатре, образованном наклонными зеркалами устройства на солнечной энергии, построенного одной из предыдущих экспедиций, посетивших остров. Женщина улыбнулась Травену, когда он переступил порог. В разбитых стеклах отражалась дюжина ее фрагментированных изображений – на некоторых она была без головы, на других множество ее рук обвивали ее тело, как змеиные конечности индуистской богини. Сбитый с толку, Травен повернулся и пошел обратно к джипу.
Когда они отъехали, он пришел в себя и рассказал, как мельком видел жену и сына.
– Их лица всегда спокойны, – сказал он. – Особенно у сына, хотя на самом деле он часто смеялся. Единственный раз его лицо было серьезным, когда он родился – тогда ему казалось, что впереди у него миллионы лет.
Молодая женщина кивнула.
– Надеюсь, вы их найдете. – Подумав, она добавила: – Доктор Осборн собирается сообщить военно-морскому флоту, что вы находитесь здесь. Так что спрячьтесь где-нибудь.
Травен поблагодарил ее.
На следующий день, когда она улетала в последний раз, он помахал ей рукой из центра лабиринта блоков.
Когда за ним пришла поисковая группа, Травен спрятался в единственно логичном месте.
К счастью, обыск был поверхностным и прекратился через несколько часов. Моряки захватили с собой пиво, и вскоре поиски превратились в обычную пьянку.
Позже Травен обнаружил на стенах телебашен меловые кружки с непристойными диалогами, как бы выходящими изо ртов темных силуэтов, придавая их позам приапическое веселье танцоров на наскальных рисунках.
Кульминацией вечеринки стал поджог запасов бензина в подземном резервуаре рядом со взлетно-посадочной полосой. Прислушиваясь сначала к мегафонам, выкрикивающим его имя, к эху, затихающему среди дюн, подобному жалобным крикам умирающих птиц, затем к грохоту взрыва и смеху, когда десантный корабль уплывал, у Травена возникло предчувствие, что это были последние звуки, которые он услышит в своей жизни.
Он спрятался в одном из бассейнов-мишеней, лежавшем среди разбитых тел пластиковых манекенов. В жарком солнечном свете их изуродованные лица невидяще глядели на него из переплетения конечностей, а расплывчатые улыбки походили на улыбки беззвучно смеющихся мертвецов.
Их лица не выходили у Травена из головы, когда он перелезал через тела и возвращался в свой бункер. Направляясь к кварталам, он увидел фигуры жены и сына, стоявших у него на пути. Они были менее чем в десяти ярдах от него, их белые лица смотрели на него с выражением почти ошеломляющего ожидания.
Никогда еще Травен не видел их так близко к кварталам. Бледные черты лица жены, казалось, светились изнутри, ее губы приоткрылись, словно в приветствии, одна рука поднялась, словно намереваясь пожать его руку. Лицо сына со странно застывшим выражением смотрело на него с той же загадочной улыбкой ребенка на фотографии.
– Джудит! Дэвид!
Пораженный, Травен побежал к ним и тут во внезапном шевелении света и тени увидел, как их одежда превратилась в саваны, увидел раны, обезображивавшие их шеи и грудь. Потрясенный, он вскрикнул, а когда они исчезли, убежал в безопасные блоки.
На этот раз Травен обнаружил, что, как и предсказывал Осборн, не может выбраться из блоков.
Где-то в центре лабиринта он сел, прислонившись спиной к бетонной стене, и поднял глаза к солнцу. Линии окружающих кубов очерчивали горизонт его мира. Временами казалось, что они приближаются, нависая подобно утесам, промежутки между ними сужались так, что их разделяло чуть больше расстояния вытянутой руки, и в них пролегал лабиринт коридоров. Затем они удалялись, отделяясь друг от друга, как точки расширяющейся Вселенной, пока ближайшая линия не образовала прерывистый частокол вдоль горизонта.
Время сделалось квантовым, прерывистым. В течение нескольких часов наступал полдень, блоки отбрасывали тени, тепло отражалось от бетонного пола.
Затем внезапно Травен обнаруживал, что сейчас ранний полдень или вечер, а тени повсюду напоминали указующие персты.
– Прощай, Эниветок, – пробормотал он.
Где-то мелькнул огонек, словно отразившийся от блоков, похожий на оторвавшуюся косточку абака[20].
Прощай, Лос-Аламос. И снова блок словно исчез. Проходы вокруг него оставались нетронутыми, но где-то в сознании Травена появился кусочек пустого пространства.
Прощай, Хиросима.
Прощай, Аламагордо.
«Прощайте, Москва, Лондон, Париж, Нью-Йорк…»
Мысли замерцали рябью потерянных чисел. Травен замер, осознав тщетность прощания со своим мегатлоном[21]. Такое прощание потребовало бы от него поставить свою подпись на каждой частице во Вселенной.
Блоки теперь заняли свои места на бесконечно вращающемся колесе обозрения.
Они поднимали Травена в небо, откуда он видел весь остров и море, затем снова опускали его сквозь непрозрачный диск бетонной равнины. Отсюда он обозревал нижнюю поверхность бетонного колпака, перевернутый ландшафт из прямолинейных впадин, куполообразные насыпи системы бассейнов и тысячи пустых кубических ям, оставшихся от блоков.
Ближе к концу он, к своему разочарованию, обнаружил, что такой окончательный отказ от всего ничего не дал.
В один из периодов просветления Травен посмотрел на свои изможденные руки и ноги, украшенные кружевами язв. Справа тянулся шлейф потревоженной пыли, неровные следы от его ног.
Слева пролегал длинный проход между блоками, соединявшийся с наклонным рядом сотней ярдов далее. И среди них, там, где узкий промежуток выходил на открытое пространство за ним, парила в воздухе над землей тень в форме полумесяца.
Следующие полчаса эта тень медленно двигалась, поворачиваясь по мере того, как шло по небу солнце, очерчивая дюны.
Мысленно ухватившись за этот знак, висевший перед ним, как символ на щите, Травен зашевелился в пыли, с трудом заставил себя подняться на ноги и прикрыть глаза, чтобы не видеть бетонных блоков. Он продвигался вперед по нескольку шагов подряд, затем останавливался отдохнуть.
Десять минут спустя он таким образом вышел за западный периметр блоков, словно шатающийся нищий, оставивший позади безмолвный город на краю пустыни. В пятидесяти ярдах перед ним лежала дюна. За ней, отбрасывая тень, точно ширма, виднелась известняковая гряда, уходящая вдаль среди холмов за этой точкой атолла. Остатки старого бульдозера, мотки колючей проволоки и пятидесятигаллоновые бочки лежали, наполовину зарытые в песок. Травен подошел к дюне, не желая покидать безымянную песчаную глыбу, обошел ее по краям и сел в устье неглубокой расщелины под выступом хребта.
Отряхнув пыль с одежды, он терпеливо оглядел огромный круг блоков.
А через десять минут заметил, что кто-то за ним наблюдает.
Это был труп, чьи глаза смотрели на Травена снизу вверх. Труп покоился слева на дне расщелины. Он принадлежал мужчине средних лет, крепкого телосложения, и лежал на спине, положив голову на каменную подушку, а руки вытянув по бокам, словно глядел сквозь небесное окно. Ткань одежды на нем сгнила, превратившись в выцветший серый саван, но из-за отсутствия на острове каких-либо мелких хищных животных кожа и мускулатура сохранились. Кое-где, под углом к колену или запястью, сквозь кожистый покров просвечивали концы костей, но лицо все еще уцелело и выдавало в нем японца. Глядя сверху вниз на волевой нос, высокий лоб и широкий рот, Травен предположил, что японец был когда-то врачом или юристом.
Думая о том, как труп оказался здесь, Травен спустился на несколько шагов вниз по склону. На коже не было радиационных ожогов, и это указывало, что японец пробыл здесь лет пять или даже меньше. Не похоже, что он носил форму, а значит, не был каким-то погибшим членом военной или научной группы.
Слева от трупа возле его руки лежал потертый кожаный футляр – остатки бумажника с картой. Справа Травен увидел оболочку вещевого мешка, полуоткрытого, из которого торчала фляга с водой и виднелась небольшая консервная банка из-под каши.
Травен заскользил вниз по склону, пока ноги не коснулись сгнивших подошв ботинок трупа, но голод заставил его на мгновение забыть о том, что японец специально выбрал эту расщелину, чтобы умереть. Травен протянул руку и схватил флягу. Целая чашка воды плескалась в ней по ржавому дну. Травен залпом выпил воду, растворенные соли металлов горькой пленкой покрыли его губы и язык. Жестянка из-под каши была пуста, не считая липкого слоя сгущенного сиропа на дне. Травен достал его крышкой и принялся жевать смолистые хлопья, с почти опьяняющей сладостью давая им растворяться во рту. Через несколько мгновений он почувствовал головокружение и снова сел рядом с трупом. Незрячие глаза японца смотрели на него с нескрываемым состраданием.
Маленькая муха, которая, как предполагает ТРАВЕН, последовала за ним в расщелину, теперь нудно жужжит над лицом трупа. ТРАВЕН виновато наклоняется, чтобы убить ее, но тут же думает, что, возможно, эта крошка была единственным верным компаньоном трупа, в свою очередь питаясь его богатым содержимым и жидкостью из пор.
Осторожно, чтобы не навредить мухе, ТРАВЕН позволяет ей сесть на запястье.
ДОКТОР ЯСУДА. Спасибо, Травен. В моем положении, сами понимаете…
ТРАВЕН. Конечно, доктор. Мне жаль, что я пытался убить ее… Знаете, от укоренившихся привычек трудно избавиться. Дети вашей сестры были в Осаке в 44-м на войне, и мне неприятно оправдывать их. Большинство известных мотивов настолько отвратительны, что человек ищет неизвестное в надежде, что…
ЯСУДА. Пожалуйста, Травен, не смущайтесь. Мухе повезло, что она так долго сохраняла свою индивидуальность. Сын, которого вы оплакиваете, не говоря уже о двух моих собственных племянницах и племяннике… Разве они не умирали ежедневно? Каждый родитель в мире скорбит о потерянных сыновьях и дочерях, ушедших в раннем детстве.
ТРАВЕН. Вы очень терпимы, доктор. Я бы не посмел…
ЯСУДА. Вовсе нет, Травен. Я не приношу вам извинений. Каждый из нас – немногим больше, чем жалкие остатки бесконечных нереализованных возможностей жизни. Но ваш сын и мой племянник навсегда запечатлелись в наших умах, их личности так же неизменны, как звезды в небе.
ТРАВЕН (не совсем убежденно). Может быть, и так, доктор, но в случае с островом это приводит к опасным выводам. Например, блоки…
ЯСУДА. Это именно то, о чем я говорю, Травен. Здесь, среди блоков, вы наконец нашли свой образ, свободный от опасностей пространства и времени. Этот остров – онтологический Райский Сад, так зачем же стремиться изгнать себя из него в мир квантового потока?
ТРАВЕН. Простите…
Муха перелетела обратно на лицо трупа и уселась в высохшую глазницу, придавая доброму доктору выражение насмешки на лице. Протянув руку, ТРАВЕН кладет муху себе на ладонь и внимательно рассматривает ее.
ТРАВЕН. Ну да, эти блоки вполне могут быть онтологическими объектами, но является ли муха онтологической? Сомнительно. Правда, на острове это единственная муха, а потому она лучшая, почти идеальная…
ЯСУДА. Вы все еще не можете принять множественность Вселенной, так спросите себя почему, Травен? Почему это должно преследовать вас? Мне кажется, вы охотитесь на белого кита, своего рода абсолютный нуль… А берег – опасная зона. Избегайте его. Проявите должное смирение и придерживайтесь такой философии.
ТРАВЕН. Могу я тогда спросить, зачем вы пришли сюда, доктор?
ЯСУДА. Чтобы кормить муху. Какое еще проявление любви может быть сильнее?
ТРАВЕН (все еще недоуменно). Но на самом-то деле это не решает мою проблему. Видите ли, блоки…
ЯСУДА. Да ладно, если вам так хочется…
ТРАВЕН. Но, доктор…
ЯСУДА (безапелляционно). Убейте тогда эту муху!
ТРАВЕН. Это еще не конец и даже не начало.
ТРАВЕН безнадежным движением убивает муху и, измученный, засыпает рядом с трупом.
В поисках веревки на свалке за дюнами Травен нашел моток ржавой проволоки. Размотав его, он закрепил конец на груди трупа и вытащил мертвого японца из расщелины. Из крышки деревянного ящика получились грубые сани. Травен привязал к ним труп в сидячем положении и отправился вдоль периметра блоков. Остров оставался безмолвным. Ряды пальм свисали в солнечном свете, и только движение Травена меняло очертания их перекрещивающихся стволов. Квадратные башенки с телекамерами торчали из дюн, точно забытые обелиски.
Час спустя, когда Травен добрался до навеса у своего бункера, он развязал проволоку, обвязанную вокруг талии, взял стул, оставленный для него доктором Осборном, и отнес на середину между бункером и блоками. Затем привязал тело японца к стулу, расположив руки так, чтобы они покоились на деревянных подлокотниках, придавая мертвому телу позу смиренного покоя.
Сделав это и испытав удовлетворение, Травен вернулся в бункер и присел на корточки под навесом.
Следующие дни медленно перешли в недели, а величественная фигура японца сидела в кресле в пятидесяти метрах от бункера, охраняя Травена от блоков. Теперь у него было достаточно сил, чтобы время от времени вставать и добывать себе пропитание.
Под палящим солнцем кожа японца все более и более обесцвечивалась, и, просыпаясь по ночам, Травен обнаруживал, что мертвая фигура по-прежнему сидит, уперев руки в бока, в тени, пересекавшей бетонную площадку. В такие моменты он часто видел, как жена и сын наблюдают за ним с дюн. Шло время, они подходили все ближе, и иногда Травен обнаруживал их всего в нескольких метрах позади себя.
Он терпеливо ждал, когда они заговорят с ним, и думал об огромных блоках, вход в лабиринт которых охраняла сидящая фигура мертвого архангела, а волны разбивались о далекий берег, и горящие самолеты все падали и падали наземь в его снах.
1963