Днем в окаменевших лесах летали фантастические птицы, а на берегах кристальных рек геральдическими саламандрами сверкали самоцветные аллигаторы. Ночами среди деревьев носился просветленный человек – руки его сливались в золотые колеса, голова сияла короной ауры.

За последний год, после облетевшего мир известия об эффекте Хаббла, синдроме Ростова-Лысенко и увеличительной синхроноклазмике Лепажа, о трех фокусных зонах во Флориде, Белоруссии и на Мадагаскаре было написано столько противоречивого, что я считаю необходимым предварить собственное объяснение феномена заверением, что оно основано исключительно на личном опыте. Все, чему я стал свидетелем, произошло со мной во время недавнего и едва не окончившегося трагически посещения флоридского парка Эверглейдс, устроенного правительством Соединенных Штатов для научных атташе вашингтонских посольств. Единственное, за что я не могу ручаться со всей достоверностью, – это подробности жизни Чарльза Фостера Марканда. Их мне поведал капитан Шелли – покойный шеф мэйнардской полиции, который, хотя и известен как пристрастный и ненадежный свидетель, в этом случае, как мне кажется, был точен.

Трудно предсказать, как скоро все мы станем специалистами по эффекту Хаббла. Сейчас, когда я пишу это в безопасном и мирном саду британского посольства в Пуэрто-Рико, сегодняшний номер «Нью-Йорк Таймс» сообщает, что закрыт весь полуостров Флорида, за исключением дороги на Тампу, и что уже три миллиона жителей штата эвакуированы в другие районы страны. Не считая оценок ущерба от потери недвижимости и курортных отелей, – О, Майами! – невольно бормочу я, – город тысячи соборов солнечной радуги! – известие об этом неслыханном переселении прошло почти незамеченным. Таков врожденный оптимизм рода человеческого – убежденность, что мы переживем любой потоп, любую катастрофу, – заставляющий отделываться от грозных флоридских событий пожатием плеч в уверенности, что мы сумеем отвратить беду, когда она нагрянет.

Между тем уже ясно, что беда давно пришла. На последних страницах той же «Таймс» прячется короткое сообщение о наблюдении астрономами Маунт-Паломарского института Хаббла новой «двойной галактики». Новость уложилась в десяток строк без комментариев, хотя из нее неизбежно следует, что где-то на земной поверхности образовались новые фокусные зоны – может быть, среди затерянных в джунглях храмов Камбоджи или в призрачных янтарных лесах чилийских нагорий. А ведь прошел всего год, с тех пор как астрономы Маунт-Паломар обнаружили первую двойную галактику в созвездии Андромеды – огромную овальную диадему, быть может, самую прекрасную во Вселенной островную галактику М31.

Теперь подобные наблюдения стали обыденностью, и в темном небе семь ночей на неделе можно видеть полдюжины двойных галактик, однако четыре месяца назад, когда группа атташе по науке сошла с трапа в аэропорту Майами, общественность еще понятия не имела об «эффекте Хаббла», как окрестили это явление в Западном полушарии и во всем англоязычном мире. Не считая нескольких работников лесного ведомства и биологов из министерства сельского хозяйства США, феномен наблюдала лишь горстка квалифицированных специалистов, а газеты полнились невероятными историями о «кристальных» лесах, где все «обращается в цветное стекло».

Одно из неприятных последствий эффекта Хаббла состоит в том, что сфотографировать что-либо, преображенное им, практически невозможно. Любой читатель научной периодики знает, как трудно передать стекло на фото. Даже фотографии наилучшего качества в художественных репродукциях – не говоря о тусклых газетных снимках – не в силах выразить блистающую многогранность эффекта Хаббла. Мириады внутренних призм предстают смутными пятнами подтаявшего снега.

Быть может, в отместку за это газетчики и принялись намекать, что власти намеренно засекретили происходящее в пострадавшем районе Эверглейдс – тогда еще не более трех-четырех акров леса северо-восточнее Мэйнарда – и шумно требовали права увидеть скрываемые от публики невидимые ужасы. Сложилось так, что фокусная зона, открытая на Мадагаскаре профессором Августом Лепажем, пришлась на долину Матара в недоступной глубине острова, за сто пятьдесят миль от ближайших дорог, а Советы окружили район Припятских болот в Белоруссии кордоном безопасности, надежным, как охрана Лос-Аламоса, и наводнили его легионами ученых, которые под главенством метабиолога Лысенко, сбившегося, надо сказать, с истинного пути, анализировали каждую грань необъяснимого феномена.

Сколотить политический капитал на газетной шумихе никто не успел: министерство сельского хозяйства объявило, что охотно предоставит возможность проинспектировать зону и приглашает всех научных атташе участвовать в экспедиционно-туристической программе.

Едва мы двинулись на запад от аэропорта, стало ясно, что в некотором смысле газеты не врали и что под словами «эффект Хаббла» скрывается куда больше, чем нам внушали официальные сообщения. Шоссе к Мэйнарду было закрыто для обычного движения, а наш автобус на двадцати милях дважды останавливал военный патруль. Вдобавок, словно нарочно напоминая нам о небесной природе явления, по радио прозвучало сообщение о новых манифестациях.

– Вести из «Ассошиэйтед Пресс», Нью-Дели, – пройдя к нам в конец автобуса, рассказал западногерманский атташе Георг Шнайдер. – На сей раз – миллионы достойных доверия свидетелей. По-видимому, прошлой ночью в Западном полушарии его можно было наблюдать невооруженным глазом. Никто из вас не видел?

Наш французский собрат Пол Матье смешно скривился.

– Ночью я, дорогой мой Георг, любовался луной, а не спутником «Эхо». Звучит зловеще, но если Венера теперь светит в две фары – тем лучше.

Мы невольно повернулись к окну, отыскивая над придорожными соснами искорку спутника. Согласно сообщениям АП свечение усилилось по меньшей мере десятикратно, преобразив крошечную точку, много лет мирно кружившую по ночному небу, в сияющее светило, уступающее яркостью только Луне. Его наблюдали над всей Азией, от лагерей беженцев на берегах Иордана до многолюдных кварталов Шанхая, – наблюдали прямо сейчас, пока мы одолевали пятьдесят оставшихся до Мэйнарда миль.

– Может, баллон прорвало? – предположил я, неуклюже пытаясь поднять всем настроение. – Частицы алюминиевой краски обладают высокой отражающей способностью и образуют плотное зеркальное облако. Возможно, эффект Хаббла тут ни при чем.

– Простите, Джеймс. Хотелось бы. – наш куратор Сидни Рестон из Госдепартамента, прервав разговор с командовавшим в автобусе армейским майором, пересел к нам. – Но, похоже, связь очень даже есть. Все остальные спутники также увеличили альбедо, так что это все больше похоже на «Хаббл-баббл, беда близко».

Эта нелепая скороговорка еще звучала у меня в ушах, когда мы приблизились к восточной окраине Большого Кипарисового болота. В пяти милях от Мэйнарда автобус, свернув с шоссе, проехал по неровному проселку между финиковыми пальмами к реке Опотока. Дорога была разъезжена гусеницами, а под большими дубами, занавешенный серыми фестонами испанского мха, скрывался основательный военный лагерь. С грузовиков сгружали секции разборного металлического ограждения. Взвод солдат раскрашивал светящимися красками черные доски запретительных знаков.

– Здесь что, маневры, майор? – возмутился швед из нашей группы, когда автобус наполнился пылью. – Нас интересует лес под Мэйнардом! Зачем мы съехали с шоссе?

– Шоссе перекрыто, – невозмутимо ответил майор. – Уверяю вас, джентльмены, экскурсию в зону вам обеспечат. Но безопасный подход к ней только со стороны реки.

– Безопасный подход? – Я обернулся к Рестону. – Слушайте, Сидни, о чем речь?

– Армия есть армия, Джеймс, – успокоил он. – Сами знаете, как они ведут себя в чрезвычайных ситуациях. Стоит дереву шевельнуть веткой, объявят ему войну. – покачав головой, он обвел взглядом лагерь. – Признаться, не понимаю, с какой стати они объявили военное положение.

На берегу реки, где у понтонного причала стояла дюжина автомобилей-амфибий, мы вышли из автобуса и проследовали за майором в большой сборный барак для совещаний. Там уже собрались пять или шесть десятков видных сотрудников правительственных лабораторий, медиков и научных корреспондентов – их еще до нас доставили из Майами. Нарастающее беспокойство прикрывалось легкой болтовней, все посмеивались над усердствующими не на шутку военными. Нам дали время выпить кофе, после чего официально поприветствовали и ознакомили с инструкцией. В особенности настаивали, чтобы мы не заходили за ограничительные знаки, не пытались заполучить «зараженную материю», а главное – ни в коем случае не задерживались на одном месте, а постоянно и быстро двигались.

Нечего и говорить, что все мы оценили комизм положения и в приподнятом настроении погрузились на три десантных судна. Зеленые берега скользили мимо нас. Пассажира, слишком тихого на общем фоне, я выделил сразу. Худощавый мужчина лет сорока в белом тропическом костюме, подчеркивавшем черноту короткой бородки. Он начесывал черные волосы низко на лоб, а желтушность быстрых глаз придавала ему сходство с недовольным чем-то Д. Г. Лоуренсом. Я попробовал завязать разговор, но мужчина только коротко улыбнулся и уставился на берег. Я решил, что он из приглашенных химиков или биологов.

Пройдя две мили вниз по течению, мы встретили караван катеров на буксире за десантным судном. Все они были загружены до отказа. Палубы и крыши рубок скрывались под домашним скарбом, детскими колясками, матрасами, стиральными машинами и тюками с постельным бельем, так что свободной оставалась лишь узкая полоска у бортов. На багаже, держа на коленях чемоданы, сидели серьезные дети. И они, и их родители равнодушно смотрели на нас.

Любопытно отметить, что на лицах американцев редко приходится видеть это тупое смирение, слишком хорошо знакомое путешественникам в другие части света, – чувство тихого бессилия перед природной или политической катастрофой, которое застыло в глазах беженцев от Каполетто до Кореи. Семьи, проплывшие мимо нас, были отмечены этой печатью, и это сразу сбило с нас легкомысленный настрой. Глядя вслед медленно продвигающимся по неспокойной воде суденышкам, мы молчали, чувствуя, что они в каком-то смысле уносят с собой и нас.

– Что происходит? – спросил я у бородатого. – Похоже на эвакуацию городка!

Он сухо рассмеялся, обнаружив в моем вопросе непреднамеренную иронию.

– Согласен – это довольно бессмысленно. Впрочем, думаю, со временем они вернутся.

Равнодушно и отрывисто бросив это загадочное замечание, он отвел взгляд, снова погрузившись в более интересный внутренний диалог. Я обиженно вернулся к коллегам.

– Но почему взгляд русских так отличается от нашего? – рассуждал Георг Шнайдер. – Действительно ли эффект Хаббла тождествен синдрому Лысенко или это другое явление?

Один из биологов министерства – седой человек, перебросивший пиджак через плечо, – покачал головой.

– Нет, они почти наверняка тождественны. Лысенко, как всегда, заставляет Советы впустую тратить время. Он обещает увеличить урожайность за счет нарастания взвешивающего коэффициента тканей. Однако эффект Хаббла, насколько можно судить, ближе к раку – и так же неизлечим: умножение субатомного состава всей материи. Это выглядит так, будто преломление в призме порождает ряд смещенных, но идентичных изображений, только роль света здесь играет время.

Как выяснилось позже, слова его оказались пророческими.

Когда мы прошли излучину расширявшейся к Мэйнарду реки, вода вокруг двух шедших впереди судов подернулась розоватым отливом, словно отразив далекий закат или пламя огромного беззвучного пожара. Между тем небо оставалось безупречно голубым, без следа облаков. Дальше, за мостками причалов, начинался разлив шириной в четверть мили.

Все мы, дружно ахнув, вытянули шеи, уставившись на полосу джунглей напротив белого городка. Я сразу увидел, как точны были описания: «Хрустальный лес, превращенный в цветное стекло». Нависающие над водой деревья истекали, искрились мириадами призм; стволы и листья финиковых пальм испускали желтые и алые лучи, вонзавшиеся в воду, и казалось, что пейзаж раскрасили неумеренно яркими химическими красками. По всей длине противоположного берега играла светотень, смешивая цвета спектра в зарослях, за которые взгляд проникал не более чем на несколько футов.

Небо было ясным и неподвижным, солнце ровно освещало волшебный берег, но по воде временами пробегал ветерок, и тогда деревья взрывались каскадами красок, копьями вонзавшихся в воздух вокруг нас. Потом круговерть цветов замедлялась, и снова можно было различить отдельные стволы в бриллиантовой броне света и листву, переливающуюся самоцветами.

Каждый из нас обомлел при виде этого зрелища. Яркие кристаллы света играли рябью на наших лицах и одежде, и даже мой бородатый собеседник поддался изумлению. Вцепившись в переднее сиденье, он перевесился через перила борта. Белая ткань его костюма преобразилась в сверкающий палимпсест.

Наше судно описало широкую дугу по заводи между набитых горожанами катеров, и на пятьдесят ярдов приблизилось к призматическим джунглям, превратившим нашу одежду в пестрые трико арлекинов. Перебегавшие по палубе смешки выражали не столько веселье, сколько облегчение. Затем несколько рук указали на линию берега, где становилось заметно, что затронуты не только растения. На два-три ярда от береговой черты протянулись выросты кристаллической воды – волна от нашего судна вымывала из многоугольных граней голубое сияние. Эти занозы возникали в воде, как кристаллы в растворе, присоединяя к себе все новые частицы материи, а у самого берега они срастались в плотную массу ромбических дротиков, похожих на удлиняющиеся шипы рифа.

Пораженный масштабом феномена – под влиянием теорий Лысенко, я ожидал увидеть лес, пораженный болезнью вроде табачной мозаики, – я уставился на полог деревьев. Они, несомненно, были живы, листья и ветви наполнены соком, и в то же время каждое было обернуто слоем кристаллических тканей, как огромный плод – ледяной глазурью. Солнечный свет преломлялся в этой кристальной броне радужными цветами.

Судно загудело от теорий и предположений, среди которых молчали только я и бородач. Меня почему-то не слишком тянуло отыскивать так называемое научное объяснение. Красота увиденного расшевелила воспоминания, и тысячи образов детства, почти забытых за сорок лет, наполнили сознание, воскрешая рай первых лет жизни, когда все источает этот радужный свет, так точно описанный в воспоминаниях Вордсворта. Десять лет после гибели жены и трехлетней дочери в автомобильной катастрофе я сознательно подавлял подобные чувства, а этот многоцветный волшебный берег сиял перед нами как короткая весна моей семейной жизни.

Но присутствие множества солдат и военной техники, как и пустые лица покидающих свои дома жителей, доказывали, что этот клочок преображенного леса среди унылых груд торфа, перегноя и мергелей Эверглейдса скоро будет стерт с лица земли. Хрустальные деревья расчленят и разнесут по сотням стерильных лабораторий.

С первого десантного судна начали высаживать пассажиров. Кто-то тронул меня за плечо – человек в белом костюме, видимо, уловил мое настроение и с улыбкой, словно утешая, указал на свой рукав. К моему изумлению, на ткани, несмотря на тени встающих на ноги соседей, задержалась слабая многоцветная рябь – словно лесной свет просочился в нее и заново запустил процесс.

– Что же?.. Постойте! – воскликнул я. – Ваш костюм!

Но он уже встал и поспешил на берег – слабое мерцание затерялось в толпе на пристани.

Нашу группу разделили на несколько группок поменьше, и каждой дали двух сержантов в сопровождение. Мы цепочкой потянулись мимо нагруженных багажом легковушек и грузовиков. Семьи, дожидавшиеся своей очереди и знака от распоряжавшегося порядком офицера, без интереса поглядывали на нас. Улицы почти опустели: последние горожане выехали из домов с опущенными ставнями, а перед закрытыми банками и магазинами разгуливали солдаты. У обочин скопились брошенные машины – доказательство, что из городка не было пути, кроме как по реке.

Мы двигались по главной улице, с которой виднелась мерцающая стена джунглей в двухстах ярдах. Слева вывернула полицейская машина и затормозила перед нами. Из нее вышли двое: высокий светловолосый капитан полиции и пресвитерианский священник с чемоданчиком и связкой книг в руках. Последнему было лет тридцать пять – лоб мыслителя и усталый взгляд. Он, кажется, не знал, куда деваться, и остался на месте, между тем как капитан поспешно обогнул машину.

– Ваша погрузочная карта, доктор Томас. – капитан подал священнику цветной билет и выудил из кармана связку ключей на деревянном брелоке. – Вот, вы их забыли в замке.

Священник не торопился принять ключи.

– Я их нарочно оставил, капитан. Может, кто-то станет искать убежища в церкви.

– Не думаю, доктор. В любом случае, она их не спасет. – капитан взмахнул рукой. – Увидимся в Майами.

Махнув в ответ, священник посмотрел на ключи и нехотя спрятал их в чемодан. Проходя к пристани, он встревоженно вглядывался в наши лица влажными глазами, словно проверял, не скрываются ли в группе его прихожане.

Капитан полиции, такой же измученный на вид, заспорил о чем-то с нашим сержантом. Слова терялись в общем шуме, но рукой он указывал куда-то за крыши домов – так предупреждают о близящейся буре. Сложения он был крепкого, но в длинном мясистом лице и бледнолубых глазах, обращенных в себя, мне почудилась слабость – похоже, он только и думал, как бы, очистив город от жителей, сбежать отсюда при первой же возможности.

Я обернулся к околачивающемуся у пожарного гидранта капралу, указал ему на мерцающие растения, которые словно следили за нами с городской окраины.

– Почему все уезжают, капрал? Это ведь не заразно? Или при тесном контакте они опасны?

Он бросил короткий взгляд через плечо на блестящую в полуденном солнце листву.

– Не заразно. Если не слишком задерживаться… Думаю, когда отрезало обе дороги из города, люди решили, что пора собирать манатки.

– Обе дороги? – эхом отозвался Георг Шнайдер. – Какая же площадь поражена, капрал? Нам рассказывали о трех или четырех акрах.

Военный мрачно покачал головой.

– Скорее три-четыре сотни. А то и тысячи.

Он кивнул на круживший над лесом вертолет, который то и дело снижался над пальмами в миле от нас, видимо, опрыскивая их химикатами.

– Вон куда дотянулось, до озера Окичоби.

– Но вы ведь контролируете ситуацию? – спросил Георг. – Сдерживаете распространение?

– Я бы не сказал, – уклончиво отозвался капрал и указал на светловолосого полицейского, препиравшегося с нашим сопровождающим. – Капитан Шелли пару дней назад пробовал применить огнемет. Ни черта не помогло.

Капитан ничего не добился, хлопнул дверцей своей машины и погнал прочь, мы же двинулись дальше и на следующем перекрестке повернули к лесу, стоявшему в четверти мили по обе стороны дороги. Растительность здесь была реже, на песчаной почве опушки кустами росла осока и стоял трейлер передвижной лаборатории с надписью «Сельхозмин США». Рядом с ним работал взвод солдат: с пальметто и финиковых пальм срезали образцы и бережно, как осколки витражей, раскладывали на походных столах. Лес изгибался дугой, окружая северную окраину города, и теперь мы видели, что капрал не ошибся в оценке пораженной площади. Параллельно нашей дороге кварталом севернее проходило шоссе Мэйнард – Майами, перерезанное блистающим лесом и на входе, и на выходе из городка.

Разбившись парами и по трое, мы выбрались за обочину и разбрелись по остекленевшей траве. Песчаная почва спеклась твердой коркой, из которой вырастали мелкие шипы сплавившегося песка.

Рассматривая собранные на столах образцы, я коснулся гладкого стеклообразного материала, покрывшего листья и ветви, повторяя контуры оригинала подобно сдвоенному изображению в неровном зеркале. Все здесь словно окунули в чан с расплавленным стеклом, и оно застыло кожицей, пронизанной тонкими жилками.

В нескольких шагах от трейлера двое лаборантов раскручивали в центрифуге ветки, покрытые коркой. Искрясь и сверкая, осколки света выскальзывали из чаши, исчезая в анализаторе, и люди от самого ограждения, бинтом обвивающего призматический лес, оборачивались и смотрели.

Когда центрифугу остановили, мы заглянули в чашу, где к металлическому дну пристали влажные листья, лишенные стеклянных чехлов. Только приемник жидкости под центрифугой остался пустым и сухим.

В двадцати ярдах от опушки готовился к взлету еще один вертолет: его обвисшие лопасти раскручивались затупленными серпами, а струя от винта стряхивала с потревоженных ветвей светящийся ливень. Резко дернувшись, машина с трудом пошла вверх, качнулась в воздухе и поднялась над пологом леса, по-видимому, не находя надежной опоры для лопастей. Снизу раздались невнятные крики: «Пожар!» – и мы тоже ясно видели яркие сполохи, лучившиеся на винте огнями святого Эльма. Страдальчески взревев, подобно раненому зверю, машина скользнула вниз, к вершинам деревьев. В кабине можно было отчетливо различить двух пилотов за рычагами управления. Завыли сирены, у площадки остановилась штабная машина, и люди дружно бросились к канувшему в чащу вертолету.

Пробегая по дороге, мы ощутили толчок от его удара о землю, лесной свет вдруг моргнул. Дорога вела к месту падения, между пустыми проездами виднелись дома.

– Должно быть, лопасти кристаллизировались, пока он стоял у леса, – выкрикнул Георг Шнайдер, перебираясь через ограждение периметра. – Видно было, как плавятся кристаллы – точно ветки в той центрифуге, только медленнее. Будем надеяться, пилоты выжили.

Несколько солдат обогнали нас и махнули, приказывая вернуться, но мы не послушались, поспешили дальше в лес. Через пятьдесят ярдов нас окружил зачарованный мир – испанский мох занавесил дубы блистающими самоцветными гирляндами. Воздух заметно остыл, словно кругом был лед, но в пологе цветного стекла над головами непрестанно играл свет, превращая листву в трехмерный калейдоскоп.

Процесс кристаллизации здесь зашел далеко. Белые палисадники вдоль дороги срослись в сплошную стену, а по обе стороны от них лежала изморозь глубиной не меньше фута. Редкие дома блестели как свадебные торты, их простые белые крыши и дымовые трубы преобразились в причудливые минареты и барочные купола. Детская игрушка на зеленом стекле газона – быть может, красный велосипед с тремя желтыми колесами – превратилась в изделие Фаберже, а колесики искрились яшмой. Мне вспомнились игрушки дочери, которые я увидел на лужайке, возвратившись из больницы. Они сияли напоследок тем же преломленным светом.

Солдаты по-прежнему опережали меня, но Георг и Поль Матье отстали. Они ковыряли подошвы ботинок, прислонившись к заиндевевшим заборчикам. Я успел понять, почему перекрыли шоссе от Мэйнарда к Майами. Дорогу перегородил ровный колючий ковер – стеклянные и кварцевые иглы до шести дюймов длиной отражали цветные переливы листвы. Иглы порвали подошвы и мне, вынудив перебраться на обочину, к месту, где более солидная изгородь обозначила территорию стоящего вдалеке особняка.

За спиной взвизгнула сирена: виденная нами недавно полицейская машина проскочила по дороге, давя кристаллы тяжелыми колесами. Через двадцать ярдов у нее заглох мотор, и капитан полиции выскочил наружу. Сердито прикрикнув, он махнул мне: назад! Сплетающиеся над головой кроны уже слились в желтый световой тоннель.

– Назад! Идет новая волна!

Капитан бросился за убежавшими на сто ярдов вперед солдатами. Под его сапогами хрустел хрустальный ковер.

Я, не понимая, почему меня гонят из зоны, чуть задержался у машины. Лес заметно переменился, словно с неба опустились преждевременные сумерки. Стеклянные чехлы, окутавшие растения, потускнели, потеряли прозрачность, а кристальный пол под ногами напитался серостью, превратив иглы в базальтовые шипы. Светящийся балдахин погас. Сквозь деревья, затеняя блестки на газонах, надвинулась тусклая янтарная мгла.

С ней пришел резкий холод. Я обогнул машину и двинулся по дороге. Поль Матье с солдатом, закрывая лица ладонями, уже скрывались за поворотом, но мне ледяной воздух преградил дорогу, как стена холодильника. Я поднял ворот легкого костюма и отступил к машине, подумывая, не укрыться ли в ней. Холод углублялся, окатывая лицо ацетоновой моросью, и руки, казалось, стали хрупкими, лишились плоти. Откуда-то донесся крик капитана, кто-то со всех ног бежал между деревьями из серого льда.

По правую сторону дороги темнота полностью объяла лес, скрыв очертания деревьев, а потом вдруг перекинулась на дорогу. Защипало глаза – я сморгнул кристаллики льда, наросшие на глазных яблоках. Повсюду, ускоряя процесс кристаллизации, ложилась тяжелая изморозь. Шипы на дороге дотянулись уже до фута в высоту – словно иглы большого дикобраза, а сетка между деревьями стала гуще и более матовой, настоящие стволы затерялись в ней пестрыми нитями. Сплетение листвы образовало сплошной мозаичный покров, кристальные фрагменты утолщались и накладывались друг на друга. Мне впервые представилось, словно воочию, как весь лес смерзается в огромный цветной глетчер, в котором застреваю и я.

Окна и черный корпус машины уже покрылись похожей на лед пленкой. Я хотел открыть дверцу и включить печку, но стоило коснуться дверной ручки, как пальцы обожгло холодом.

– Вы, там! Сюда, быстро!

Голос гулко разнесся по дорожке за моей спиной. В густеющей морозной тьме я разглядел машущего из-под колоннады особняка капитана. Лужайка, разделявшая нас, принадлежала как будто не столь темной зоне. На ней еще переливались по траве яркие искры, и белые карнизы четко пропечатались на темном фоне – весь участок выглядел островом в окне урагана.

Я бросился по дорожке к дому и с облегчением ощутил, что воздух здесь градусов на десять теплее. Солнце лоскутьями пробивалось сквозь листву. Добравшись до крыльца, я стал искать капитана полиции, но тот успел убежать. Не зная, гнаться ли за ним, я разглядывал медленно наступающую по лужайке стену тьмы, в которой тонула блистающая листва. Машина капитана уже скрылась под толстым слоем ледяной корки, ветровое стекло расцвело тысячью геральдических лилий.

Заметив, что безопасная зона сдвигается к лесу, я поспешно обошел дом и оказался в бывшем огороде, где на три фута над землей изысканной декоративной скульптурой поднималась остекленевшая зелень. Дальше снова начинался лес, но я в него не пошел, потому что светлое пятно замедлило движение и развернулось вспять, а я старался держаться в его центре. Вокруг меня образовалось подобие пещеры: с самоцветными колонами, вырастающими из призрачной мглы наподобие морских водорослей, с застывшими во времени фонтанами хрустальной осоки.

Еще час я беспомощно носился по лесу, утратив чувство направления – лишь бы держаться между стенами безопасной зоны, благодетельным торнадо шествовавшей среди деревьев. Наконец странный смерч схлынул, и сквозь стеклянный полог просочился бледный свет, одевший все вокруг радужными ореолами. Лес снова заиграл радугой, из драгоценных гротов лилось густое алое сияние. Я пошел по узкой дорожке, которая привела к большому белому зданию, возведенному, как классический бельведер, на возвышении среди леса. Преображенное хрустальным инеем, строение выглядело подлинным осколком Версаля или Фонтенбло – под широкой крышей теснились резные пилястры и лепные фризы. Поднявшись на это здание, я должен был увидеть далекие башни-водокачки Мэйнарда или хотя бы извилистое русло реки.

Дорога сузилась, огибая подъем к павильону, и все же плотная кварцевая изморозь на ней была предпочтительнее ощетинившегося хрустальными клыками газона. Вдруг я наткнулся на самоцветную лодочку, прочно засевшую в дорожном покрытии, – бирюзовый причальный канат связывал ее с обочиной. Только теперь стало ясно, что иду я по поверхности небольшого рукава реки. Под толстой коркой еще тек слабый ручеек воды, и наверное, только это последнее движение не позволяло ручью прорасти теми же экзотическими шипами, которыми ощетинился лес.

Я задержался у лодки, чтобы ощупать громадные топазы и аметисты, которыми обросли борта, и тут уродливое четвероногое создание, полускрытое под поверхностью, проломило корку. Обрывки кристаллической решетки, облепив его морду и плечи, дрожали прозрачной кирасой. Челюсти беззвучно хватали воздух, кривые ноги переступали в неуклюжих попытках унести существо хоть на несколько футов от неглубокого, понемногу наполнявшегося водой отпечатка тела. Инкрустированный драгоценными камнями аллигатор походил на зверя из сказочного бестиария. Когда он снова бросился на меня, я лягнул его по носу, разбросав забившие пасть кристаллы.

Оставив животное снова утопать в каменном льду, я выбрался на берег и захромал по траве к зданию, к сказочным башенкам, возвышавшимся над деревьями. Дыхание у меня срывалось, силы были на исходе, но странное предчувствие таило надежду и невнятную тоску Адама, приближающегося к забытым вратам запретного рая.

Из верхнего окна за мной наблюдал бородач в белом костюме, с кобурой под мышкой.

Теперь, после того как ученые всего мира имели множество возможностей наблюдать эффект Хаббла, установилось общепринятое мнение относительно его причин и немногочисленных способов временно противостоять его действию. Я в своем беге сквозь фантасмагорический лес по необходимости открыл главное средство – постоянно и быстро двигаться, – но и до сих пор полагаю, что сказалась некая ускоренная генетическая мутация, пусть даже действию эффекта подверглись и неодушевленные объекты, такие как машины и металлические изгороди. Впрочем, сейчас даже лысенковцы поневоле признают объяснение, предложенное сотрудниками института Хаббла: что неупорядоченные перемены в нашем мире есть отражение процессов в дальнем космосе – процессов огромного масштаба, наблюдавшихся впервые в спирали Андромеды.

Нам известно, что причиной трансформации было время – «мидасово прикосновение времени», как писал Чарльз Марканд. Недавнее открытие антиматерии предполагает концепцию антивремени в качестве четвертого аспекта этого отрицательно заряженного континуума. Столкновение частиц с античастицами не только уничтожает их физическую сущность, но и ведет к взаимоуничтожению временных векторов, которые вычитаются из общего запаса мирового времени. Случайные разряды этого типа, запущенные возникновением в космосе антигалактики, привели к уменьшению запаса времени, доступного материи нашей Солнечной системы.

Точно так же, как перенасыщенный раствор разряжается в массу кристаллов, перенасыщение материи в континууме сократившегося времени влечет ее возникновение в параллельных пространственных матрицах. По мере того как «утекает» все больше времени, происходит процесс перенасыщения – исходные атомы и молекулы, стремясь упрочить опору своего существования, порождают пространственные копии самих себя, вещество, не имеющее массы. Процесс этот теоретически бесконечен; каждый атом может породить бесконечное число своих копий и наполнить собой вселенную, одновременно лишив ее времени и породив макрокосмический нуль, не снившийся Платону и Демокриту в самых диких мечтах.

Лежа на вышитой стеклом честерфилдовской кушетке одной из верхних спален, я слушал резкий, прерывающийся голос бородача, пытавшегося кое-как все это мне объяснить. Он по-прежнему стоял у открытого окна, поглядывая на лужайку и кристаллический поток с вмерзающими в него лодкой и аллигатором. Когда разбитые стекла затягивались, он заново пробивал их прикладом дробовика. Узкая кайма бородки придавала его наружности нечто лихорадочное, загнанное, и это впечатление подчеркивалось белой изморозью, образовавшейся на плечах и лацканах костюма. Он почему-то обращался ко мне как к старому другу.

– Очевидно, Б… это произошло много лет назад. Вспомните кристаллическую природу вирусов – их нельзя назвать ни живыми, ни неживыми, они иммунны к действию времени. – он обмел рукой подоконник, и с его ладони стекла на пол горсть стеклянной гальки. – Скоро мы с вами, как и весь мир, уподобимся им. Ни живые, ни мертвые!

Он прервался, чтобы поднять дробовик, – темные глаза его шарили между деревьями.

– Надо двигаться, – объявил бородач, отходя от окна. – Когда вы в последний раз видели капитана Шелли?

– Полицейского? – Я с трудом сел, ноги скользили по полу. Видимо, несколько оконных стекол разлетелись вдребезги, и осколки, расплавившись, залили ковер. Его персидский орнамент колыхался под стеклом, как пол благовонного бассейна из «Тысячи и одной ночи». – Когда мы бросились искать вертолет. Почему вы его боитесь?

– Он мстителен, – коротко ответил бородач, – и хитер, как свинья.

Мы спустились по хрустальной лестнице. Все в этом доме было покрыто тем же стеклянным чехлом, пронизанным изысканными кривыми и спиралями. Резная мебель Луи XV в просторном вестибюле преобразилась в полупрозрачные леденцы, и их бесчисленные отражения гигантскими химерами мерцали на стенах резного стекла. Мы уже скрывались среди деревьев, когда мой спутник взволнованно вскрикнул, обращаясь не столько ко мне, сколько к лесу:

– Наше время на исходе, Б… время на исходе!

Капитан полиции разыскивал его. Я так и не разобрал, кто за кем гонялся и в чем была причина вражды. Я назвался бородачу, но он не потрудился представиться. Догадываюсь, что, сидя рядом со мной на палубе, он ощутил искорку родства между нами, а был он из тех, кто вкладывает в каждую случайную встречу все дружеские или враждебные чувства. О себе он ничего не рассказал. Пристроив дробовик на локте, он быстро продвигался по окаменевшему ручью. Каждое его движение было точным и обдуманным, я же кое-как хромал следом. Временами нам попадались вплавившиеся в корку моторные катера или окаменевшие аллигаторы – эти, приподнявшись, немо скалились на нас, и тогда их хрустальная кожа переливалась тысячами призм цветного стекла.

Повсюду сияла та же фантастическая световая аура, преображавшая и выделявшая каждый предмет. Лес стал бесконечным лабиринтом стеклянных пещер, запечатанных от остального мира – если в мире еще остались не затронутые ею места, – освещенных подземными светочами, горящими сквозь камень.

– Нельзя ли вернуться в Мэйнард? – крикнул я в спину спутнику, и мой голос гулко отдался под сводами. – Мы уходим все глубже в лес.

– Город отрезан, дорогой мой Б… но не волнуйтесь, в свое время я вас туда выведу. – он ловко перепрыгнул трещину в поверхности ручья. Под массой растворяющихся кристаллов по каналу сочилась струйка жидкости.

Несколько часов я следовал по лесу за этим странным человеком в белой одежде и с безумно сосредоточенным взглядом – порой мы ходили кругами, словно мой спутник знакомился с топографией мира самоцветных сумерек. Когда я присаживался отдохнуть на окаменевший ствол или смахивал кристаллы, нараставшие на подошвах ботинок, – несмотря на непрерывное движение, воздух оставался ледяным, а тени все ширились, обступая нас, – он нетерпеливо поглядывал на меня, словно обдумывая, не бросить ли в лесу.

Наконец мы выбрались на край небольшой поляны, с трех сторон опоясанной растрескавшимся пляшущим покровом речной излучины, над которой остроконечной крышей толкал открывшееся среди крон небо летний домик. От единственного шпиля прозрачной вуалью тянулись к лесу тонкие полупрозрачные нити, накрывшие стеклянный сад и хрустальный дом бледным мраморным полотнищем-саваном. Впечатление как нарочно усиливал узор на окнах, похожий на резные надписи могильных плит.

Предостерегающе махнув рукой, мой спутник приблизился к краю сада, подняв на изготовку дробовик. Он перебегал от дерева к дереву, настороженно замирал, высматривая движение, и по-кошачьи легко ступал по застывшей реке. Высоко над ним распростер крылья стеклянный балдахин – золотой ореол медленно изгибался в предвечернем свете, от миниатюрного солнца волнами расходились круги по ауре.

– Марканд!

Выстрел прогремел над поляной и эхом отдался от стеклянных деревьев. Светловолосый капитан бежал от дома с револьвером в руке. От его второго выстрела гирлянды испанского мха вокруг меня осыпались стенами зеркального павильона. Бородач, спрыгнув с веранды, зайцем метнулся через реку, низко пригибаясь к каждой неровности на поверхности.

Все случилось так быстро, что я опешил, застыв на опушке. В ушах еще гремели выстрелы. Я искал глазами скрывшегося в лесу спутника, но тут остановившийся на веранде капитан пистолетом поманил меня к себе.

– Подойдите!

Когда я нерешительно приблизился, он сошел со ступеней и с подозрением уставился на меня.

– Что вы здесь делаете? Разве вы не с экскурсией?

Я объяснил, как попал в ловушку после крушения вертолета.

– Вы не могли бы вывести меня к армейскому посту? Я целый день блуждаю по лесу.

Он угрюмо насупился.

– Армия далеко. Лес все время меняется. – капитан махнул рукой в сторону реки. – А что Марканд? Где вы с ним встретились?

– Бородатый? Он укрывался в доме у реки. Зачем вы в него стреляли? Разве он преступник?

Шелли, помедлив, кивнул. В этом движении мелькнула уклончивость.

– Он хуже. Сумасшедший. Совершенно рехнулся. – Капитан шагнул на крыльцо, очевидно решив, что выбираться из леса я должен сам. – Осторожнее там, неизвестно, что еще выкинет лес. Не переставайте двигаться, но смотрите, не потеряйтесь!

– Минуту! – крикнул я ему вслед. – Нельзя ли мне здесь отдохнуть? И нет ли у вас карты?

– Карты? Что теперь толку с карты? – Когда я бессильно уронил руки, он задумался. – Хорошо, зайдите на пять минут.

Видно было, как он силой выскребает из себя подобие гуманности.

Летний домик состоял из одной круглой комнаты и маленькой кухни за ней. Окна были закрыты тяжелыми ставнями, запечатанными теперь кристаллическим панцирем, так что свет проникал внутрь лишь через дверь.

Шелли вложил револьвер в кобуру и бережно повернул дверную ручку. Сквозь заиндевелые стеклянные панели смутно виднелась кровать, украденная, по-видимому, в соседнем особняке. На столбиках ее балдахина играли и дудели в трубы золоченые купидоны, а углы поддерживали четыре обнаженные кариатиды из черного дерева.

– Миссис Шелли, – понизив голос, предупредил капитан, – не совсем здорова.

Минуту мы не могли оторвать глаз от женщины, лежащей на пышной атласной перине, натягивая иссохшей рукой шелковое стеганое покрывало. Сперва она показалась мне старой, может быть, матерью капитана, но скоро я понял, что больная едва вышла из детства – навряд ли ей исполнилось двадцать. Длинные платиновые волосы белой шалью лежали у нее на плечах, узкое лицо с высокими скулами было обращено к свету. Когда-то, вероятно, она обладала хрупкой красотой фарфоровой статуэтки, но иссохшая кожа и гаснущий свет полузакрытых глаз преждевременно состарили ее, напомнив мне жену в последние минуты перед смертью.

– Шелли, – слабо прошуршал ее голос в янтарной полутьме, – Шелли, мне опять холодно. Ты не мог бы развести огонь?

– Дерево не горит, Эмеральда. Все превратилось в стекло. – Капитан стоял в ногах кровати, держа фуражку в руке, и заботливо всматривался в нее, словно охранял. – Вот что я тебе принес. Это поможет.

Он наклонился, что-то пряча от меня, и рассыпал по покрывалу горсть-другую красных и голубых камней. Большие и малые рубины и сапфиры источали в скудном свете горячечный жар.

– Шелли, спасибо тебе…

Свободная рука девушки потянулась к камням. Детское личико стало почти хищным от жадности. Захватив горсть, она поднесла самоцветы к горлу и прижала к коже, оставив на ней пятна – словно отпечатки пальцев. Прикосновение камней как будто оживило ее, и девушка слабо пошевелилась, сбросив несколько драгоценностей на пол.

– В кого ты стрелял, Шелли? – спросила она чуть погодя. – От шума у меня голова разболелась.

– Всего лишь в аллигатора, Эмеральда. Здесь водятся такие хитрые аллигаторы, их приходится остерегаться. Ты теперь отдохни.

– Только, Шелли, мне нужно еще, ты сегодня мало принес…

Пальцы ее когтями зашарили по покрывалу. Потом девушка отвернулась и, кажется, заснула, а камни скарабеями остались лежать на белой груди. Капитан Шелли подтолкнул меня и увел в кухню. Комнатушка была почти пуста, только на холодной плите стоял отключенный холодильник. Шелли, открыв дверцу, принялся выкладывать на его полки оставшиеся камни – они вишнями раскатились среди полудюжины консервных банок. Эмалевые стенки холодильника, как и всю кухню, покрывала легкая изморозь, но внутрь она не пробралась.

– Кто она? – спросил я, когда Шелли стал вскрывать банку. – Не лучше ли вам вывести ее отсюда?

Шелли ответил загадочным взглядом. Можно было подумать, будто он что-то скрывает, он даже на миг отвел голубые глаза.

– Она – моя жена. – он зачем-то подчеркнул это слово. – Эмеральда. Ей здесь безопаснее, пока я не подпускаю Марканда.

– Почему он хочет ей зла? Мне он показался вполне нормальным.

– Он маньяк! – с неожиданной силой произнес Шелли. – Он полгода провел в смирительной рубашке. Он хочет утащить Эмеральду в свой безумный дом на болотах.

И, словно припомнив, он добавил:

– Она была замужем за Маркандом.

Пока мы вилками ели холодную тушенку прямо из банки, он рассказывал о странном меланхоличном архитекторе – Чарльзе Фостере Марканде. Тот спроектировал несколько крупнейших в Майами отелей, но два года назад работа ему вдруг опротивела. Марканд, подкупив ее родителей, женился на Эмеральде, с которой всего час-другой как познакомился в парке развлечений, и увлек ее в уродливое строение, которое он возвел на болоте среди акул и аллигаторов. По словам Шелли, он после брачной церемонии ни разу не заговорил с женой и не позволял ей ни покинуть дом, ни встречаться с людьми, кроме слепого слуги-негра. Похоже, что он видел в жене некую прерафаэлитскую грезу, а дом представлялся ему клеткой, в которой он запер заблудший дух своей фантазии. Когда девушка при помощи Шелли наконец сбежала, Марканд взбесился и добровольно сдался в сумасшедший дом. Теперь он возвратился и думал только о том, как бы вернуть Эмеральду в свой дом на болотах, а Шелли, может быть, даже искренне, был убежден, что виной неизлечимой болезни Эмеральды – присутствие мрачного маньяка.

В сумерках я оставил этих двоих, забаррикадировавшихся в белом склепе летнего дома, и двинулся в сторону реки, до которой, по словам Шелли, было полмили, в надежде выйти по ней к Мэйнарду. Оставалась надежда, что армия оцепила границы пораженной зоны, и солдаты, пройдя по моим следам, смогут выручить капитана и его умирающую жену.

Негостеприимность Шелли меня не удивила. Капитан выгнал меня в лес как приманку, в уверенности, что Марканд сразу же захочет узнать известия о бывшей жене. Пробираясь по темным хрустальным гротам, я ловил звук его шагов, но стеклянные чехлы деревьев пели и потрескивали на тысячу голосов – лес стал остывать с наступлением темноты. В просветы листвы я видел огромную расколотую чашу луны. Стеклянные стены вокруг отражали звезды огоньками мириадов светлячков.

К этому времени я заметил, что и моя одежда мерцает в темноте – тонкий иней на ткани ловил звездный свет. Циферблат моих часов пророс шипами, стрелки вмерзли в медальон из лунного камня.

К полуночи я вышел к реке – к потоку замерзшего газа, какой парит в туманностях Млечного Пути. Мне пришлось сойти с него, когда на поверхности открылись гигантские расщелины, и к Мэйнарду я вышел с окраины мимо передвижной лаборатории министерства сельского хозяйства. Трейлер, как и столы, и брошенное оборудование, покрылся густым инеем, а ветки в центрифуге снова расцвели блистающими самоцветами. Я подобрал забытый шлем, превратившийся в стеклянного дикобраза, и пробил им окно трейлера.

Белые крыши городских домов мерцали погребальными храмами некрополя, карнизы украсились бесчисленными шпилями и гаргульями, а между ними через улицы перекинулись кружевные арки. Морозный ветер гулял по дорожкам, на которых уже до пояса выросла чаща шипов, и брошенные автомобили утопали в ней, как покрытые броней ящеры в иле древнего океана.

Преображение шло все быстрее. Ноги мои облачились в огромные кристальные шлепанцы. Длинные шипы на подошвах позволяли ступать по мостовой, но и они вот-вот угрожали срастись с ее шипами и приковать меня к земле.

Последний вход в город был запечатан лесом и зарослями на дороге. Я захромал обратно на запад в надежде вернуться к капитану Шелли и наткнулся на чистый участок мостовой под разбитым окном ювелирного магазина. Грабитель разбросал по улице кольца с изумрудами и рубинами, броши и подвески с топазами и множество отдельных камней и технических алмазов – их россыпь холодно блестела под звездами.

Остановившись среди каменьев, я заметил, что кристаллы, наросшие на подошвах, плавятся и растворяются, как сосульки на внезапной жаре. Корка отваливалась кусками и без следа таяла в воздухе.

Теперь я понял, зачем капитан Шелли носил жене драгоценности и почему та хватала их с такой жадностью. Какие-то оптические или электромагнитные особенности камней, фокусировавших в себе свет, вызывали одновременно сжатие времени, и разряды света на их поверхности обращали вспять процесс кристаллизации. Быть может, этот дар времени и объясняет вечную притягательность драгоценных камней, а также барочной архитектуры и живописи? Затейливые медальоны и картуши, занимающие больше пространства, чем им бы причиталось, захватывают заодно и лишнее время, внушая ту уверенность в бессмертии, что ощущается в соборе Святого Петра или во дворце Нимфенбург. С другой стороны, архитектура двадцатого века с ее простыми прямоугольными фасадами, порождение чисто евклидова пространства-времени, – это архитектура Нового Света, уверенно смотрящего в будущее и безразличного к мукам смертности, терзавшим старую Европу.

Я поспешно опустился на колени и набил карманы камнями, насыпал их за пазуху и в манжеты. Я прислонился спиной к витрине, сидя на полукруге гладкой мостовой – в миниатюрном патио, окруженном призрачным садом кристаллов. Гладкие грани самоцветов, прижимаясь к холодной коже, как будто согревали меня, и через несколько минут я погрузился в тяжелый усталый сон.

Проснулся я в ослепительном солнечном свете, среди радужных храмов, брызгавших в позолоченный воздух сиянием преломленных лучей. Заслонив глаза, я откинулся на спину, вглядываясь в золотую черепицу крыш, как бы выложенную тысячами цветных камней, – я видел такое в храмовом квартале Бангкока.

Меня грубо встряхнули за плечо. Попытавшись сесть, я обнаружил, что чистый полукруг мостовой пропал, и тело мое распростерто на ложе из шипов. Быстрее всего они нарастали у входа в магазин – правая рука моя скрылась под массой игл-кристаллов, сраставшихся поверх кожи и доходивших уже почти до плеча. Перчатка из морозных призм не давала поднять руки, пальцы очерчивал радужный ореол.

Паника помогла мне приподняться на колени, и тогда я увидел бородача в белом костюме, присевшего у меня за спиной с дробовиком в руках.

– Марканд! – Я с криком приподнял самоцветную руку. – Бога ради!

Мой вскрик отвлек его от наблюдения за светящейся улицей. Сияние преобразило узкое лицо Марканда с маленькими живыми глазами, засыпало пестрой рябью его кожу и проявило яркие сине-лиловые тона бороды. Костюм его излучал тысячи спектральных полос.

Едва он повернулся ко мне, грохнул выстрел, и стеклянный покров двери распался инеем кристаллов. Марканд съежился за моей спиной, потом затащил меня внутрь через витрину. Когда ударил следующий выстрел, мы уже спотыкались о разграбленные прилавки: дверь сейфа осталась нараспашку, металлические денежные ящики валялись под ногами. Марканд захлопнул дверцу и принялся сгребать немногие завалявшиеся на полу камни.

Запихав их в мои пустые карманы, он через окно вытолкнул меня в переулок за магазином, а оттуда – на соседнюю улочку, преображенную воздушной сеткой кристаллов в тоннель багровых и алых тонов. Мы остановились у первого поворота. Марканд махнул на лес, искрившийся пятьюдесятью ярдами дальше.

– Беги, беги! В лес, больше некуда!

Он прикладом подтолкнул меня вперед. На затворе его ружья уже скопилась серебристая изморозь, превратив его в средневековый кремневый замок. Я беспомощно шевельнул плечом. Самоцветные шипы искрились на солнце роем цветных светлячков.

– Рука, Марканд! Уже до плеча дошло!

– Беги – другого спасения нет! – Его сияющее лицо гневно замигало. – Камни попусту не трать, они не вечны.

Усилием воли переставляя ноги, я бросился к лесу и вступил в первую световую пещеру. Рукой я вращал, как неуклюжим пропеллером, и чувствовал, что кристаллы постепенно отступают. Мне повезло очень скоро выйти на приток реки, и я сломя голову помчался по окаменевшему руслу.

Не помню уже, сколько часов или дней я метался по лесу – чувство времени мне отказало. Стоило остановиться хоть на минуту, хрустальный воротник сковывал шею и плечи, и потому я час за часом метался между деревьями, и только совсем обессилев, валился на стеклянный берег. Тогда я прижимал к лицу драгоценные камни, срывавшие с него стеклянный чехол. Но сила их иссякала, грани тускнели, и камни превращались в грубые куски кремнезема.

В темноте я, вращая руками, пробежал мимо дома, где капитан Шелли стерег умирающую жену, и услышал, как он выстрелил в меня с веранды.

Наконец под вечер, когда над лесом сгущались рубиновые сумерки, я вышел на поляну, с которой лились на деревья звуки органа. Посреди ее маленькая церковь – золотой шпиль горел среди деревьев.

Вскинув самоцветную руку, я оттянул дубовую дверь и вошел. Надо мной, отраженное витражами, лилось на алтарь ослепительное сияние. Ловя волны музыки, я прислонился к ограде алтаря и протянул руку к золотому кресту, усыпанному рубинами и изумрудами. Нарост тотчас соскользнул с ладони коркой подтаявшего льда. Из моей руки, освобожденной от кристаллов, хлынул свет – словно открыли закупоренный фонтан.

Священник взглянул на меня из-за органа, не прекращая твердой рукой извлекать из труб могучую мелодию, которая, переливаясь бесчисленными обертонами, взмывала за окна, к расколотому солнцу.

Жизнь, как купол из разноцветного стекла, пятнает чистое сияние вечности.

Я провел с ним неделю – за это время растворились последние кристальные занозы в тканях моей руки. Целыми днями я стоял рядом с ним на коленях, простирая руку к звучащим над нами Палестрине и Баху. Когда смеркалось, когда солнце тысячами осколков осыпалось в ночь на западе, он прерывал игру и вставал на крыльце, всматриваясь в призрачные деревья.

Я запомнил его как доктора Томаса – этого священника капитан Шелли подвозил к причалу. Его узкое лицо мыслителя и спокойный взгляд, безмятежностью спорящий с нервными движениями рук, как спокойствие больного спорит со сжигающей его лихорадкой, маячили передо мной во время скудного ужина, который мы съедали на табуретке рядом с алтарем, укрывшись от холодного, бальзамирующего ветра за каменьями креста. Поначалу я думал, что он видит в моем спасении пример божественного вмешательства, и выражал подобающую благодарность. Он только загадочно улыбался.

Я не пытаюсь угадать, зачем он вернулся. Но теперь его церковь попала в окружение хрустальных занавесей и стояла словно в сердце ледникового грота.

Как-то поутру он подобрал тыкавшуюся в церковное крыльцо слепую змею с самоцветами вместо глаз и на руках отнес ее на алтарь. И проводил сухой улыбкой, когда она, вернув себе зрение, бесшумно скользнула под скамьи для молящихся.

В другой раз я, проснувшись на рассвете, застал его за одинокой евхаристией. Он немного смутился и за завтраком доверительно поведал мне: «Вы, может быть, удивляетесь моим поступкам, но сейчас как будто самое время испытать действенность святынь».

Он кивнул на преломленный свет, вливавшийся в цветные стекла окон, преображая витражные сцены из Писания в абстрактные картины ошеломительной красоты.

– Вам это может показаться ересью, но плоть Христова здесь с нами повсюду – в каждой призме, в каждой радуге, в десяти тысячах граней солнца. – Он поднял тонкую, одетую светом руку. – И видите ли, я боюсь, что церковь, как и этот символ, – здесь он указал на крест, – могла пережить себя.

Я не находил ответа.

– Простите… может быть, если вы уйдете отсюда…

– Нет! – настаивал он, раздосадованный моей непонятливостью. – Как вы не понимаете? Раньше я был настоящим отступником – знал, что Бог есть, но не умел в него верить. А теперь, – он с горечью рассмеялся, – события оказались сильнее меня.

Он жестом поманил меня через неф на открытое крыльцо и указал на сложившийся из хрустальных лучей купол, сиявший над лесом алмазами и кристаллами, как крепостная башня. В нем кое-где застыли почти неподвижные птицы с распростертыми крыльями – золотые иволги и красные макао в лужицах яркого света. Полосы цветов рябью растекались по лесу – блики тающего оперения, сливаясь, окружали нас бесчисленными кругами волн. Перекрывающиеся арки висели в воздухе как обетные ниши в городе соборов. Повсюду вокруг я без счета видел мелких птах, бабочек, насекомых, вливающих свои миниатюрные тела в корону леса. Он взял меня за плечо.

– Здесь, в лесу, все преображается и просветляется в последнем браке времени с пространством.

Под конец, когда мы стояли бок о бок перед алтарем, лицом к обратившемуся в стеклянную колоннаду проходу, убежденность его, как видно, поколебалась. Едва ли не в панике смотрел он, как клавиши органа покрываются пятнами инея, словно монетками из порванного кошелька. Я не сомневался, что он ищет пути для бегства.

Наконец, собравшись с духом, он сорвал с алтаря крест и, втиснув его мне в руку, с внезапной яростью, порожденной абсолютной уверенностью, грубо выпихнул на крыльцо, развернул к одному из смыкавшихся сводов.

– Туда. Убирайтесь! Ищите реку!

Я медлил, потому что тяжелый скипетр оттягивал мне руку, но он свирепо заорал:

– Скажите, что я приказал его забрать!

В последний раз я видел его стоящим, раскинув руки между смыкающимися стенами, в позе сияющих птиц; глаза его полнились чудом и облегчением, а первые круги света уже расходились от воздетых ладоней.

Я пробирался к реке, сгибаясь под тяжестью золотого креста, как Симон Киринеянин с рисунка в средневековом манускрипте.

Крест еще укрывал меня, когда я добрался до летнего домика капитана Шелли. Дверь стояла настежь, и сквозь нее я увидел кровать в центре огромного кристалла – в его заиндевевших глубинах, как на дне волшебного пруда, лежали рядом Эмеральда и ее муж. Глаза капитана были закрыты, а нежные лепестки кроваво-красной розы распускались из дыры в груди подобно изысканному морскому анемону. Рядом безмятежно спала Эмеральда – невидимое движение сердца одевало тело слабым янтарным свечением, бледным призраком жизни.

Что-то блеснуло в сумерках у меня за спиной. Обернувшись, я увидел бриллиантовую химеру – человека со сверкающими руками и грудью, устремившегося между деревьев, и вихрь частиц за его плечами. Я съежился, прикрываясь крестом, но бегущий скрылся столь же внезапно, как появился – нырнул в какой-то кристальный склеп. Светящийся след уже угасал, когда морозный воздух донес до меня эхо его голоса – слова жалобы, изукрашенной и расцвеченной, как все в этом преображенном мире.

– Эмеральда!.. Эмеральда!..

* * *

Здесь, на тихом острове Пуэрто-Рико, в саду британского посольства, столько месяцев спустя, странные события в том фантасмагорическом лесу отдалились на дюжину миров. Но в действительности от меня до Флориды всего тысяча миль по прямой, как летит птица – следовало бы сказать, грифон, – а на расстоянии втрое большем образовались уже три фокусные зоны. Мне иногда попадаются сообщения, что, если скорость их распространения сохранится, к концу следующего десятилетия они займут треть земной поверхности, и десятки мировых столиц окаменеют под слоями призматических кристаллов, как уже окаменел Майами – репортеры называют покинутый курорт городом тысячи церковных шпилей, подобных собору Святого Иоанна Крестителя.

Сказать по правде, эти пророчества мало меня волнуют. Для меня очевидно, что эффект Хаббла порожден не только физическими причинами. Вывалившись из леса прямо на армейский пост в десяти милях от Мэйнарда, все еще сжимая в руках золотой крест, хотя со встречи с бессильным фантомом былого Чарльза Марканда прошло два дня, я твердо решил никогда не возвращаться в Эверглейдс. До смешного извращенная логика привела к тому, что я попал не в герои, а под трибунал по обвинению в мародерстве. Золотой крест лишился драгоценных украшений, и напрасно я доказывал, что исчезнувшие камни стали платой за мою жизнь. Наконец, меня под предлогом дипломатической неприкосновенности передали вашингтонскому посольству, но тщетно я добивался, чтобы патруль, вооружившись драгоценными крестами, вошел в лес и попытался спасти священника и Марканда. Меня, не слушая протестов, отправили приходить в себя в Сан-Хуан.

Начальство поставило целью отгородить меня от всего, что могло бы напомнить пережитое, – возможно, во мне почуяли мелкие, но существенные перемены. Но каждую ночь, освещая полуночное небо серебряным канделябром, надо мной проходит спутник «Эхо» – разбитый трещинами. И я уверен, что солнце тоже затронуто – на закате, когда его диск пригашен красной пылью, на нем отчетливо просматривается сеть – гигантская решетка, которая рано или поздно опрокинется на планеты и звезды и остановит их движение.

Теперь я знаю, что вернусь в Эверглейдс. Пример отважного отступника, снабдившего меня крестом, показывает, как велика награда, ожидающая в том застывшем лесу. Там, в Эверглейдсе, у нас на глазах происходит преображение живого и неживого, и за отказ от телесной и временной идентичности нам даруют бессмертие. Мы, какими бы неверующими ни были в этом мире, волей-неволей станем апостолами преломленного солнца.

И потому, окончательно поправившись и вернувшись в Вашингтон, я не упущу возможности снова посетить Флориду с одной из многочисленных экспедиций. Устроить побег будет нетрудно, и тогда я вернусь в одинокую церковь волшебного мира, где в окаменевшем лесу летают фантастические птицы, на берегах кристальных рек геральдическими саламандрами сверкают самоцветные аллигаторы и ночами среди деревьев носится просветленный человек, чьи руки сливаются в золотые колеса, а голова сияет короной ауры.

1963